На общажном балконе

Сяо выходит на балкон, словно тень. Скользит взглядом по знакомой фигуре, и уголки губ чуть дергаются вверх. Итэр снова стоит в куртке нараспашку, опирается локтями на ржавую перегородку, которая того и гляди рухнет вниз, курит тонкие вишневые сигареты и даже не смотрит назад, потому что знает, что это снова Сяо. Потому что кроме них по ночам здесь никого не бывает. Потому что у Сяо хроническая бессонница от скуки, а Итэра мучают кошмары, от которых он не понимает, как избавиться. — Будешь? — привычно предлагает Итэр, и Сяо не отказывается. Принимает сигарету из тонких, израненных пальцев и прикуривает от протянутой зажигалки. Дым приятно оседает в легких. Сяо вновь скользит взглядом по чуть дрожащим пальцам и старается запомнить каждую деталь. Он редко может видеть Итэра без пластырей или бинтов, которыми тот обматывает кисти. Кое-где ранки уже зажили, а где-то виднеется свежая, едва подсохшая кровь. И Сяо не может оторвать взгляд. Итэр ковыряет кожу на пальцах, когда ему плохо. Итэр режет себе костяшки, чтобы не было так пусто и больно внутри. Итэр такой сломленный и уставший от жизни, хотя ему только недавно исполнилось двадцать, и Сяо хотел бы ему помочь, да только не знает как. — Сосед опять привел свою подружку, — бросает Итэр с каким-то отвращением и резко затягивается, глядя пустым взглядом перед собой. Сяо понимающе молчит. Он скользит взглядом выше. Всматривается в уставшее, осунувшееся лицо и думает, что не видел никого прекраснее. У Итэра впалые щеки, темные мешки под глазами от постоянного недосыпа, едва заметные веснушки на шее и потухший, болезненный взгляд, от которого каждый раз выворачивает наизнанку. Сяо не помнит его в прошлом году. Не помнит, каким Итэр был, когда только поступил, но может с уверенностью сказать, что раньше в этих глазах было что-то, кроме бесконечной пустоты и кричащего отчаяния. — Хочешь, можем пойти ко мне, — предлагает Сяо, зная, что Итэр все равно откажется. Ночь, на удивление, теплая. Апрель радует по-странному весенней погодой и легкой надеждой, которая сквозит меж пальцев едва осязаемым ветром. На ногах у Итэра расшнурованные драные кеды, которые он купил в секонде по акции и которые так сильно нравятся Сяо, потому что они дополняют этот неряшливый образ. — Повезло тебе с соседом. Он вообще бывает дома? — усмехается Итэр, но даже не поворачивает голову. Ему плевать на ответ, потому что у него, вероятно, в голове столько мыслей, и ни одна из них не пылает надеждой о том, что все образуется. Итэр увядает с каждым днем все сильнее, а Сяо просто смотрит. Смотрит, сгорает от такой странной и неправильной любви и абсолютно не знает, что ему делать. Как помочь? Может ли он вообще помочь? Они даже не друзья. Сяо не знает, почему Итэр такой. Не знает, почему он режет себе руки, потом небрежно завязывая их бинтами. Не знает, почему в его глазах нет ни капли жизненной энергии. Словно он пуст. Словно… просто мертв внутри. Они курят вместе по ночам, но никто из них не стремится залезть в душу другому. Сяо вообще не уверен, что Итэр помнит хотя бы его имя. Потому что если они пересекаются в институте, то даже не здороваются. — Будешь еще? Сяо отказывается, наивно думая, что если он выкурит одну, вместо двух, то это спасет его от рака легких. Итэр на это усмехается, пожимает плечами и закуривает вновь. Сяо опускает взгляд вниз, смотрит на широкие порезы, тянущиеся от коленки к самой лодыжке, и не может поверить, что Итэр делает их сам. Смотреть на это больно, но и отвести взгляд в сторону — невыносимо. Сяо вновь молчит, когда Итэр докуривает и, бросив пустое «до завтра», выходит с балкона, оставив после себя лишь ощущение пустоты и боли, которое вряд ли можно чем-то заполнить. Сяо чувствует себя соучастником убийства каждый раз, когда они расстаются. Потому что он смотрит на то, как Итэр разрушается, как он режет себя, как морит себя голодом, и Сяо ничего с этим не делает. Не пытается помочь, поговорить. Не делает ничего, за что винит себя снова и снова. А потом на следующую ночь все повторяется вновь.

