Изнанка

Под лестницей тихо и пусто. А еще — практически непроглядно темно, если не считать далекого тусклого света, падающего из слухового оконца на втором этаже. Это один из самых дальних и мрачных уголков Дома, место, в которое немногие отваживаются приходить — судя по тому, что ни окурков, ни прочего привычного мусора, которого в изобилии наблюдается в других местах, здесь нет. Лишь пауки да мокрая штукатурка. И огромные залежи пыли — кажется, она была здесь с древних времен и появилась раньше самого Дома. Кажется, в нее практически можно зарыться, словно в перину или податливый мох на другой стороне. Горшок даже пытался один раз — но в итоге лишь расчихался и ходил с соплями весь вечер. Горшок сглатывает сухие слезы и забивается под нижние ступени, в самую темноту. Нет, он не плакать сюда пришел — ведь скорбь в этих стенах столь частое явление, что скрывать ее даже как-то неуместно — особенно после того, как Стервятник надел траур по своему умершему брату. Горшку требуется тишина, а здесь она наиболее полная, абсолютная — и это действует в считаные минуты. В стене, покрытой мокрой отслаивающейся штукатуркой, появляется массивная дубовая дверь с железным засовом, который отпирается силой мысли. За ним — теплые и такие родные лиловые сумерки. Он ступает в мягкую траву, вдыхая дурманящую пряную смесь. Черные деревья таинственно покачивают узловатыми ветвями, с тихим звоном шелестя золотыми листьями высоко над головой. В просветах между ними можно заметить последние отблески заката. Уже скоро ночь — а значит, у него совсем мало времени. Его Лес не требует быть Вожаком и оборотнем, как Слепой. Для встречи с ним не нужно выпивать разного рода сомнительные настойки, которые смешивают Табаки с Лордом. Просто он есть — и был всегда, сколько Горшок себя помнит. Он в Доме с шести лет. Он провел в Могильнике больше времени, чем многие до него. Байки Прыгунов он всегда слушал с недоумением: не понимал, отчего же им так трудно. Пауки ставили ему шизофрению и различные маниакальные расстройства, жаловались на его социализацию — не понимая, что ему просто было интереснее в том мире, который видел лишь он… до поры до времени. Он припадает к земле и чуткой рукой опытного следопыта считывает оставленные на мягкой земле метки. Совсем недавно здесь прошел медведь — а значит, правая тропа закрыта: не хотелось бы неприятностей. Еще он находит следы разбойников, которые, по всей видимости, засели где-то неподалеку. Горшок проверяет, на месте ли короткий меч, который всегда при нем в его путешествиях. Знакомые потертые ножны на поясе приятно успокаивают. Он продолжает путь, следуя какому-то звериному чутью; тот, кого он ищет, не оставляет явного следа, но он — след — определенно есть, и Горшок должен во что бы то ни стало его найти. …Князь появился в Доме в позапрошлом году. Горшок тогда и подумать не мог, что они когда-нибудь смогут подружиться. Рослый, крепкий, с острым взглядом светлых глаз и коротким ежиком волос на голове; казалось, его привезли сюда по ошибке вместо того, чтобы отправить в колонию (во всяком случае, зэки по телеку выглядели именно так). Парня тут же окрестили Князем и определили в Четвертую. Горшок так и не понял, что у него за болезнь. Впрочем, несмотря на гоповатый вид, Князь оказался довольно смирным, читай — вежливым. Ни на кого не бычил, помогал колясникам и даже со старшими почти не спорил. Р Первый нарадоваться на него не мог: в кои-то веки приличный человек среди этих оглоедов! Быстро выяснилось, что Князь еще и художник, и его уже через три дня подрядили рисовать какие-то декорации для актового зала. В общем, Горшок довольно долгое время с ним не пересекался. Сам он жил в Третьей, среди Птиц, но считал себя среди них чужим: его никогда особо не тянуло ни к ботанике, ни к занудным песнопениям, которым Папа Стервятник мог предаваться целыми днями, сидя на верхотуре своей стремянки. Но выбирать не приходилось: к Фазанам он так и так бы не пошел, Крыс он презирал (потому что это были пустые показушники, в которых не было ничего от настоящего панка), среди Псов он бы попросту не выжил, ну а Четвертая… В Четвертой жил Волк, который с самого первого дня ему ох, как не понравился. И, увидев его случайно на Изнанке, Горшок понял, почему. И испугался, что Волк попытается заставить его использовать силу Волшебного Леса для того, чтобы свергнуть Слепого и сделать Вожаком его самого. Горшок предпочитал держаться подальше