Реальность

Холодно. Промозгло. Темно. Над головой висят черные, низкие тучи. Идет жуткий, холодный, пробирающий до костей дождь. Он стоит стеной, бьет наотмашь по щекам, вымачивает до нитки. Ветер сметает волосы, отросшие пряди застилают глаза. Вода стекает по лицу, бежит вниз по телу, проникает под плотную одежду. Солнце, наверное, уже поднялось, потому что титаны, пусть сонные и медлительные, но двигаются. Вот только не видно ни зги. Складывается ощущение, что над головой разверзся сам Ад. Будто сверху не синее и высокое небо, а знакомое до боли темное нечто в гроте-пещере Подземного города. Ривай передергивает плечами, встряхивает плащом за спиной. Ткань тяжелая, темно-темно-зеленая, крылья на ней поблекли из-за влаги и налипшей грязи. Лошадь бежит тяжело, оскальзывается на весенней распутице. Тропу до ближайшего полуразрушенного замка за стенами окатило водой так, что от самой тропы осталось одно лишь направление. Отряд месит ногами своих лошадей грязь. Обозы отстают, кони не вывозят. Колеса вязнут в земле, да так, что треть всего груза они уже успели потерять. Поворачивать назад слишком поздно. Вот заносит еще одну повозку. Ребята, сидящие в ней, с клинками наголо, что-то кричат, машут руками. Стреляют тросами, пытаются выпрыгнуть на ходу, чтобы не попасть под обломки и колеса. Анкеры бесцельно режут воздух, летят пару-тройку десятков метров — и, не найдя даже хилого деревца, чтобы зацепиться, ложатся в грязь. Тросы некоторых ребят путаются, они начинают их сматывать турбиной — и, сцепленные намертво вместе, выпадают из телеги. Скорость не маленькая, лошади рвут жилы в галопе. За этими несчастными никто не возвращается. Сзади слышится рев очередного титана, а после — хруст костей и иступленные, на грани различимого, крики. Строй идет дальше. Не задерживается, чтобы удержать отстающих. Если ты отстал — ты слишком слаб, чтобы продолжать двигаться. Шанс выжить есть, но он критично мал. Никто еще не возвращался после такого. Повозку все же заносит, колеса натужно скрипят, рессоры воют от натуги — а потом обрывается один из ремней, скрепляющих не только груз, но и всю конструкцию в целом. Небольшой овраг, параллельно которому они и двигались, стал еще большей могилой, чем изначально являлся. Телега легла грудой дерева и искореженного металла, стальные пластины, до этого согнутые, а теперь ничем не удерживаемые, с призрачным гулом-шелестом расправили свои концы. Лошади, что была правой в упряжке, не повезло. Острый конец железки врезался в ее тело сходу, наскоком, пробивая грудину. Несчастное животное взвизгнуло, взвилось вверх в безуспешной попытке уйти — а после повалилось в сторону, левее, валя своего соседа с ног. Другая лошадь не удержала равновесие, споткнулась, обламывая тонкие ноги в долгом падении. Со дна оврага раздался ужасающий вой насмерть раненого животного. Чаинка приглушенно запыхтела, задергала чувствительными ушами. Кобыла вымокла до нитки, ее шерсть склеилась от грязи, пота и дождя. И Ривай не мог сделать ничего для нее. Он даже не был уверен, что они вернутся. А потом впереди мелькнула знакомая до боли спина, гордо несущая на широких плечах зеленый крылатый плащ — и мужчина тихо выдохнул. Живой. Еще живой. Строй летел дальше, и дальше, и еще дальше. Они теряли людей, теряли лошадей, повозки. Всё теряли — и все равно рвались вперед. Эрвин несся на своем жеребце дальше, не оглядываясь и не думая сворачивать. Такой стойкости мог позавидовать кто угодно. На горизонте появился новый титан. Шустрее предыдущих, метров десять на вскидку. Скорее всего, девиант. Ривай подобрался всем телом, пальцы знакомым до боли жестом сомкнулись на крючках-затворах. До этой твари метров пятьдесят. Рука командора