***

— У меня закончились сигареты, — грустно произносит Итэр, когда Сяо вновь выходит на балкон в одних только тапочках и накинутом пальто. Теплая погода к концу недели сменилась заморозками и, неожиданно, снегом. Сяо смотрит на голые лодыжки Итэра, на его израненные икры и думает о том, насколько же страдает душа Итэра, раз ему приходится делать с собой подобное из раза в раз. — Тут недалеко есть круглосуточный, — тихо бросает Сяо и сует руку в карман, проверяя, есть ли там телефон. — Так двери закрыты. — С другой стороны есть пожарная лестница. Итэр глухо, болезненно смеется, и на потухшем лице на долю мгновения мелькают ямочки, на которых Сяо любовно задерживает взгляд, силясь запомнить каждую деталь. Они идут по коридору молча. Итэр прихрамывает на одну ногу, но не жалуется на боль. Не говорит, что ему тяжело идти. Его пальцы снова перебинтованы, но на лице — пустота. Он не морщится, не прикрывает глаза от болевых вспышек. Ничего. Он словно не чувствует… Мягкие тапки промокают почти сразу, как только Сяо спрыгивает на мокрый асфальт. Крупные снежинки тают, едва касаясь земли и растворяются в лужах, словно их и не было. Итэр плетется рядом. Он не спешит. Смотрит бездумно перед собой, наступает в лужи и даже, кажется, не обращает внимания на то, что утопает своими грязными кедами по самую щиколотку. Сяо вновь смотрит на открытые раны. — Будь аккуратнее. Грязь может попасть на порезы, — говорит он как бы между прочим, на что Итэр лишь усмехается. — Мне плевать, — отвечает он пусто и вдруг резко останавливается, вглядывается глаза в глаза, отчего у Сяо бегут мурашки по коже, и с улыбкой добавляет. — Я бы давно убил себя, если бы мог. — Так почему не убьешь? — тихо спрашивает Сяо, пытаясь унять бешено стучащее сердце, которое сходит с ума от одной только мысли о том, что Итэра может не стать. — Пока что я не настолько отчаялся, чтобы сделать это, — пожимает Итэр плечами и вновь двигается вперед, оставляя ошарашенного Сяо позади.

***

— Мать сказала, что я все выдумал, — с улыбкой говорит Итэр, все так же глядя вперед, в темноту ночного города, а у Сяо внутри все обрывается. Он чувствует почти физическую боль от одной только мысли о том, что матери настолько плевать на то, что ее сын ходит с порезанными руками и ногами, раз она говорит подобное. Сердце скулит отчаянно, а на глазах наворачиваются слезы, но Сяо терпит. Не ради себя — ради Итэра. — Главное, чтобы ты понимал, что это не так. — Я мало что в действительности понимаю, — бросает Итэр и вновь затягивается, прикрывает глаза и выдыхает обжигающий дым перед собой, крепче сжимая сигарету в израненных пальцах. — Ненавижу этот вуз. Ненавижу эту рутину. Ненавижу кошмары, которые снятся мне изо дня в день. Ненавижу эту жизнь, которую я не могу закончить… Сяо не отвечает. Да и что он может ответить? Он никогда не испытывал подобного. Он сам не представляет, каково это, когда каждый день — словно испытание. Когда каждый день — это попытка убедить себя жить дальше. Итэр впервые говорит о том, что его беспокоит. Он стоит совсем близко, касается плечом плеча, и Сяо борется с желанием его крепко обнять. Потому что видеть его таким разбитым больно. Потому что хочется хоть раз увидеть на этом красивом измученном лице искреннюю улыбку. — Не думал сходить к психиатру? Вопрос в лоб, но Сяо не знает, как спросить по-другому. Сяо боится Итэра потерять, и этот страх такой колючий, холодный, сковывающий каждую клетку в болезненные тиски. Но еще больнее от того, что Итэр об этом не догадывается. — Мне страшно, — честно признается Итэр, и по его щеке впервые за эти месяцы бежит слеза. — Я не знаю, чего боюсь сильнее — того, что я болен, или того, что я все выдумал…

