White girl

В моих пустых карманах горели лишь звёзды, а я не мог согреть твои руки, положив в них хотя бы одну. Они испарялись, как только я ловил их и, обжигая ладони, сжимал, чтобы ненароком не потерять. Я винил себя за то, что не ношу перчатки, хоть какие-то, хоть без пальцев. Ты смеёшься, держишь меня, согреваешь зыбучим холодом и блёстками снежинок в волосах. Дыхание паром отдаёт в ухо и греет шею через пальто. Никто не знал, что будет так холодно. По новостям усталые лица твердили о потеплении. Хотя бы в этой телефонной будке мы можем согреться, совсем близко друг к другу. Ты говоришь маме в трубку, что придёшь в гости только завтра, а потом, когда заканчивается время, выругиваешься. Я смеюсь, ведь ты ставишь мат где попадётся, это глупо. Так же глупо стоять здесь. И дышать мне в шею тоже глупо. А ты словно съел с десяток солнечных лучей, поэтому солнце затмило облаками. А я сонный, морщу нос, когда вижу лучи и закрываюсь запястьями. А потом ты касаешься моих губ и тихо шепчешь им: «Фрэнки, пойдём отсюда». Отсюда, значит подальше от людей, от гремящих машин, от реальности; значит к цветным пластырям на носах и глупостям, с которых смешно до боли в животе, к детским ужастикам и запаху твоего дурацкого фруктового шампуня. Мы бежим так, что из лёгких выбивается весь воздух, экстренно катапультируется, не способный больше терпеть наши тела. Не способный больше терпеть нас неправильных. А сердце бьёт по костям, щекочет крыльями грудь изнутри, как пух щекочет в носу. Ты живёшь один. Тебе совсем не одиноко? Ты пообещал забрать меня, как только я поступлю в мед. Значит, одиноко. И мы будем лежать под одеялом с мыльными пузырями и дельфинами. Я буду носить твои глупые свитеры, а ты — мои футболки. А потом мы спрячемся в шкафу и будем хихикать, рассказывая страшилки, или петь песни о вечности времени и людском мимолётности. Ты опять уходишь, оставляя меня лежать перед телевизором и смотреть дурацкое реалити шоу; за тобой закрывается дверь. Не поверишь, но я знаю, что ты пошёл совсем не попить воды. Мне приходилось много раз видеть, как ты сворачиваешь купюры, «так, из-за нервов», и говоришь, что у тебя просто насморк. А потом я вижу как смазанная кровь рисует картинки на твоём запястье, а зрачки широкие, завораживающие и беглые. И я не скажу и слова. Я делаю вид словно ничего не понимаю, что я маленькие, глупый и наивный. Что я сам не маялся этим. Ты возвращаешься, немного качаешься на тонких ногах, прикрытых широкими джинсами. Ты сильно похудел. Похудел до самых костей, до того, что душа за тобой тащится, ей не хватает места. Глаза стеклянные, я нахожу в них своё отражение, улыбаюсь ему. И ты смеёшься, нависаешь надо мной, целуешь, потом слушаешь стук в груди. Я глажу тебя по голове; говорю, и, кажется, весь воздух из лёгких стал плавящимся металлом и обжигал горло: — Джерард, я знаю. — Прости, - ни капли не дрогнув ответил ты. — Я прощу тебя, даже если ты меня убьёшь. Только не забудь приходить на могилу с цветами и слезящимися щенячьими глазками. — Глупости, — возражал ты, — я ни за что тебя не трону. — Тогда прекращай. — Со следующей недели, ладно? Я молчал. Час, второй, мы просто лежали, а потом ты запел песню о любви, о собачьих слезах, о дружбе. Кристаллики сыпались по щекам. У тебя горячие губы и холодные пальцы, касающиеся моих волос. А ещё очень громкое дыхание. Оно льётся из ушей прямо вниз живота и печётся. Частые болезни ассоциируются с грелками, а грелки с тем самым теплом. - Жарко, - проговорил ты, снимая свитер. На полпути к тому, чтобы он оказался в пыльном углу с остальной одеждой, ты надел его обратно. И опять я понимаю тебя. Понимаю, что ты сорвался. Понимаю, как сложно держать руки подальше от зажигалок и тоненьких подружек-лезвий. И понимаю, что ты не хочешь, чтобы я снова ругался. Ведь это бесполезно. Мы бесполезные. Потерянные. А ты ещё и обдолбанный. А я влюблённый даже в тебя, наркомана.