Ярмарочный день или сказ о том, как маленький Феденька Басманов с родителями на торжок ездил

Ярмарка, ярмарка!

Огневая, яркая, плясовая, жаркая.

Глянешь налево — лавки с товаром

Глянешь направо — веселье даром!

Маленький Феденька Басманов в то утро проснулся рано — этого дня он ждал с таким нетерпением, что мог бы и вовсе не ложиться, да старая нянька Никитишна смогла его все ж убаюкать. Опочиваленка юного боярина была залита солнечными ласковыми да не жаркими еще лучами и полна птичьего щебетания, доносившегося из растворенного окна — июль стоял нынче душный, и даже ночь не приносила желаемого облегчения. По молочно-белому белью постельки его рассыпались цветными солнечными зайчиками блики от разноцветных стеклышек, коие вправлены были в оконную раму. Феденька резко распахнул лазурные глазоньки, садясь на постели и скидывая тоненькое одеяльце нежно-зеленого шелка: — Днесь, днесь, днесь! — от нетерпения он потер ладошки, а после и вовсе вскочил и запрыгал на пышной перине. — На ярмарку поедем! На ярмарку-у-у! — Федор Ляксеич, дитятка, не скачи так, убьёсси! — забеспокоилась его старая нянюшка, что еще матушку Федину вырастила. — Не убьюся, не убьюся! — в такт прыжкам хохотал Феденька. Наконец, притомившись, он упал на попу и, встав на коленочки беленькие да кругленькие, обернулся к окну, прижимаясь носом и вглядываясь вдаль. — Даша где? Отчего не она при мне? — капризно молвил он, оборачиваясь к Никитишне. — Даша-то, да на поварне может, — молвила старая нянька, пожимая плечами. — Придет к завтраку, давай уж соберем тебя, Феденька! — Нет! — Федя нахмурился и, ударив кулачком по перине, отчего в ярком свете закружились пылинки, перешел уже на крик. — Дашу хочу! Токмо с нею собираться буду! Прочь поди! С тобой неинтересно мне! Он надулся и скрестил на груди ручки, отворачиваясь от няньки и давая понять, что разговор окончен. — Ох, Федор Ляксеич, сокол ясный, за что ж ты со мною так, со старухою? Уж ввечеру как ладно соснул под мои сказочки! — вздохнула нянька, да делать было нечего, пошла искать Федину сенную девку любимую, что служила при нем уж два годочка. Дождавшись, пока Никитишна скроется за дверью, Феденька соскочил с постели и запрыгал по разноцветному ковру, хватая то деревянную лошадку, то тряпичную куклу, то соломенного медведика и повторяя каждому: «На ярмарку поедем днесь! С тятенькой и маменькой! Поедем!». Не далее, чем седмицу назад вернулся из очередного военного похода его батюшка долгожданный — слуга государя всея Руси Алексей Данилович Басманов. Воевода премного отличился в последнем сражении при Судбищах, где имея всего 7000 войска полутора дней сдерживал натиск 60-тысячной армии крымского хана Дивлет-Гирея, за что удостоился боярского чина и многих благодарностей от Ивана Васильевича, а также отпущен был к семье своей для отдыха. В Елизарове его вельми ждали и, как воротился, все никак не оставляли ни на минуточку — то Феденька на батюшке скакал, как на лошадке, то требовал снова и снова рассказывать, как пришел он на выручку Ивану Васильевичу Шереметеву, а после засел с двумя тысячами войска в дубраве, да как превратили они обоз в крепость — это была Федина любимая часть рассказа — да как трижды отражали натиски хана, бежавшего в итоге в страхе пред наступлением из Тулы государя. Стоило Феденьке отступить от тятеньки, увлеченному играми али сказками, как молодая красавица Катерина Михайловна — жена воеводы и матушка Федора — сменяла сыночка подле Алексея Данилыча и все сказывала ему, как она за ним стосковалася, да рассказывала, как жили они с Феденькой: чему новому научился отрок их любимый единственный, какие проказы учинял — об том с любовью и улыбкой говаривала — да все мечтала, чем бы им заняться теперича всем вместе, ибо лучшая половина лета была у них впереди. Терем Басмановых был полон счастья в эти дни. За веселой беготней этой и застала Феденьку Даша: она приоткрыла тихонько дверь, скользнула в комнату, подкралась к боярину, да подхватила и закружила на