***

— Ты припозднился, — почти шепотом говорит Сяо, когда Итэр выходит на балкон почти на час позже обычного. Он выглядит ужасно. Облокачивается грузно на перегородку, свешивается головой вниз и коса его опускается почти до пола, задевает самым кончиком грязный бетон, и Сяо не сдерживает порыв, хватает ее и поднимает обратно, впервые касаясь мягких волос собственными пальцами. — Я не мог остановить кровь, — честно говорит Итэр, и в голосе его слышна вселенская боль и усталость. Сяо этой честности боится. Он весь покрывается мурашками, затягивается почти до мерзкого кашля и пытается подавить в себе животный ужас. — У меня опять нет сигарет, — бросает Итэр, резко выпрямляясь, и Сяо бездумно протягивает ему свою, следит как завороженный за тем, как тот обхватывает фильтр губами, как он прикрывает глаза, втягивает щеки и наслаждается этой губительной дрянью. Взглядом скользит ниже, всматривается в виднеющийся из-под ворота футболки порез и чувствует, как изнутри рвутся глупые признания и мольбы о том, чтобы Итэр позволил себе помочь. Чтобы согласился пойти к врачу, чтобы позволил обработать все раны, чтобы позволил целовать его худое, измученное тело, потому что Сяо только сейчас начинает осознавать, что он может его потерять. Что если Итэру не помочь, его может просто не стать. И от этого страшно так, что немеют руки, а в глазах стоят предательские слезы. — Не смотри на меня так. Я начинаю думать, что тебе на меня не похуй, — шутит Итэр и ловко выхватывает остаток сигареты из цепких пальцев Сяо, вновь затягиваясь. Если бы он только знал, как сильно он важен. Если бы только Сяо мог выдавить из себя хоть слово, а не просто глупо молчать, продолжая смотреть, смотреть, смотреть…