вскинута в жесте поворота. Ривай смотрит — и видит сигнальный пистолет. Грустно усмехается, лицо перекашивает в какой-то неестественной гримасе. Не выстрелит. Так и происходит. Кажется, даже слышен щелчок затвора — а залпа нет. Отсырел порох. Да и даже если бы выстрелил — дождь разом бы смел зеленый дым. Ситуации хуже нарочно не придумаешь. Сзади сломя голову бегут его люди, люди его Человека. И никто, ни один из них не знает, что нужно свернуть. Что командор решил поменять маршрут. Просто в один момент те, кто нагонят их предполагаемый отряд, наткнутся на пустоту — и останутся на изнаночной стороне истории, забытые всеми и каждым, кроме, разве что, своих знакомых и семей. Почти обреченные. Стиснув зубы, до хруста, так, что челюсть свело, Ривай осаживает кобылу. Чаинка сбивается с шага, металл трензеля бьет бедную лошадь по зубам, впивается в рот до боли. Она призрачно всхрапывает, болезненно сгибая шею так, что морда почти касается грудных мышц. Пена у рта окрашивается красным, капает вниз и смешивается с грязью. И Ривай чувствует себя последней тварью, потому что лошадь не виновата ни в чем. Лишь только в том, что ему нужно сбавить темп. Копыта взбивают грязь, главный отряд во главе с Эрвином скрывается в туманной дымке. Ривай знает, что с Ним все будет хорошо. Потому что каждый разведчик, оказавшийся рядом, будет готов отдать жизнь за своего командора. Задача Ривая — сохранить как можно больше этих разведчиков, которые могли бы полечь у ног Эрвина в борьбе с обезумевшей природой и титанами. Сзади слышится хлюпающий цокот копыт, перекрикиваются отстающие. Мужчина прислушивается к шуму — и чувствует, что он далеко не обычен. Что-то произошло. Сплюнув и грязно выругавшись, Ривай набирает скользкие от воды и крови поводья короче, подбивает кобылу с места в карьер, несется сквозь дождь и туман — и чувствует, как следом за ним летит свора страхов и грехов, надежд и смертей. Он сам как чертова Смерть. Чаинка хрипит, наверное, она не переживет этот день. Внутри что-то булькает на каждом вздохе. Жидкость в легких. Такое бывает у лошадей, что бегут слишком долго. Бегут, несутся как сам ветер, а потом падают замертво, просто потому, что их ресурс исчерпал себя. Просто потому, что глупые люди загоняют их до смерти, взбивают крутые бока в пену и понукают до самого крайнего момента, лишь вынимая стремена, чтобы выскользнуть из седла в нужную секунду. Крики становятся отчетливее. Вот слева кто-то истошно завизжал женским голосом, что оборвался слишком резко. Вот слышен зычный выкрик — а после задушенный кровью хрип. Титаны добрались до отстающих. Ривай вскакивает в седле, опирается сначала коленями, а потом ступнями. Балансирует, опасно накренившись вперед, отдав поводья и даже не следя за собственной лошадью. Вынимает с лязгом клинки, сталь влажно блестит за пеленой дождя. Справа чувствует титана. Чувствует не как обычные люди, а на уровне инстинктов, чего-то, что больше приличествует животному, а не человеку. Крутит телом, изгибается, подготавливает себя к короткому полету. Вскидывает руку с тросом-анкером, нажимает на спусковой крючок — и смотрит, как гарпун летит в сторону предполагаемой угрозы. Чутье его не обманывает, трос впивается в груду плоти и мышц, натягивается, звенит от напряжения, почти поет звуком рвущейся, деформирующейся стали. Перед глазами встает выражение дикого ужаса в глазах проткнутой насквозь лошади, что везла ту повозку. Чаинка летит вперед, а Ривая дергает с нее, как пушинку, вышвыривает из седла, уносит в воздух, поднимает чуть вверх с помощью турбины, мотает из стороны в сторону, как штандарт на сильном ветру. Плащ за спиной тормозит, отягчает, придает еще большего веса, чем есть на