руках. — Поймала, поймала, — смеялась она, опуская Федю на лавку — мальчик был пухленький и уже весьма тяжеленький. — Чаво звал меня, миленький? — она села подле и погладила Федю по спутанным темным кудрям. — Стосковался по мне чаво ли? — и рассмеялась, прикрывая рот рукой. За этот задорный, веселый нрав Феденька и полюбил девку, случайно найденную им на поварне однажды на масленой неделе, когда он отправился за пирожками и перепугал своим исчезновением весь дом. Даша была всегда добра к нему, но будто не из страха, как прочие, а из любви — у нее было семеро младших братьев да сестриц, за которыми она очень тосковала, служа в боярском доме. Кроме того, Федя считал ее своей собственной находкой, а потому была она ему особенно дорога — как бывает дитяти дороже всех подаренных ему игрушек найденная на дворе простая палка. — А ты чего не пришла ко мне поутру? — чуть обиженно молвил Феденька, нахмурив бровки соболиные. — Так, нянюшка ж была при тебе, а я Акулине Степановне пособляла, кашку вона тебе готовила, — она подмигнула Феденьке голубым глазом в обрамлении темных густых ресниц. — Уж какую я тебе кашку сварила, — она загадочно улыбнулась, — сама б такую едала, да не могу — то токмо для боярина моего драгоценного! Федя хотел было возмутиться, что он не желает есть кашу, но любопытство пересилило: — Какую? — хмуриться он перестал. — А вот попробуешь, сам мне молвишь какую! — улыбнулась девка, перекидывая длинную золотистую косу за спину. — На меду да на сливочках, с ягодками и орешками! Диво, а не кашка! Тут в дверь постучали и вошли еще две девки, внеся деревянный, писаный зайчиками да мишками тазик с теплой водицей и тонкие полотенчики. Федя опять нахмурился и ручки на груди скрестил, будто защищаясь — умываться он не любил, а более того не терпел причесываться — локоны у Феденьки были крутыми и длинными, а потому путались сильно со сна, от чего больно было боярину от гребня. — Дуняша, Лизонька, ступайте, милые, сама я управлюся, — приподнимая брови многозначительно, молвила Даша. Девки все поставили на столик с маленьким зеркальцем подле открытого окошка и, поклонившись в пояс, с облегчением вышли за дверь — капризного сына боярина побаивались, ибо строго всех наказывали за слезы его. Федя все сидел насупившись, приготовившись уже к спору. — Послушай-ка, Федор Лексеич, так ты ж днесь на ярмарку едешь! — делая вид, что токмо вспомнила, воскликнула Даша, обнимая Феденьку и пододвигая по скамейке гладкой поближе к тазику с водицей. — Погляди, какие глазоньки-то сонные у тебя, родненький! Такими глазоньками ничаво не видно тебе будет! Дозволь умою, батюшка? Федины озерные капризные глазки встретились в отражении с лазурными смеющимися очами Дашеньки. — Ладно уж, дозволяю, — великодушно молвил юный боярин. Даша ловко умыла ему личико, рученьки, обтерла шейку белую влажным полотенчиком, не переставая при том болтать: — Ох, какой ты счастливенький, боярин! Вот бы и мне на ярмарку поехать, уж я бы лент себе купила! Знаешь, какие ленты на торжке? Нигде таких боле не бываить! А уж скоморохи там какия! Как я скоморохов-то люблю! И гусляров! Ох, послушай за меня там песенки, потом напоешь своей Дашеньке, голосочек-то у тебя ангельский, миленький мой! Отвлеченный ее болтовней, Федя даже не сопротивлялся. Наконец, она взяла гребенку редкую и тут же вытащила из кармана чистого льняного фартука, шитого павами красными, печатный медовый пряничек и протянула боярину с улыбкой. — Погляди, яхонтовый мой, что я тебе с поварни принесла! Не дозволяли мне, но ты же ведаешь, что ты мое самое обожаемое на свете чадушко? Уж токмо Акулина Степановна отвернулася, как я пряничек и в карман, — то, разумеется, было неправдою, но Феденька верил всему, уж так уверенно девка сказки ему сказывала, да к тому же какой дитятя не польстится плодом запретным? Пока Феденька кушал пряничек, Даша расчесывала ему волосики, беря по тонкой прядочке, чтоб не сделать деточке больно и все балякала: — Слышишь, миленький, птиченьку? — спрашивала она ласково, кивая