Любящее сердце

В кабинете заведующей отделением по обыкновению пронёсся сквозняк, созданный резко, порывисто, стремительно открывшейся — без стука, конечно, — дверью. Однако упрекнуть было некого: сама хозяйка вернулась в свои владения. — Здравствуйте, Геннадий! — Ирина устремила взгляд к раскинувшемуся на диване, укрытому пледом под самый нос мужу и обратилась к нему так, будто это не они сегодняшним утром вместе заходили в двери больницы. — Очень хочется услышать полную историю! Краткое содержание мне уже рассказали. — Ты о чём? — Кривицкий смотрел на неё из-под полуопущенных век, будто власть сна всё ещё была велика. Хотя он оказался здесь не более чем двадцать минут назад. Хотя он не спал. — Я о том, что ты мне сейчас поведаешь, почему я выхожу из операционной и по дороге встречаю Фаину, которая любезно рассказывает мне, что в моём кабинете отдыхает Геннадий Ильич. А отдыхает он там потому, что в ординаторской занято. Но дело не в этом, а в том, что у него прихватило сердечко. — Нет, ну это какая-то утрированная версия, — он «проснулся» и нахмурил брови, мысленно предавая анафеме старшую медсестру — вечную свидетельницу каких-нибудь нежелательных для её глаз и ушей событий. — Просто устал под конец дня, думаю: воспользуюсь служебным и не только служебным положением, поохраняю твой кабинет. — Правдоподобно. Сделаю вид, что поверила, — Павлова махнула рукой, признавая непродуктивность допроса. Кривицкий уже приготовился к переходу на допрос с пристрастием, но отчего-то его ожидания не оправдались. То ли женщина была сегодня доброй, то ли, напротив, — не в настроении. Ирина подошла к дивану и, когда Геннадий приподнялся, села на освободившееся место. Не долго думая, он опустился обратно, укладывая голову к ней на колени и довольно улыбаясь такому по-особенному замечательному варианту подушки. — А может быть, я за тебя волновался? — А чего за меня волноваться? Отволновались уже, — она непонимающе усмехнулась, перебирая пальцами пряди его волос. — Я, как видишь, живее всех живых. И это после пятичасовой операции, на минуточку. — Вот именно, Ир, вижу, — он закатил глаза, чтобы встретиться с её взглядом. — Иду я, значит, по коридору и встречаю Фаину. Надо же, да? И Фаина мне рассказывает, как час назад из первой операционной вышел доктор Куликов. И Фаина слышала, как Куликов кому-то во всех подробностях рассказывал, как Ирине Алексеевне нехорошо во время операции стало. Давление у Ирины Алексеевны поднялось, да? Но Ирина Алексеевна же у нас незаменимая, одна такая на все тринадцать этажей. Поэтому она не ушла и не позвала никого на замену, как все адекватные люди, а самоотверженно закончила свою работу. Да, было такое? Теперь я тебя слушаю. Павлова виновато закусила губу. Или, скорее, разочарованно — оттого, что профессиональные доносчики этого отделения оказались ещё и коллаборационистами и поставляют ценные сведения не ей одной. — Нет, я эту Фаину точно уволю… Кривицкий, подумав о бессмысленности борьбы с неизменным, тоже простил жене этот маленький инцидент. — Как сейчас? — Нормально всё. А ты как? Дай руку, — намереваясь измерить его пульс, Ирина протянула ладонь, ожидая ответного жеста. — Не дам, — он хотел убрать руку на недостижимую дистанцию, но передумал и, обхватив женские пальцы, уложил их к себе на грудь. — У меня, Ира, не нормально. У меня всё хорошо. — Ну и ладно. Хорошо, что хорошо. Мы нашли друг друга, — не желая пререкаться, Павлова заливисто рассмеялась забавному совпадению, семье из двух инвалидов и вездесущей Фаине. Уютное молчание заполнило кабинет особенно приятной в финале рабочего дня тишиной. Но Геннадий, блаженно чувствуя в своих волосах пальцы левой руки Ирины, а на груди — тепло правой, решил, что в дополнение к этому ещё и слышать её голос — лучшее лекарство от утомления. — Слушай, Егорова… А ты знаешь историю про сердце академика Алмазова? — Кого? — она усмехнулась его неожиданной проверке знаний. — Нет, знаешь ли, меня интересует только сердце хирурга Кривицкого. — Ой, какая ты нелюбознательная! — упрекнув супругу в равнодушии, он удобнее устроился на её коленях и с энтузиазмом опытного рассказчика приготовился к длинному монологу. — Слушаю, слушаю, любознательный мой. — Академик Алмазов был выдающимся кардиологом. И в его кабинете, в клинике Первого Ленинградского меда, стояла стеклянная банка с заспиртованным сердцем. Ты что, все студенты знали историю этого экспоната! — Уж простите мне, московской студентке, я не знала. — Не перебивай, когда старшие говорят! — Всё, молчу, — Ирина снова рассмеялась и откинулась на спинку дивана, вытягивая ноги. — Это было в начале пятидесятых годов, когда Алмазов сам был студентом. Тогда в клинику института поступила девушка с подострым септическим эндокардитом. Ты же понимаешь: это и сегодня большой процент летальных исходов, а тогда было и вовсе чем-то из разряда неизлечимого, безнадёжного. Ведущие профессора ходили, осматривали без результатов, водили толпы интернов. И, представляешь, среди этих практикантов нашёлся один гений! — Что же он предложил? — Ирина, уже увлечённая историей, заинтригованная продолжением, внимала каждому слову мужа, следила за отражением каждой мысли и эмоции на лице. — А он не предложил, Егорова. Он влюбился. Павлова в духе нигилизма увела глаза к потолку и цокнула языком. — Зря ты как! Он стал часто наведываться в палату, приносить цветы, шутить, развлекать. А девчонка начала поправляться. — После такой сказки только бы к тебе под бок и проспать до завтра, — женщина и вправду сладко зевнула. — Ты дослушай сначала, скептическая моя! — Геннадий нешуточно возмутился и, когда женская ладонь припечатала его, подскочившего, обратно к коленям, продолжил. — Да, они поженились, родили детей, а на серебряную свадьбу позвали тех врачей, что лечили девушку. Уже через много лет, умирая, она завещала своё сердце Первому меду. Вот так… — Бывает же такое… Фантастика! — изрекла Ирина и Кривицкий догадался, что она по-прежнему сомневалась в истинности трогательной истории настоящего чуда. — Хочешь верь, хочешь не верь, а всё это к тому, что больное сердце лечится только сердцем любящим. Павлова медленно выдохнула. Быть может, он был прав в этой глупой наивности? Прав в этой единственной аксиоме жизни, имеющей неподдельную, неразгаданную, умом не постижимую силу? — Так что ты, Егорова, может, и достала мне сердце, но живу я только потому, что оно знает тебя. Люби меня, пожалуйста. Глядя на него сверху вниз, Ирина не сдержала улыбки. Она была суровой реалисткой, он — безнадёжным романтиком, они — лучшим дуэтом. Конечно, она верила ему. Конечно, она исполнит его просьбу — о том не нужно было и просить. Молча наклонясь, щекоча волосами его лицо, она вместо ответа запечатлела на мужских губах исполненный нежности поцелуй. Если Геннадий и желал получить согласие, то это было его проявлением в высшей степени, в самой честной из всех возможных. Едва они отстранились друг от друга, в кабинет на всех парах ворвалась самая обсуждаемая фигура последнего получаса. Фаина, обнаружив на диване лирически-милую картину, остановилась у двери сконфуженная и тронутая неприятным чувством ревности, колкой несправедливости. — Я… Ой, извините… Ради бога, Ирина Алексеевна, Геннадий Ильич, вы нужны в приёмном. Очень срочно! Глубокий вдох, неторопливый выдох — Павлова прикрыла глаза и улыбнулась в поджатые губы, которые на мгновение дрогнули в чуть заметном истерическом порыве. Кривицкий, продолжая смотреть на старшую медсестру и моргать, оставался лежать на коленях жены. Ему было хорошо.