самом деле. Мужчина свободной рукой сбивает застежку-фибулу — и ткань зеленым ворохом опадает где-то далеко за спиной. Он летит долго, так долго, что не успевает. Хруст чужих костей на огромных зубах отдается набатом в голове. Этот кто-то, кто сейчас умирает — важен. Безумно важен для него. Титан медлителен, но поразительно силен. Его руки сжимают небольшое тельце, давят, выжимая последние соки. Лапы у твари длинные, не пропорциональные, но развитые. Не такие, как у большинства титанов. Он странный. Где-то на дне души холодеет от осознания. Анкер натужно тянется, газа остается немного. Загривок близко, совсем немного осталось, буквально пару метров. Боковое зрение вовремя реагирует на вторую руку титана, которую он взметнул в воздух. Как от мухи отмахнулся. Ривай летит вниз, нельзя тратить много газа. Анкер удачно зацепился за бок твари. Мужчина вырезает крепление из плоти, лицо обдает вонючим паром и таким жаром, что, кажется, кожа сваривается в мгновение. Падение продолжается, теперь уже без надежды взлететь вверх. До земли метров семь. В последний момент Ривай успевает не человеческим движением извернуться, податься бедрами вверх и выстрелить анкером. Видит, как трос цепляется за впалую грудь титана — и отжимает сцепление привода, выпуская газ на турбину. Подлетает вверх, чуть не мазнув по земле всем своим телом. Летит несколько секунд, вверх и вверх, пролетая мимо груди титана— вырезает анкер, плашмя мажет клинками по коже. Не смотрит на жар и отвратительный запах. Силы турбины хватает, чтобы долететь до плеча, уцепиться за него клинком, буквально вогнать меч по рукоятку, чудом удержавшись на твари. Титан воет, мечется из стороны в сторону, мотает косматой башкой — но Ривай держится. Потому что обязан. Хотя бы самому себе. Подтягивается на рукояти привода, мышцы рук гудят от напряжения. Отщелкивает сегменты левого клинка, берет новое лезвие. Ставит ноги удобнее, чтобы нанести устойчивый удар. Рубит от плеча, замахиваясь со всей доступной силой. Лезвие входит глубоко, чиркает по кости титана, из-за чего удар отдается тупой болью в запястье. Тварь в последний раз дергается — и замирает уже навсегда. Даже не слетев с плеча, Ривай чувствует, как начинает распадаться тело, испуская пар. Последнее, что успевает мужчина — это подхватить то, что осталось от солдата в руке титана. Разжалась она очень кстати, позволяя разглядеть окровавленный уголок зеленого плаща. Туша с грохотом падает — и все внезапно стихает. Словно звуки обрубили острым ножом. У тела на его руках нет нижней половины, оно легкое и какое-то странно-расслабленное. Такими могут быть лишь отдающие Богам Стен душу. Мужчина кладет несчастного на землю, хочет хоть в лицо взглянуть — не запомнит, но лишний раз успокоит совесть — но отчего-то не может. Руки дрожат. Сплюнув на землю, зачесав одним слитным жестом волосы назад, чтобы не мешали видеть, переворачивает разведчика. Губы слегка подрагивают от холода, наверняка снова покрылись коркой от укусов и синеватой каймой. Лицо он узнает сразу. Ханджи. Очки, дурацкий засаленный хвост и чуть приоткрытые в немом стоне губы. Ривай низко сипит, тянет руку к чужому лицу, чтобы хоть глаза закрыть — и тут же отдергивает ее, как только женщина на мгновение приходит в себя. Смотрит привычным, добрым до приторности и лукавым до дурости взглядом — и из-за этого что-то внутри обрывается. - Рива-ай... Слова тянутся густой дегтярной смолой. Дыхание на мгновение пресекается, а сердце частит, частит безбожно и страшно. Чужая рука ложится на скулу, оглаживает выступающую косточку, призрачно касается уголка глаз, а после бессильно опадает вниз. Глаза женщины на мгновение дергаются в последнем взгляде. Что в нем — Ривай