на оконце. — То малиновка поет. А знаешь, как ее еще кличут? Мальчик мотнул головою, уплетая пряник и неотрывно глядя на девицу в отражении зеркальном. — Зарянкою! — улыбнулась она. — А почему так? Феденька пожал плечами. — А оттого, Федор Лексеич, миленький, что у нее грудочка рыжая, как зорюшка! Не видал такую, родненький? — спросила Даша. — Ну ничаво, поглядишь еще! Так, за разговорами про пташек и прочую ерунду, волосики боярина были гладко расчесаны и уложены локон к локону, а сам он даже не пискнул. — О-ой, ну до чего же ты пригоженький, Феденька Лексеич! — Даша поцеловала мальчика в макушку и даже хлопнула в ладоши — Федю она любила и возиться с ним было ей в радость, тем паче что боярин был красив, как куколка, которой у девки никогда не бывало. — Оденемся теперича? — спросила она весело, отходя к сундуку. Федя как раз дожевал пряник и обтер руки о ночную рубашечку, хотя были подле и водица, и полотенца. Даша вернулась с одежками и присела на колени перед боярином. — Дашка, — сказал заговорщицки Феденька, — поедем с нами нынче! Я матушку упрошу, она дозволит! Дашенька, имевшая на день этот вполне конкретные планы, аж побледнела — ей едва исполнилось шестнадцать годочков, и была она девка на выданье, был у нее и жених ужо — молодой светловолосый и голубоглазый холоп Петька, что служил на конюшне и ходил за лошадями боярскими, с ним Даша сговорилась день провесть, как токмо подопечный ее подворье покинет. — Ох, Феденька Лексеич, миленький! — проворковала она, беря его за ручки и заглядывая в оченьки. — Я обещалась к братикам да сестричкам наведаться, матушка ждет меня, родненький! Стосковались они по мне, яхонтовый мой! Федька отказов не терпел и уж начал было краснеть и разевать ротик для крику, но Даша все ворковала. — Ты ведь так по батюшке стосковался, а тебя токмо отвлекать стану! А мы с тобою давай игру выдумаем — ты отправишься с тятенькой да маменькой, все там поглядишь, все запомнишь, а уж ввечеру я прибегу к тебе, а ты мне все рассказывать станешь! А я очи прикрою и воображать буду! Ну, будто я маленькая, а ты взрослый совсем! — добавила она хитро. Феденька сомневался — ему желалось и с Дашей не разлучиться, и взрослым побыть, чтоб узнать такого, чего Даша не ведает, да опосля сказывать ей, как ему сказывал про походы батюшка. — М-м-м-м… — Федька задумался, решаясь. — Ла-а-адно, — молвил медленно. — Но токмо дома будь, когда возвращуся! Не смей задерживаться! — добавил он, строго сводя бровки. — Что ты, родненький, тута буду, когда воротишься! — весело пообещала девка, обряжая боярина в золотистый шелковый кафтанчик. — Не желаю этот! — Феденька вдруг вскочил и оттолкнул девкины руки, принявшиеся уж застегивать пуговки. — Другой желаю! — Какой же, батюшка? Не гневайся, миленький, другой так другой! — Даша тут же принялась снимать с боярина одежу — еще одна черта, что нравилось Феде в девке заключалась в том, что никогда она с ним не спорила, да токмо часто, когда надобно, все равно по ее выходило. — С вишенками! — спокойнее молвил Феденька. Когда ему не перечили, он делался сразу подобрее. — Ох, родненький, с вишенками! — Даша всплеснула руками. — С вишенками всяко лучше, чем без вишенок, тут ты прав! Ох и мастер же ты наряжаться, Федор Лексеич, вырастишь — так первым молодцем на Руси станешь! Сам царь-батюшка тобою залюбуется! — переменяя кафтанчик, ворковала Даша. Наконец маленький боярин был одет в клубничного оттенка шальварчики, расшитые золотыми листочками, да в тоненькую батистовую рубашечку с кружевным воротничком, поверх одели на Феденьку кафтанчик цвета первой майской зелени, шитый алыми спелыми вишенками да зелеными веточками, да золотыми узорами, подпоясали атласным красным кушаком и натянули алые сафьяновые сапожки с золотыми узорами. — Ай, ну до чего пригоженький, краса ты моя! — умилялась Даша, прижимая ладони к груди и улыбаясь широко. — Какое ж счастье служить тебе, Феденька Лексеич! Словно куколка заморская мальчик мой ненаглядный! Федька слушал с удовольствием, не