от того, кто так хорошо умел подсматривать чужие сны, и в этом вопросе нахождение в Птичьей стае его вполне устраивало. Все изменилось в одну из ночей, когда Горшок, как часто с ним бывало, возвращался в свою комнату с фонариком, не успев до выключения света (засиделся в клубе анонимных картежников). Вдруг с противоположной стены на него выпрыгнуло чудовище. Точнее, как выпрыгнуло… Конус света от фонарика выхватил из темноты что-то огромное и зеленое, со множеством щупалец и глаз. Быстро поняв, что чудовище не живое, а лишь рисунок на стене, Горшок стал приглядываться и оценил, что работа выполнена здорово — гигантский спрут получился в лучших традициях Говарда Лавкрафта. Обернувшись вправо, он наконец увидел автора картины, который спокойно стоял чуть поодаль с банкой краски и опущенным фонариком в руках. Это был Князь. — Ого! Это все ты нарисовал? — Горшок восхищенно присвистнул. — Ага. — Парень улыбнулся. Он ничуть не стеснялся. — Круто! — Горшок протянул ему руку и назвал свою кличку. — А я тебя немного знаю, — снова улыбнулся Князь. — Волк мне рассказывал. — Да? И что же именно? — с подозрением спросил Горшок. — Ну… Что ты раньше жил с ними в Четвертой и круто играешь на гитаре. Мне кажется, он тебе немного завидует. — Че, правда? — Горшок дико расхохотался. Лихое эхо запрыгало по коридору, перебудив, наверное, всех спящих. — А куда делись твои зубы? — живо поинтересовался Князь, рассматривая его лицо в свете фонарика. — Да так… Когда мне было лет десять, я поспорил с Рексом — ну, со Стервятником — что смогу удержаться на турнике одними зубами. Ну и вот… — А я думал, ты дерешься, — сказал Князь. — Хорошо, что нет! — Ну, вообще-то, немного дерусь, — с этими словами Горшок шутливо ткнул его в плечо кулаком, изображая бокс. Князь тут же включился в игру, и вскоре они оба уже неслись по коридору, игриво молотя друг друга и хохоча во все горло, невзирая на недовольные сонные возгласы из-за открывающихся дверей спален. После той ночи Горшку страсть, как захотелось показать Князю свой мир. Он и думать не мог, что это окажется так просто, и снова — без настоек, таблеток, гипноза и мучительного поста. И, уж, конечно, не мог и представить, что не он окажется проводником. Они сидели под лестницей в одном из дальних закоулков и листали альбом с рисунками Князя, и вдруг, сам того не замечая, Горшок будто бы оказался по другую сторону страницы. Он увидел морской берег и таинственный замок на длинной косе, уходящей в открытое море. Сильный ветер хлестал по щекам, но был теплым; высоко в небе кричали чайки. Князь сидел на песке рядом с ним, поджав под себя ноги. Он довольно улыбался, будто радуясь удавшейся шалости. Горшок словно впервые увидел его глаза: пронзительно-синие, как волны этого моря. — Но как ты… — Горшок захлебнулся в словах чуть ли не впервые в жизни. Он был уверен, что круче него в Доме Ходоков нет, и на секунду стало очень обидно. Но Князь улыбался так открыто, и окружающая действительность так подходила ему и его рисункам, что Горшок тут же оттаял: видать, сама судьба решила так, чтобы они сошлись. — Знаешь, раньше это получалось только во сне, — Князь восторженно оглядывался по сторонам. — Не думал, что и наяву окажусь здесь! — Тогда покажи мне свои любимые места, — Горшок вскочил на ноги и протянул ему руку. — А я покажу свои! С тех пор они пережили множество приключений. Средневековый замок, зачарованный лес, морская бухта, туманные горы — все разворачивалось перед глазами, стоило им только захотеть. Эти места населяли удивительные создания; некоторые из них были добрыми и давали мудрые советы, с иными же приходилось сражаться. Возвращаясь обратно в Дом, друзья не могли поверить в то, что это реальная жизнь; для них жизнью была Изнанка — с ее песнями, тайнами, испытаниями и монстрами. Там они познавали мудрость и взрослели. И казалось, так будет всегда — ну, по крайней мере, до выпуска и, возможно, что и после. Но в одно утро все изменилось. В то утро, когда Князь не проснулся в своей постели. Горшок всегда внутри себя думал, что если кому из них двоих и суждено помереть раньше, то однозначно ему — тощему дохляку, перепробовавшему всю наркоту в Доме. Но никак не Князю, с его-то здоровьем — а ведь он действительно был здоров физически, что бы там ни говорили Пауки. Когда его увезли из Дома, Горшок не мог выдавить ни слова, настолько сильно было потрясение. Первой мыслью было — рвануться на Изнанку, добраться до