боится анализировать. Но точно не страх. Скорее, смирение. Только Ханджи могла умереть вот так. Немо и беспощадно. Мужчина в ее крови. Она запятнала белые штаны и рубаху, даже в кожаную куртку успела впитаться. И это все, что осталось от боевой подруги. Рядом, в паре метров, он находит Моблита. Он еще дергается, хотя его правый бок разворочен до ужаса. Даже в этой темени Ривай может разглядеть белеющие остовы костей. Он хрипит что-то невнятное. Про Ханджи. Про титана. Про обоз. В какой-то момент замечает тело своего капитана — и плачет. Как ребенок, потерявший что-то безмерно дорогое сердцу. Все внутри рвется от этой картины. - Ривай... И этот тоже. Зовет так, будто Ривай сам Бог. Будто он придет, уничтожит всех титанов и подарит жизнь каждому, кто погиб на этой беспощадной войне. Будто он тот самый человек, что может спасти каждого. Моблит смотрит пронзительно и пытливо, даже то, что глаза застилают слезы и предсмертная пелена не сглаживают остроту его взгляда. Не получив ответа, будто решив что-то для себя, сдается. Ложится подле капитана, сжимает ее останки в своих неуклюжих объятиях. И Ривай готов поклясться, что в этот момент его единственное желание — это не видеть ничего. Слишком личное. Клинок шелестит, рассекает воздух — и Моблит замирает поломанной куклой рядом со своей женщиной. Скорее всего, на его лице отражено немое непринятие всего. Ривай еще раз ругается, но на этот раз устало и изнеможденно. Лучше так, чем если бы он умирал еще долгое время от потери крови. Их осталось лишь покрыть плащом, хоронить времени нет. Совсем нет. Следующим он находит Майка. Уже затихшего, но на удивление целого. Лицо только выражает мучительную, адскую боль. Видимо, его сдавило, как в тисках, пальцами титана, ведь мощная до этого грудь будто просела внутрь. Мертвые глаза смотрят укоризненно. И в них читаются те же слова: - Ривай... Да что тут творится? Почему? Какого черта он видит все это? Сил остается только на то, чтобы смежить старому другу веки. Пусть покоятся в мире. Мужчина обыскивает оставшееся от обоза. Ищет выживших, но находит мертвецов. Ривай подносит руку ко рту, брезгливо отирая кровь о штанину. Свистит. Ответа нет, Чаинка не несется ему на встречу. Свистит еще раз, дольше и пронзительнее. И снова мертвая, гробовая тишина. Вот слышится цокот копыт. Но он чужой, незнакомый. На его зов приносится другая лошадь. Эта гнедая и высокая, с растрепанной паклей черных волос. Смотрит грустными глазами — и Ривай осознает, что потерял еще и коня. Чаинку жалко чуть ли не до слез, эта кобыла была лучшей. Самой лучшей лошадью. Он тайно, украдкой, таскал ей яблоки и сахар, угощал сухарями и галетами. Выводил в поля и даже покупал за свой оклад личные вещи. Заботился так, как можно заботиться о собственном ребенке. И осознавать, что этот ребенок где-то погиб, лежит сейчас остывающим телом на грязной земле — хуже всего на свете. Но делать нечего. Он должен вернуться в строй, раз спасти никого не удалось. В голове всплывают старые воспоминания. Когда-то давно, в самый первый раз, он точно так же отделился. А потом потерял самое родное, что только можно было потерять. Семью. Осознание приходит резко, отдает в голову болью. Криком. Он дергает гнедую за повод, вскакивает в седло — и несется, мчится, в надежде успеть. Боясь опоздать. Пахнет влагой. Кровью. Развороченной землей. И титанами. Теперь даже можно понять, как Майк их определяет. Точнее, определял. Все увиденные сегодня смерти еще не успели отложиться в голове. Он еще не успел оплакать ни одного. Душа пока что пуста. Но даже в этой пустоте боль отдается гулко и сильно, так, что хочется умереть. Но сейчас нельзя. Его ждет Эрвин. Если, конечно, выжил. Ривай ругается