испытывая ни малейших сомнений в сказанном — с детства все ему твердили, какое он сокровище, и потому речи такие он воспринимал как само собою разумеющееся. Он глядел на себя в зеркальце, словно Нарцисс в речную гладь, и вдруг улыбнулся хитро, и отошел к сундуку с игрушками, выбрасывая кукол и звериков на пол, ища чего-то в глубине. — Чаво ты, миленький? Подсоблю давай! — улыбнулась Дашенька. — Нашел ужо, — довольный Феденька вытаскивал из сундука длинную жемчужную нитку бус. — Федор Лексеич, — Даша побледнела и прижала руки к щекам, испуганно глядя на боярина, — это ж матушкины! На что они тебе? — Даша уж знала ответ, ибо с той их первой встречи на поварне маленький боярский сынок очень уж полюбил рядиться в матушкины украсы, примеряя то кокошники, то бусики, а то серьги к ушам прикладывая. Катерина Михайловна в том видела только шалость и супротив ничего не имела, но боярина это сердило, слыхала Даша однажды, как он боярыню бранил, говоря, что не можно растить мальчишку как девку, что Федор будущий воевода, и что де нельзя командовать полком в бабьих серьгах. Федя ничего не отвечал девке, накручивая на шейку длинную нитку прям поверх высокого воротничка кафтана. — Миленький, не можно без дозволения взять, — Даша глядела на него жалобно, ежели б воевода увидал их сейчас, он бы точно велел пороть Дашку на дворе. — Мне матушка все дозволяет, — не замечая ее тревоги отвечал Феденька, вертясь перед зеркалом. — Красив? — Оченно, — ответила она и добавила, сама пугаясь своей дерзости, — батюшка, родненький, а дозволь мне поносить сегодня твои бусики? Я б сестрицам похвалилась, они таких никогда не видывали! Очень желается мне в таких бусиках дома показаться! Федька нахмурился и поглядел сперва на свое отражение, а после на Дашу. Снимать жемчуг ему не желалось, ибо, по своему разумению, красив он в нем был невероятно, но, выросший в изобилии и не знавший ни в чем отказу, он не был жадным ребенком, а потому молвил хитро: — Ладно уж, возьми днесь, — ему нравилось быть великодушным, как батюшка, которого холопы любили вельми за то, что умел со всеми на равных держаться, положения своего при том не забывая, — но токмо дай мне что-нибудь свое взамен! — Миленький, Феденька Лексеич, — Даша всамделишно было тронута его щедростью, не рассчитывая на успех своей затеи, — какой же ты великодушный боярин! Благодарствую! — она встала на колени перед Федей, целуя его ручки и снимая бусы. — Возьми ленточку мою, — предложила она, снимая с косы алую ленту и повязывая бантиком на Федино запястье, убирая старательно под манжет кафтана, чтоб неприметно было. — Вот, теперича любовь моя с тобою везде будет, токмо никому не показывай, — она хитро подмигнула Феденьке. Довольные своим секретом, они за руку вышли из опочиваленки. Даша неприметно перекрестилась и прошептала благодарность Богородице, пряча бусы в карман передника, чтоб опосля вернуть в ларец Катерины Михайловны. *** Пока Феденька был окутан Дашиными заботами, в другой светлице собирался на ярмарку отец его, Алексей Данилыч. Он был ужо почти готов, когда в дверь тихонько постучали, и в горницу вошла женушка его молодая, уже одетая для поездки сегодняшней. На Катерине Михайловне был парчовый сарафан темно-малинового оттенка с вышитыми на нем золотыми нитками дивными цветами да густо покрытыми золотым шитьем планкой и бретелями. Под ним виднелась розовая шелковая рубашечка с объемными рукавами, расшитая жемчужинками. На голове ее высился кокошник с жемчужной поднизью, украшавшей ее высокое белоснежное чело и охватывающей ее молодое пригожее личико под подбородком. Поверх кокошника наброшен был лилейный шарфик, скрывающий ее длинную шею, как требовал того от замужней женщины обычай. На плечи и спину спадало легкое шелковое прозрачное покрывало с тончайшей вышивкой и пришитыми по низу золотыми бусинками, чтоб не сдувало его ветром. — Голубушка моя, Катюша, — воевода залюбовался Катериной, женился он по любви, и чувства его с годами лишь крепли. — Хороша, как цветик