***

— Сяо… Итэр впервые обращается по имени, и Сяо от этого вздрагивает, оборачивается резко и почти пулей срывается с места, тут же оказываясь рядом. Обмякшее тело грузом валится в объятия, повисает на руках, и собственные нервы начинают сдавать окончательно. Итэр едва стоит на ногах. По рукам бежит кровь. Она густыми каплями стекает по пальцам на бетонный пол, впитывается в одежду Сяо, и от этого зрелища сердце словно останавливается. — Идем, — кидает Сяо дрожащим голосом, помогает Итэру встать на ноги, обхватывает за талию, ведет за собой, а сам боится потерять время, хотя раны, вроде бы, не глубокие. — Прости, — шепчет Итэр тихо, и Сяо от этого хочет разрыдаться, потому что это он должен просить прощения. За то, что не помогает. За то, что боится сделать первый шаг. За то, что просто наблюдает за тем, как Итэр разрушает себя. Он делает все быстро, едва справляясь с дрожью в кистях. Несколько раз роняет баночку с перекисью, ругается себе под нос, пока пытается остановить кровь на худых, бледных запястьях, а Итэр сидит так, словно ему не больно. Словно ему не страшно от одной только мысли, что он мог умереть сегодня. Словно ему действительно все равно. — Почему ты не отталкиваешь меня? — пусто спрашивает Итэр, когда Сяо завязывает маленький узелок на кое-как наложенных бинтах. — Почему я должен? — Потому что я для тебя никто. И в этом есть определенная правда. Итэр действительно ему никто. Они просто курят вместе на разъебанном балконе, иногда говорят на пустые темы и под утро расходятся так, словно не знают друг друга. Но Сяо кажется, что в его жизни никогда не было никого роднее. Потому что он всегда держался ото всех в стороне. Потому что он никогда раньше не влюблялся так сильно, что аж коленки подкашивались. Потому что он впервые влюбился в кого-то, кто не хочет жить. — Ты для меня значишь гораздо больше, чем можешь себе представить, — и это тоже звучит почти как правда. Сяо не смотрит в глаза. Боится увидеть в них насмешку или осуждение. Он медленно сползает с кровати на пол, откидывает голову на матрас и устало прикрывает глаза. Время близится к утру. Он слышит, как в соседней комнате кто-то закопошился. Может, еще не ложился, а может уже проснулся. На это все так наплевать… Когда на бедрах ощущается странная тяжесть, Сяо распахивает глаза. Он видит перед собой золотые глаза, которые, кажется, горят в сумраке комнаты ослепительно ярко. Итэр сидит близко-близко, смотрит, не моргая, и Сяо боится сделать даже лишнее движение, ощущая теплое дыхание на своих губах. — Я нравлюсь тебе, да? Сяо чувствует себя так, словно вот-вот упадет в обморок. Итэр тянется руками к лицу, касается ледяными пальцами пылающих щек и смотрит, смотрит, смотрит… Сяо кивает на автомате, не в силах врать в такой интимный момент. Он видит, как искусанные губы ломаются в улыбке, и это до безумия прекрасно. Время словно останавливается в этом моменте. Словно нет больше ничего. Все проблемы остались там, за дверью, а здесь есть только Итэр, его ледяные касания на шее и пронзительный взгляд ослепительных глаз. Сяо роняет тихий стон, когда Итэр касается его губ своими. Он выдыхает шумно, подается навстречу, вжимает не сопротивляющееся тело в себя и дрожит от наслаждения. Поцелуй выходит смазанным, торопливым, выбивающим весь воздух из легких. Сяо не может в это поверить. Он цепляет тонкие губы зубами, скользит языком глубже, прижимается отчаянно и чувствует, как слезы все же стекают по пылающим щекам, потому что поверить в реальность происходящего невозможно. Потому что это кажется чем-то невероятным. Итэр действует резко. Он стягивает футболку торопливо, не позволяет отстраниться ни на минуту, и Сяо словно прошибает током, когда на почти вставший член опускается ладонь. Это какое-то безумие. Сяо дышит загнанно, смотрит потерянно на то, как Итэр ослабшими руками стягивает шорты ниже и обхватывает перебинтованными пальцами нежную головку. — Стой… — шипит Сяо, когда Итэр двигает рукой на сухую, принося такое странное чувство легкой боли и в то же время невероятного наслаждения, просто потому что это его рука. Это, блять, Итэр, о котором он мечтал так долго, и теперь, получив, вдруг осознает всю тяжесть последствий. — Что ты делаешь? — задушенно спрашивает Сяо, пытаясь осторожно схватиться за перевязанные пальцы, убрать их от себя, потому что это неправильно. — Даю тебе то, что ты хочешь, — бросает Итэр напряженно, и в глазах его мелькает обида вперемешку с почти истерически орущим отчаянием. — Я не хочу так, — отнекивается Сяо, все же отцепляет руку от себя и сжимает чужие пальцы в своих, держит крепко и глотает слезы, потому что ситуация — отвратительная, и что делать — он не имеет понятия. — А как хочешь? — Блять, я хочу, чтобы тебе было не безразлично… Повисает давящая тишина. Сяо скользит ладонями по острым лопаткам, давит Итэру на спину и прижимает его к себе ближе, теснее, и от этой близости теплеет на сердце, потому что именно это кажется правильным. Потому что когда Итэр начинает рыдать в голос — это тоже кажется правильным. Сяо шепчет успокаивающие слова в самое ухо, гладит осторожно, а Итэр жмется ближе, цепляется пальцами отчаянно за нежную кожу на спине и молит о прощении. Сяо теряет счет времени…