еще более грязно, отчаянно и сипло. Вбивает шпоры в бока гнедой. Кобыла натужно ржет, закусывает удила и прибавляет, прибавляет темп, почти несется над землей. Быстрая. Но Чаинка была быстрее. Мужчина отчаянно боится не успеть, как уже случилось однажды. Поэтому рвет жилы, но двигает уставшую лошадь вперед и вперед. Наверное, сбивает гнедые бока в кровь и пену, слишком уж жестоко обращаясь с несчастным животным. Дождь встает плотной стеной, так, что видно лишь ближайшие пять-десять метров. Он почти в пустоте, летит сквозь тьму и холод. Как если бы уже умер и переплывал реку загробного мира. Звуков нет, мир вне поля видимости вымер. Только слышно что-то странное, будто далеко-далеко кричат. В какой-то момент гнедая спотыкается. Видимо, наступает на незаметную в пелене дождя преграду. На чью-то оторванную руку или ногу. Или на все тело сразу, чего уж греха таить, такое возможно. Ривай чувствует падение — и успевает вынуть ноги из стремян в последний момент, буквально выскользнуть из-под лошади. Они еще какое-то расстояние катятся кубарем под откос. Кобыла затихает почти сразу, только последний раз дергаются в конвульсиях переломанные ноги. На это смотреть жутко. Ривай обдирает плечи и спину, кажется, рубашка рвется. Лопатки безумно саднит, так, будто кожу сняли ножом до мышц и мяса. Колено, и до этого дающее осложнения, взрывается фейерверком боли. Он не сможет встать. Руки выпускают УПМ, оно просто выскальзывает из окровавленных пальцев. Тело путается в чем-то липком и влажном, а еще до одури тяжелом. Зеленом, насколько успевают рассмотреть глаза. Совсем рядом слышится приглушенный рык. Стон. Слишком человеческий, чтобы принадлежать титану. Слишком знакомый. Нужно вставать, он не имеет права лежать сейчас. Избитое и покалеченное тело дергается. Раз, другой, третий. Руки сжимаются в кулаки, подтягивают ближе рукоятки с клинками. Лицо горит, Ривай хорошо так проехался им по земле. Правая часть онемела до жути, так, что не чувствуется совсем. Он слаб и немощен, тело предает и предает. Снова и снова. А потом глаза цепляются за липнущую к телу зеленую ткань — и все внутри холодеет. Это их штандарт. Он нагнал главный отряд. Точнее, нагнал то, что было им. Какой же он дурак. Глаза ищут фигуру твари — и находят. Здоровый, все пятнадцать метров. Возвышающийся над ним, несуразной букашкой из рода людей. Занятый чем-то в своих руках. Будто по чьему-то странному велению, прибывают силы. Ривай поднимается на колени, а после, пошатываясь, на ноги. Руки подрагивают, корпус ведет по направлению ветра и дождя. Он чувствует себя странно-сильным, таким, как если бы ему нужно было свернуть шею всему миру. Перед глазами мелькают знакомые крылья на зеленом плаще. Он дергает головой вверх — внутри все холодеет. Титан не сжимает руку, еще нет, и только поэтому мужчина может узнать знакомый белокурый затылок. Эрвин. Глубоко внутри зарождается рычание. Настолько глухое и животное, настолько инстинктивное, что, будь тут кто из людей, в этом существе не узнали бы Ривая никогда. Потому что сейчас в нем говорит не Ривай, а Аккерман. В нем говорит кровь предков, кровь бесконечных поколений до и после него самого. И они дают ему всю свою силу. Потому что знают, что потерять своего Человека — это почти как умереть, только хуже. Анкер впивается в бицепс твари, трос дергает вверх. Ривай подается всем своим существом навстречу ветру, которых хлещет наотмашь по лицу. Глаза слезятся, но он даже не думает смежить веки. Потому что пока он следит за выбритым затылком своего командора — его Человек жив. Обязан быть жив. Девиант вскидывает руку, из-за чего трос визжит, натягивается — и обрывается. Обрывается резко, рывком, Ривай падает вниз