летний! Катерина Михайловна заулыбалась и опустила смущенно очи долу, ей приятны были мужнины комплименты. — Ступай, — молвила она тихонько холопу, что застегивал на муже ее кафтан, — сама помогу Алексею Данилычу. Тот бросил на хозяина быстрый взгляд, испрашивая дозволения покинуть горницу. Боярин едва приметно кивнул, и холоп с поклоном вышел, притворив за собою дверь. Катерина Михайловна оглядела супруга, подошла к нему и поцеловала ласково, оглаживая белыми рученьками по щекам. — Алешенька, сокол мой, — она смотрела на него с такой любовью, что у боярина сердце забилось чаще. — Как я рада, что воротился наконец! — она снова поцеловала мужа и принялась споро расстегивать на нем кафтан, только что одетый холопом. — Какой нас день сегодня чудный ожидает! А уж как Феденька наш рад, что на торжок едем, едва убаюкали его вчера, озорника нашего ненаглядного — говоря о сыночке дорогом, она не могла сдержать улыбки. За разговорами этими она сняла с мужа коричневый суконный кафтан и принялась надевать на него зеленый, цвета насыщенной летней уж листвы из дорогой узорной парчи. — Чего это ты, Катенька? — удивился воевода. — Чем тот плох? — Ничем не плох, Алешенька, очень хорош даже, да токмо этот я специально для тебя сшила, пока ждала тебя, любовь моя, — хитрила боярыня, не желая говорить, что не по чину воеводе государеву так просто наряжаться, и что все на них на ярмарке глядеть станут, а ей не желалось в грязь лицом ударить. — Уважь меня, сокол мой, одень зеленый! — она повязала поверх кафтана широкий атласный кушак диковинным узлом. — До чего красив ты у меня, Алешенька, — она отошла и поглядела на мужа, всплеснув руками и прижимая ладони к груди. — Истинно боярин, вот и государь то приметил! Наградил тебя щедро за заслуги твои ратные! Алексей Данилыч человек был честолюбивый и слушать Катеринины похвалы ему было вельми приятно. Он усмехнулся и подхватил вдруг ее на руки, закружив по залитой солнцем и птичьими голосами горнице. — Может обождет немного ярмарка? — прошептал он, целуя голубушку свою в яркие уста. — Да что ты, Алешенька, поставь меня немедля! — звонко рассмеялась Катерина. — Сарафан изомнешь! — она вырвалась из его рук и побежала по светлице, стуча каблучками, отворила дверь и, обернувшись в проеме, молвила хитро, — вечера уж дождися! Продолжая смеяться, она сбежала на второй этаж их высокого богатого терема, устремляясь в трапезную, где все уж было готово к завтраку. *** Потрапезничав почти без капризов — Феденьке было не до них, так он спешил отправиться — вышли наконец на широкий боярский двор, где уж дожидалась молодую семью нарядная колымага с парчовым шатром канареечного цвета, расписанная по корпусу яркими цветами и листьями, запряженная четырьмя серыми лошадками в бубенчатых сбруях. Они нетерпеливо рыли копытами сухую пыльную землю и фыркали, желая поскорее пуститься в путь. На Федю надели алую мурмолочку с белым меховым отворотом, украшенным яхонтовой запонкой с длинным пером, ибо мех на Руси носили и зимой, и летом, демонстрируя тем свой статус и достаток. Солнце меж тем уже припекало, Феденьке было жарко, и он начинал капризничать. — Не желаю шапку! — топал ногами Федя. — Сними, сними! — от крика он покраснел и, казалось, сейчас лопнет. Его окружили няньки да девки, на все голоса объясняющие преимущества шапочки. Даша молчала и поглядывала на боярина с сочувствием — шутка ли на дитятю в день июльский меховую шапку одевать, сама-то она была в тонкой рубахе свободной да льняном сарафане, и то от жары маялась. — Да снимите вы ужо эту шапку! Право дело, не зима же! — вмешался Алексей Данилыч. — А ежели головку напечет? — не унималась Катерина, в десятый раз одевая на сыночка мурмолку, которую тот упорно сбрасывал на ступени. — Не напечет, — отмахнулся воевода, забирая у женушки шапку Федину и запихивая себе за пояс. — Воевода будущий должен и в жару, и в морозы войско свое вести, о погоде не думая, да, Федька? — он подхватил сына на руки. — Да, — согласился Феденька, победно глядя