***

Сяо не видит Итэра неделю. Он продолжает курить по ночам на балконе, ждать, что дверь за спиной распахнется, впуская израненного и уставшего от жизни парня в ночной сумрак, но ничего не происходит. Одиночество окутывает в свои объятия гораздо сильнее, чем хотелось бы. Сяо едва сдерживает себя, чтобы не найти Итэра в институте. Чтобы не поймать его в коридоре общаги, спросить, все ли в порядке. Он не делает ничего, терпеливо ожидая чего-то. И вот, когда спустя долгих семь дней рядом привычно оказывается знакомый силуэт, Сяо не может сдержать улыбки. Он ничего не говорит, лишь молча протягивает свою сигарету и вздрагивает от того, как горячие губы чуть касаются костяшек пальцев. — Я ходил к психотерапевту, — спокойно произносит Итэр, и Сяо вглядывается в уставшее лицо, в играющие веснушки, и до покалывания в кончиках пальцев хочет прикоснуться к этой измученной душе. — Он спросил, почему я не пришел раньше, ха… — Ты просто умница, — зачем-то хвалит Сяо и видит в ответ теплую улыбку. — Мне выписали кучу таблеток. Теперь я еще сильнее буду похож на овощ, — шутит Итэр, наклоняется ближе, цепляет сигарету губами и затягивается так красиво, что Сяо хотел бы нарисовать его, да только не умеет. — Главное, что они помогут тебе вылезти из этого дерьма. Итэр кивает на автомате, выпускает сигарету, но не отстраняется. Стоит вот так близко, почти нос к носу, заглядывает в чуть напуганные глаза и вновь выдыхает губы в губы, отчего у Сяо подкашиваются колени, потому что, блять, как он вообще может быть таким? — Будешь со мной встречаться? — тихо спрашивает Итэр, на что Сяо кивает резко, едва ли не стукаясь лоб в лоб. — Не боишься последствий? — Вместе мы со всем справимся. Обещаю, — шепчет Сяо вместо ответа и подается вперед, не выдерживает, касается сухих, потрескавшихся губ, и думает о том, что ничего более правильного с ним в жизни не происходило.

***

— Я все же отчислюсь, — бросает Итэр в один из вечеров, когда они сидят в комнате у Сяо в обнимку на кровати, крепко прижимаясь друг к другу. — Я поддержу любое твое решение, — шепчет Сяо и не может оторвать взгляд от того, как длинные пшеничные волосы скользят меж пальцев, пока он перебирает их осторожно, боясь запутать или сделать больно. — Я пойду работать и, надеюсь, мне хватит возможности снимать квартиру, — рассказывает о своих планах Итэр, и в его голосе даже слышится что-то похожее на волю к жизни. — Ты не будешь делать это в одиночку. Я тоже пойду работать. — У тебя выпускной год. Ты не сможешь учиться и работать одновременно… — Я смогу. Не думай об этом, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты тянул все в одиночку, — нежно произносит Сяо и тихо вздыхает, когда Итэр резко подскакивает, разворачивается всем корпусом и заглядывает глаза в глаза с тихим отчаянием. — Я не хочу, чтобы вся твоя жизнь пошла по пизде из-за меня. — Итэр, я не вижу своей жизни без тебя. Итэр за этот месяц стал совсем другим. Более живым и, если вообще можно назвать это слово по отношению к нему, — счастливым. Сяо утопает в собственной любви с каждым днем все сильнее. Он смотрит на то, как порезы затягиваются на бледной коже, обнимает крепко-крепко, когда случаются истерики, и старается делать все для того, чтобы Итэр выпускал свою боль другим способом. Они часто гуляют по ночам вместе, едят много сладкого, смотрят аниме и сериалы, сидя в объятиях друг друга, и Сяо чувствует, как к этому прекрасному, брошенному мальчику возвращается жизнь. Итэр любит целоваться долго и лениво. Они не заходят дальше, потому что Итэр не может, но Сяо хватает и этих горячих поцелуев, чтобы насладиться сполна. Потому что юркий язык сводит с ума похлеще алкоголя, а нежные губы с привкусом вишневого дыма — ощущаются как самая вкусная в мире сладость.

