прости меня.

Казалось, это был самый обыкновенный день, обречённый закончиться так же непримечательно, как и начался. Проснулась, уткнулась в мерцающий экран, сделала чай. Автоматически, почти не думая, когда же он вернётся. В голове — ватная пустота, и только резким спазмом в виске тело напомнило: антидепрессанты! Она сорвалась с места, торопясь проглотить таблетку, эту крошечную дань за право быть «нормальной». В этот миг в замке щёлкнул ключ. Звук был таким привычным, домашним, и губы сами собой дрогнули в улыбке. Она стояла, глотая горькую пилюлю, и ещё не знала, что это — последняя секунда её старой жизни. — Разденусь, помоюсь, и нам надо серьёзно поговорить, — бросил светловолосый мужчина, её муж, с порога. Он прошёл мимо, не глядя, не дотронувшись, будто она была частью интерьера. И вот в этой маленькой, несчастной головушке всё рухнуло. Мысли, острые и ядовитые, как кинжалы, впивались в сознание, спутывая разум. Хотелось сжаться, исчезнуть, раствориться в потрескавшемся линолеуме, лишь бы не слышать того, что последует. Тем для «серьёзного разговора» было до неприличия мало. Развод. Измена. Работа. А чаще — всё разом, и этот удар добивал наверняка. Она вцепилась в чашку, пытаясь ухватиться за реальность, отогнать прочь чёрные догадки. Может, показалось? Может, это просто скверная шутка? Но из ванной доносился шум воды, безжалостно отсчитывающий последние минуты её спокойствия. Он вышел с мокрыми волосами и сел в кресло, будто на допрос. Взгляд его упорно скользил по стенам, по полу, куда угодно, только не на неё. Эта избегающая позиция была страшнее любого крика. — Знаешь… — он запнулся и наконец поднял на неё глаза. В этих глазах она с ужасом увидела не боль, не сожаление, а лишь тягостную необходимость. — Может, у тебя есть мысли… что я хочу обсудить? — прошептал он. Мир сузился до точки. Руки тряслись так, что она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Глубокий, предательски сбивающийся вдох. — Либо развод, либо измена, либо… всё вместе, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе, отравляя его. — Да. Развод, да, — он сделал паузу, будто давая ей прочувствовать лезвие. — Измены нет. Скорее… вероятность. Появилась другая. Словно по лицу ударили обухом. В глазах потемнело. И тут же, силой воли, вырванной из самых потаённых уголков души, её губы растянулись в улыбке. Широкой, неестественной, до боли напряжённой. Нет, он не должен был видеть! Не должен был понять, что достиг цели и раздробил её вдребезги. Она улыбалась так, что щёки свело судорогой, а глаза, предательски остекленевшие, кричали о невыносимой муке. — Эй, прекрати улыбаться! — резко бросил он, и этой одной фразой перечеркнул три года. Три года надежд, попыток собрать себя по осколкам и выстроить хрупкое счастье. — Я дам денег на жильё. Не хочу, как в прошлый раз, ждать. Хорошо? — Да. Хорошо, — выдавила она из себя, почти не дыша, в отчаянной попытке разглядеть в этом чужом лице того человека, которого полюбила когда-то. — Вопросы есть? Может, что-то интересует? — спросил он с убийственной, будничной небрежностью. — Нет. Вопросов нет. Спасибо, — она отвернулась, потому что больше не могла на него смотреть. Говорить было не о чем. Смысла не было вообще. Надев халат дрожащими, не слушающимися руками, она вышла на балкон. Мир плыл, не имея чётких очертаний. Сигарета, резкая затяжка. Терпкий дым обжёг лёгкие. А что, если шагнуть вперёд? С двенадцатого этажа? Будет ли он рыдать над её разбитым телом? Или просто пожмёт плечами, как избавившись от надоевшей проблемы? «У меня есть та, с которой я бы хотел попробовать» — пронеслось эхом в висках. Больно. До тошноты, до животного ужаса. До острого желания закричать, разорвать эту плёнку фальшивого спокойствия. Но она уже кричала. Полгода назад. Сценарий был известен. Хлопок двери. Она резко обернулась, сердце замерло в идиотской надежде. — Ты тут? — прошептала она в пустоту квартиры. Ответом была гробовая тишина. Он ушёл. Снова бросил её одну, с этой всепоглощающей, липкой болью, с этим дерьмом, которое предстояло расхлёбывать годы. Сделала последнюю затяжку, и слёзы хлынули сами, горячие, солёные, бессильные. Обида подкатила комком к горлу. Хотелось бежать, трясти его, задавать эти дурацкие, жалкие вопросы: «почему?», «за что?», «что во мне не так?». Хотелось валяться в ногах, умолять остаться. Но из пересохшего горла вырывался лишь хрип. Ноги подкосились, и она медленно сползла на холодный пол балкона, обхватив колени. Силы покинули её окончательно. В памяти всплывали обрывки прошлого: смех, объятия, её руки без этих ненавистных шрамов… былая жизнь, которая оказалась миражом. С глубоким, прерывистым вздохом она потянулась за телефоном. Разблокировала. Казалось, надо лишь пережить этот момент, и жизнь снова может наладиться. Но не было больше сил. Ни капли. — Прости… Прости… Прости… — шёпотом, пытаясь усмирить дрожь во всём теле, она говорила в микрофон. — Я так долго пыталась быть нормальной… Я тебя любила. А меня… меня так никто и не полюбил. Прощай. Голосовое ушло. И наступила странная, леденящая ясность. Дрожь в руках прекратилась. Голова стала пустой и светлой. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне и улыбнулась ему — по-настоящему, с облегчением. Да, двенадцатый этаж. Это был приговор. Она придвинула стул, встала на него, глядя в тёмную бездну внизу. Страшно. До дрожи в коленях. Сомнения шептали что-то на последнем краю. — Удачи тебе, мой предатель, — только и произнесла она, делая шаг вперёд, в пустоту, закрывая глаза.