на мать и челядь. Получив свое, он быстро успокоился. Холопы открыли дверцу экипажа и отодвинули шторку, Катерина Михайловна с помощью девок своих верных уселась в колымагу, обитую внутри узорной тканью. Экипаж был с мягкими сиденьями да с подушками многими. — Ступай ко мне, Феденька, золотце мое, — она протянула руки к сыну, которого Алексей Данилыч поднес ко входу, намереваясь передать матери. — Н-е-е-е-е-е-т! — заорал не своим голосом Федя, упираясь ногами и руками в дверной проем. — Не поеду тута!!! — Феденька, ясонька мой, сыночек дорогой, — забеспокоилась Катерина Михайловна, — что такое? Отчего не поедешь? Не плачь, не плачь, садись поскорее, я тебе пряничка дам! — Катерина уж тянула ему печатный пряник, поданный ей Дашей в окошко. — Не хочу я пряничка!!! — орал маленький боярин. — С батюшкой на коне ехать хочу!!! — Ох, Феденька, ангел мой, да как можно! — всплеснула руками Катерина. — Конь вона какой большой да высокий! А ежели упадешь, расшибешься? А ежели головку напечет? А ежели солнышко кожу твою нежную обожжет? Садись к матушке, яхонтовый мой, я тебе сказочку расскажу, песенку спою! — уговаривала сына боярыня. — Нет! — орал Федька, заливаясь слезами. — Нет! НЕТ! С батюшкой хочу-у-у-у-у-у! — Ангел мой, милый мой, я Демке дозволю с нами ехать, — не сдавалась Катерина, предлагая совсем уж необычайное — чтоб холопский сынок, что играл частенько с Федей и находил с ним общий язык, поехал с ними в экипаже. — Не хочу-у-у-у-у-у! — завывал Феденька, совсем заходясь в истерике и начиная уж задыхаться, пугая и мать, и отца. — Не реви, Федька, не реви! — растерянно проговорил Алексей Данилыч, все еще держащий сына на руках. — Со мною поедешь на коне! Катерина Михайловна на это только недовольно поджала губы — тревожно ей было от этой затеи. Федя, однако, мигом успокоился, подбежали к нему девки, начали утирать мокрое от слез личико да дуть на боярина, чтоб тому полегче стало. Воевода тем временем вскочил в седло, стремянной его холоп Кузьма поднял Федора, которого усадили перед батюшкой, велев крепко держаться за гладкую, расчесанную черную гриву. Феденька весь замер от восторга, не смея даже дышать — мир остался у его ног, а он сидел на батюшкином боевом коне саврасовой масти, совсем как взрослый, будто воевода настоящий, отправляющийся рубить ворогов. Федя пожалел, что не взял своей деревянной сабли, а потому громко и непререкаемо молвил: — Саблю мою подайте! Да поживее! — Видала, Катюша! — улыбнулся гордый отец. — Сын наш весь в батюшку, вояка! Молодец, Федька, учись смолоду с саблею скакать! Даша быстро побежала в дом, взлетела на третий этаж, отыскала среди кучи игрушек деревянную расписную сабельку и выбежала во двор, подавая оружие будущему воеводе. Федька заулыбался, размахивая саблей, и громко крикнул: — Вперед! На Казань! Алексей Данилыч рассмеялся, а Катерина Михайловна нахмурилась, высунувшись из окошка. — Феденька, яхонтовый мой, двумя ручками держися! Не маши так сабелькой, соскользнешь с коня! — тревожилась она, качая головою. — Ох горе мне, горе! Сердце мое материнское не выдержит этого, — тихо бормотала она, скрываясь за занавеской. — Ну что, воевода Басманов, на Казань! — звучно молвил Алексей Данилыч, одной рукою все ж придерживая сына, и пустил коня легкой рысью. — За царя! За Русь-матушку! — кричал звонко Федя, помахивая деревянной сабелькой. С земли ему широко улыбалась Даша и махала рукою, провожая. *** Сухая, потрескавшаяся на солнце земляная дорога шла бескрайними русскими равнинами. За Алексеем Данилычем с Феденькой катила колымага, везя боярыню да пару ее девок, посаженных внутрь вместо сыночка, чтоб развлечь Катерину Михайловну дорогой, ибо ехать было не менее полутора часов. За колымагой ехала открытая телега с холопами и погребцами с кушаньями и напитками, на случай ежели в пути боярин маленький проголодается, да со скарбом всяким, там же ехал и Демьян с матушкой своей, Акулиной Степановной, взятые доброй боярыней для развлечения Феденьки. За телегой ехали верхом еще