берега, найти там самую высокую скалу и с разбега прыгнуть головой вниз. И он пошел под их с Князем любимую лестницу, чтобы сделать именно это — но впервые в жизни Лес не принял его. Этого не произошло ни на следующий день, ни послезавтра, ни через неделю. Убитый горем, Горшок бродил по Дому, не видя и не слыша ничего вокруг себя. Его состайники не приставали к нему с разговорами — ведь с тех пор, как Стервятник потерял брата, Птицы приучились к тому, чтобы не лезть в чужое горе. Впрочем, сам Стервятник оказался выше этого и презентовал Горшку бутылку водки с легким ароматом хвои. Он выхлебал ее в одно горло под лестницей, у незримой двери в их с Князем мир, и впервые за много дней смог заснуть без мучительных сновидений. Постепенно Горшок научился успокаиваться. Это было трудно, но иначе было не выжить. Альбом с рисунками друга он убрал подальше — чтобы ненароком не начать проваливаться в прошлое, которое отзывалось острой болью при каждом напоминании. На стенах в коридоре по-прежнему оставались рисунки Князя, их никто не закрашивал — так распорядился Сфинкс. Замки, чудовища, короли и шуты — каждый из них был меткой на пути, сопровождая саму жизнь. Чтобы отвлечься от всего этого, Горшок снова взялся за гитару, и долгие часы спальню Птиц наполняли печальные переборы. Он не знал, что будет делать дальше, и будет ли вообще это «дальше». Близился выпуск, до него оставалось всего каких-то три месяца, и каждый обитатель Дома готовился к нему по-своему. Для себя Горшок решил так: если за это время ничего не изменится, то в последний день он просто спрыгнет — не со скалы, так с крыши. Видимо, эта мысль окончательно примирила его с реальностью, потому что внезапно Лес снова явился ему. Горшок выходит на морской берег и долго идет по жесткому песку, вглядываясь в горизонт. Замок, который они с Князем видели в их первое путешествие сюда, давно обратился в руины и порос мхом и плющом. Время как будто проскочило на пару столетий вперед, и все вокруг стало каким-то старым, коснешься рукой — и вот-вот рассыпется. Или он просто повзрослел за минувшие месяцы, и все теперь кажется иллюзией? Горшок опускается на колени и зачерпывает песок ладонью. Его охватывает какое-то странное чувство правильности происходящего. Неужели он наконец-то нащупал след?! Но куда же он ведет? Горшок поднимается и поворачивается к морю, грустно улыбаясь самому себе. Дурак! Он перерыл весь Лес в поисках следа, который нужно было искать вовсе не там. Он медленно заходит в воду и идет до тех пор, пока она не доходит ему до шеи. След становится все яснее, и сомнений уже не остается: чтобы найти его источник, нужно сделать последний шаг, и теперь — Горшок прекрасно это знает — дороги назад уже точно не будет. Впрочем, что ждет его там? Бессмысленное прозябание с клеймом «болезного» в личном деле? Вовсе не об этом он мечтал. Что ж… Он задерживает дыхание насколько может, и решительно ныряет, раздвигая руками тяжелую водную толщу. Волны смыкаются над головой, образуя непроницаемую стену между привычным уже миром и неизвестностью. Что-то сильное и склизкое вдруг вцепляется ему в ногу, с бешеной скоростью увлекая на дно. Горшок выхватывает меч, пытаясь отбиться, но существо оказывается сильнее и проворнее, ведь оно в своей стихии — а грудь уже разрывается от нехватки кислорода. Перед глазами расплываются радужные круги, а затем — тьма.

***

— Ох и дурак же ты! — восклицает Князь, но его синие глаза смеются. Он снова крепко обнимает друга, и Горшок, яростно вцепившийся в его рубашку, вновь убеждается: нет, не сон. Еще немного — и он перестает дрожать как осиновый лист и стучать зубами и оглядывается по сторонам. — Где это мы? — Судя по всему, где-то в Наружности, — Князь пожимает плечами. — Во всяком случае, я видел неподалеку автобусную остановку. — И куда этот автобус едет? — с подозрением спрашивает Горшок. — Откуда мне знать? Вперед, наверное, — Князь хлопает его по плечу и подхватывает с земли рюкзак. — Что ж, пойдем, попробуем изучить эту местность… — Князь манит его за собой по узкой лесной тропинке. Горшок машинально берет другой рюкзак, все это время лежавший у его ног — будто они только что сделали небольшой привал посреди похода. Он поднимает голову и чувствует сквозь зеленую листву мягкое солнце на своем лице. Он еще не до конца понимает происходящее — но, главное, что его друг здесь, и, кажется, теперь все хорошо — а в остальном они разберутся чуть позже.