Дитя луны

Они называли ее чокнутой. Ее волосы всегда были в беспорядке, а мешковатая одежда доставала почти до колен, порванная в нескольких местах. Темные круги под глазами говорили о хронической бессоннице, губы всегда были покусанными и опухшими, будто она не давала им заживать, прежде чем прикусывала до крови снова и снова. Ее можно было бы называть очаровательной, если бы не потухший взгляд, устремленный в пустоту, и совершенно равнодушное выражение лица. Никто не решался заговорить с ней, потому что слишком силен еще был в их памяти образ ее прежней. Улыбка, способная осветить весь мир, и русые волосы, забранные в высокий хвост. Душа, не ведающая злобы и зависти, жестокости и корысти. Она навсегда изменилась в тот день, когда ее сломали. Лилит все глубже погружалась в себя, утопая в воспоминаниях, намеренно причиняя себе боль, проигрывая их одно за другим. День, когда они пришли за ее семьей, стал татуировкой на задворках ее разума. Подобно заевшей пластинке, которую было невозможно починить. Мама. Отец. Дафна. Беатрис. Уилл. Все умирали у нее на глазах вот уже второй год, не давая пошатнувшемуся рассудку отдохнуть и восстановиться. Мама кричала ей бежать, отчаянно закрывая кроватку с девочками, истекая кровью рядом с трупом отца. Уилл вырывался из рук Лилит, порываясь к маме, хотя уже ничем не мог ей помочь. Его вопль все еще эхом отдавался у нее в ушах день за днем, сводя с ума, напоминая о том, что она не смогла его защитить. – Поцелованная дьяволом, – пробормотал кто-то совсем рядом, и ангелы вокруг взбудораженно зашептались, выражая согласие. Голоса казались слабым шумом на заднем плане, будто кто-то крутил кассету на низком звуке. Они не пробивались сквозь туман, плотным облаком окутывающий рассудок Лилит. Было уже за полдень, солнце клонилось к закату и мягким блеском освещало черные как смоль волосы девушки. Они развевались на теплом ветру, закручиваясь на концах, подобно клубку змей. Лилит прикрыла глаза, с благодарностью принимая ночь, что потихоньку вступала в свои права. Одиночество стало ее лучшим другом после смерти родных, а темнота позволяла затеряться, забыть на время, что все произошедшее не было просто дурным сновидением. Деревья слегка покачивались, изредка роняя зеленую листву, которую безжалостно топтали студенты академии. Растения полукругом выстроились перед образовательным учреждением, высокими кронами упираясь в небосвод и скрывая от невооруженного глаза массивы старинного здания в готическом стиле. Статуи горгулий по обеим сторонам от входа что-то на повышенных тонах обсуждали с группой студентов, столпившихся со стаканчиками кофе в руках, и активно жестикулировали. Лилит рассеянно наблюдала, как до того темные окна общежитий стали по очереди загораться, освещенные изнутри светом факелов. Она сидела на гладком камне в стороне от тусующихся вместе подростков, их светловолосые макушки тряслись, пока звонкий смех эхом разносился по округе. Ее голые ступни медленно коснулись земли, трава приятно щекотала холодную кожу. Ноги сами понесли девушку в сторону академии, пока желудок громким урчанием напоминал о необходимости перекусить. Несмотря на поздний час, некоторые профессора все еще сидели за рядами столов, тянущихся от двери до дальней стены. Пар незримыми струйками вырывался из только разлитого по кружкам чая. Мраморный камин стоял незатопленным, установившаяся жара устранила необходимость в нем. Лилит осторожно приблизилась, с тоской глядя на резные фигурки, выстроенные по периметру камина: Уилл любил играть с ними. Память подкинула очередное воспоминание, и она блаженно зажмурилась, возвращаясь на несколько лет назад в прошлое: – Совсем скоро я тоже поступлю в академию и смогу поставить здесь свою фигурку, – его губы разошлись в широкой улыбке, и он выглядел так забавно, потому что ему не хватало переднего зуба. – Ты можешь оставить ее и раньше, мы никому не скажем, – прошептала Лилит ему на ухо, озорно блестя глазами. Уилл восторженно запищал, и сестра прикрыла ему рот ладонью, посмеиваясь. – Мы на людях, веди себя прилично. Тишину нарушил звук стула, с протяжным скрипом выдвинутый из-за стола. Директриса с собранными в строгий низкий пучок волосами и в костюме, наверняка доставшемся ей еще от прабабушки, осторожно поднялась и вытянулась во весь свой внушительный рост. Преподаватели недоуменно переглянулись, с любопытством наблюдая, как черные лодочки на платформе звонко постукивали, неспешно приближаясь к студентке напротив. Испещренная шрамами рука опустилась на плечо девушки, но та даже не заметила, затуманенным взглядом устремившись в цепкие когти минувшего. – Лилит, – позвала директриса, нерешительно тряхнув ее за плечо. Брови той, до кого пытались достучаться, еле заметно нахмурились, будто почуяв неладное, но все еще не прояснились. Повторно имя прозвучало громче и в приличной близости от ее уха, так что она резко вздрогнула, судорожно стряхивая чужую руку с плеча. Обсидиановые глаза метнулись в сторону женщины, опасно поблескивая, а бледные губы поджались, превращая лицо в жестокую маску. Женщина рефлекторно отшатнулась, ей потребовалось несколько секунд, чтобы опомниться и мягко улыбнуться: – Я не собираюсь делать тебе больно. Казалось, она обращалась к воздуху. Лилит с любопытством склонила голову набок, рассеянным взглядом провожая движение губ говорящей. Старинные часы, установленные в дальнем углу столовой, звучно отбили семь часов вечера, но никто не обратил на это внимания, слишком захваченный установившимся напряжением. – Дай... – Что? – директриса сжала руки в замок, сосредоточившись на том, что хотела донести до нее студентка. У Лилит в замешательстве забегали глаза, она отчаянно пыталась вернуть себе способность говорить после двух лет молчания, изредка нарушаемого почти беззвучными рыданиями. – Ему, – нервно облизнув губы, снова попробовала девушка. – Отдай, – ее бледный палец уперся в собственную грудь. – Я... Звон разбившегося бокала отвлек внимание всех в столовой, прежде чем преподаватели как по команде повскакивали с мест и схватились за оружие. Хруст осколков под тяжелыми ботинками предшествовал истошному крику, заставившему каждого члена академии замереть с чувством крови, стынущей в жилах.