бесконтрольно и быстро, буквально провалившись. Инстинкты взвывают — и мужчина вскидывает руку вправо, лезвием плашмя. Клинок вспарывает плотную кожу титана, цепляется за жгуты мышц и застревает, впиваясь намертво. Запястье и руку до плеча дергает так, что, кажется, у обычного человека она должна была бы отвалиться. Аккерман балансирует на грани, держась едва-едва. Титан подносит руку с Эрвином к пасти. Ривай извивается, упирается ногами в гладкую кожу — и оскальзывается, не в силах найти уступ для толчка. Чувствует себя рыбой, выброшенной на жуткий сухой берег. А тем временем титан даже не думает останавливаться. Не защищается, будто единственная его цель — это сожрать командора. Сожрать Эрвина. Ривай рычит и тянется вверх, его обдает паром из открывшейся раны. Клинок опасно дрожит, а после выскальзывает. Мужчина прыгает, рискованно и безрассудно. На свою же удачу, цепляется самыми кончиками пальцев за странный выступ. Может, еще одна мышца на теле твари-убийцы. Все тянется долго и медленно. И от этого очень, очень плохо. Он забирается на плечо только тогда, когда Эрвин уже почти на зубах титана. Глаза прикрыты, прическа разметалась, длинные пряди спадали неаккуратным ежиком на высокий лоб. Но он жив. Почти цел, разве что, по виду, пара ребер сломана. Не беда, они и из худших ситуаций выбирались. Ведь так? Ривай подбирается к затылку, достает клинок дрожащей рукой. Одну часть привода он потерял, осталась только левая. Клинки кончились, есть лишь иззубренный да поломанный еще в самом начале, на титане Ханджи. И он кидается вниз с отчаянием смертника, впивается в точку на затылке. Но перед этим слышит хруст костей и знакомый до дрожи стон. Тварь вздрагивает, дергает руками — и Эрвин выпадает из ослабевшей хватки исполина. Ривай кидается вниз, за Ним, чувствуя жуткую пустоту. Только приземлившись, пролетев кубарем еще пару десятков метров, он осознает нечто важное. Эрвин погиб. Командор лежит совсем рядом, в паре метров. И Ривай ползет к нему на локтях, потому что ноги поломаны и вывернуты под неестественным углом. Ползет, берет в грязные ладони скуластое лицо — и видит стеклянный блеск мертвых глаз. Губы Эрвина чуть приоткрыты в последнем вздохе, на них блестит кровь. Грудь продавлена вовнутрь. Даже не дрожит в попытке получить кислород. Осознание тугое, время словно замедлилось. Все внутри обрывается, все перестает иметь смысл. Будь Эрвин жив — Ривай даже с переломанными ногами тащил бы его на себе к лесу, где можно было бы укрыться. Нашел бы лошадь, довез бы их двоих до Стен. Они выжили бы, он бы поклялся в этом. А сейчас все резко потеряло смысл. Душа кричит и мечется, рвется диким зверем. И Ривай не отказывает себе в удовольствии завыть вслух, срывая голос. *** - Ривай! Очнись, Ривай! Аккерман мечется в сонном бреду, сжимает пальцы на руке до хруста, так, что, кажется, вывихнул. И кричит. Страшно и хрипло, как может кричать человек, потерявший все. Глаза плотно зажмурены, редкие ресницы склеены в стрелки слезами. Он весь напряжен, как тетива лука, как трос-анкер УПМ. Мутные со сна глаза приоткрываются, мечутся в ужасе — и находят чужое лицо. Руки тут же отпускают плечи, хватаются уже за лицо и притягивают ближе. Ривай вьется вокруг родного тела, прижимается плотно всем собой. И дрожит, как если бы до этого провел весь день на морозе. - Эрвин... Его голос глухой и потерянный. В нем запредельное страдание смешано с облегчением. Признал. Убедился во всем. В том, что его Человек жив. В том, что он рядом и все еще держит их двоих на плаву. - Я здесь, Ривай. Это просто сон. Я реален. Эти слова успокаивают обоих. Потому что каждый из них знает, что другому может привидеться в грезах. Потому что каждый из них реален.