***

— Сяо, мы можем попробовать… — шепчет Итэр сбитым голосом губы в губы, и Сяо останавливается ошеломленно, замирает совершенно потерянно и пытается осмыслить сказанное. — Уверен? — Да, я хочу тебя… Сяо хочет позорно разрыдаться. Полгода лечения были самыми трудными в их жизни. Итэр несколько раз срывался в отсутствие Сяо, пару раз они были на грани, чтобы разойтись, но все это позади. Итэру снизили дозу антидепрессантов. И теперь он, кажется, испытывает возбуждение, и Сяо не понимает толком, как ему реагировать на это. — Мы всегда можем остановиться, — шепчет Сяо и вновь целует, на этот раз пошло, мокро, несдержанно. Итэр под ним скулит открыто, ерзает на простынях и не знает, куда деть руки. Он скользит ими под футболку, цепляется за выпирающие лопатки и вжимает в себя сильнее, ближе, чтобы даже дышать было сложно. И Сяо не возражает. Он любит каждую инициативу, которую Итэр проявляет, потому что подобное случается крайне редко. Сяо позволяется стянуть с себя футболку и следом делает то же самое с Итэром. Он видел его полностью обнаженным, но сейчас все ощущается иначе. Сяо на ощупь тычется носом куда-то в шею, скользит по ней языком, чувствуя себя самым счастливым человеком на планете, и упивается дрожью под пальцами и тихими постанываниями. Итэр подставляется под прикосновения с трепетом, и от этого крышу сносит только сильнее. Сяо не кусает, хотя очень хочет. Он целует каждый сантиметр, ведет языком по шраму, оставшемуся на ключице, и млеет от того, какая же нежная у Итэра кожа. Какой же он сам прекрасный и самый лучший. Сяо теряется окончательно. Он ловит тонкие запястья, прижимается к ним губами, целует каждый оставшийся шрам с любовью и слышит, как Итэр на это скулит смущенно, потому что считает себя отвратительным. Потому что он стыдится своих порезов, в то время как Сяо знает каждый из них наизусть и готов целовать их до конца своей жизни. Итэра хочется всего. Сяо с радостью бы потратил весь день на то, чтобы целовать все его тело. Чтобы слышать эти тихие, смущенные стоны и всхлипы. Чтобы показать всю любовь, которая теплится в сердце, но с которой Сяо не понимает, как справляться, потому что ее слишком много. Он отстраняется лишь на мгновение, чтобы освободить Итэра от оставшейся одежды. С губ у самого срывается восхищенный вздох, потому что обнаженный Итэр — это произведение искусства, не иначе. Сяо подается вперед, ловит головку губами, млеет от долгого протяжного стона и хочет кончить только от этого. Итэр дрожит. Он сминает пальцами простынь, дышит тяжело и всхлипывает так громко, что Сяо не может сдержать улыбку. Головка скользит глубже, проезжает по языку и упирается в нёбо. Сяо плотнее смыкает губы, втягивает щеки и медленно начинает двигаться. — Блять, Сяо… — выстанывает Итэр и дергает бедрами вверх, толкается в горячий рот неосознанно, и Сяо позволяет ему это. Потому что Итэр не испытывал этого уже очень и очень долго. Потому что, вероятно, для него все сейчас ощущается, как в самый первый раз. Сяо опускается почти до упора, вжимается носом в лобок и тут же подается назад. Он обхватывает дрожащими пальцами член у основания, скользит рукой в такт собственным движениям и чувствует, как набухшая головка чуть пульсирует на языке, и от этого так хорошо, что Сяо и сам готов был бы кончить прямо сейчас только от этого. Итэр мечется по кровати. Он ерзает пятками от нетерпения, вскидывает бедра невпопад, пытаясь угнаться за этими накрывшими ощущениями, скользит ладонями по простыни, цепляется дрожащими ослабевшими пальцами за ткань и силится не потеряться в этом. Сяо ускоряется постепенно. Движется размеренно, сильнее втягивает щеки и щекочет языком чувствительную головку. Итэр кончает без предупреждения. Он весь напрягается, стонет высоко и протяжно и изливается прямо Сяо в рот, но тот, в общем-то, совершенно не против. Он отстраняется спустя долгих несколько секунд, всматривается в яркие эмоции на лице Итэра и пытается запомнить каждую мелочь, потому что это первый оргазм в их отношениях, и Сяо хочет отложить этот момент в своей памяти навечно. Когда по щекам Итэра бегут слезы, Сяо не пугается. Он ложится рядом, сгребает его в объятия, целует в макушку и пытается успокоить внезапные рыдания. — Я… я забыл, каково это… Боже, это так охуенно… — шепчет Итэр, и слезы на его лице не кажутся чем-то неправильным, потому что это слезы наслаждения. Слезы человека, который в собственном отчаянии совсем забыл, каким бывает наслаждение, и теперь, когда он испытал его вновь, не может справиться с накатившими эмоциями. Сяо не пытается остановить его плач. Лишь обнимает крепко, улыбается счастливо и думает, что Итэра он никогда не отпустит. Потому что полюбил его еще тогда — уставшего, потерянного, на разъебанном общажном балконе. И от этой любви нет спасения. А если и есть, то Сяо и не хочет спасаться.