четверо боевых холопов, дабы оберегать в пути господ. День был ясный и погожий, солнце палило нещадно, по небу лишь изредка проплывали полнобрюхими лебедями белоснежные облака, даря долгожданную тень. Дорога пролегала меж полей: созревающая уж золотистая рожь сменялась голубыми бескрайними льняными просторами, те в свою очередь перетекали в зеленые большелистные нивы, засеянные репой и свеклой, перемежаясь лоскутами разнотравья, усеянного пестрыми июльскими цветами. Над полями носились длиннохвостые белобрюхие и краснощекие ласточки и черные юркие стрижи, пролетая так низко, что Феденьке казалось, что они столкнутся с ними. Жужжали пчелы, трещали кузнечики, смелые божьи коровки прилетали и садились на золотистую шкуру коня, и тогда мальчик разжимал руку и подставлял ладошку, пытаясь заполучить яркого жучка, чтоб отправить того с присказкой на небо, от чего матушка его показывалась в оконце колымаги и повторяла: «Держись крепче, Федюшенька, не разжимай ручек! Алешенька, придержи его!». Воздух был сухим и теплым, как льняные коробочки, напоенный ароматом цветов и пыли. Ехали то шагом, то рысью, не имея возможности разогнаться, ибо летний транспорт шестнадцатого века ехал много медленнее транспорта зимнего. Много раз Катерина Михайловна, охваченная тревогой за головку и личико сыночка дорогого, предлагала тому пересесть к ней — манила его и кваском, и пряничком, и сказкой, и песней, и леденцом, и игрушкою, но Федя был непреклонен. И хоть было ему жарко, и солнце припекало, но он лопался от счастья, едучи с тятенькой на коне. *** Спустя два часа, с привалами и редкими капризами, добрались наконец до широкой ярмарки, что стояла тут уже седмицу и собиралась стоять еще столько же. Торжки в те времена были кочевыми, переезжая с места на место, из села в деревню, из деревни в город, привлекая превеликое множество народу, ибо развлечений у русского человека и было — храм да балаган, а остальное все было сплошь работа да забота. Ярмарка раскинулась на широком выкошенном лугу близ неприметного городишки, стоящего не берегу речушки, что вилась тонкой голубой лентой в низине. Все шумело и пестрело, всюду сновали люди самого разного сословия — от бояр до крестьян, ибо все веселье любили. Яркие матерчатые шатры манили различными товарами — тканями, украшениями, игрушками, посудами, угощениями, платками, расписными масками, лубочными картинками и бог весть чем еще — все можно было прикупить в ярмарочный день. В центре выстроен был деревянный помост, где балаган да скоморохи давали свои представления, привлекая великое множество народу и собирая монеты в подставленные шапки. Чуть в стороне стояли высокие расписные качели с широкой доскою для сидения, чтоб сесть могли сразу несколько отроков, рядом на помост положена была доска, в центре ее «сидел на каше» молодец, зазывавший детвору до развлечения — двое ребятишек вставали по двум концам доски да прыгали, выделывая ногами фокусы. Тут же были и качельки для дитятей, подвешенные на высокие козлы, и большое старое колесо от телеги, приделанное к вбитому в землю шесту, с привязанными к нему разноцветными длинными лентами — игра состояла в том, чтоб весело бежать вкруг колеса, а когда тамада кричал «Зорька!», успеть ухватить пестрый конец. Кому ленты не хватило, становился ведущим и так, смеясь и веселясь, играть можно было бесконечно. Здесь же играли в бирюльки да в бабки, соревнуясь в ловкости и умениях. В стороне девки водили хороводы, напевая песни звонко и хохоча на всю округу, гладко зачесанные в косы головки их украшали цветочные венки. Вокруг толпились молодцы, присматривая себе невест. Все кипело и бурлило, заливаясь дудками, гуслями, трещотками и людским гомоном. Феденька был спущен с коня и тут же взят матушкой за белу рученьку. — Не отпускай меня, Феденька, народу тьма, потеряться можно, — беспокоилась Катерина Михайловна, свободной рукою ощупывая Федины кудри. — Головушка вся горячая, ясонька мой, напекло солнышком! Не худо тебе, ангел мой драгоценный? — Не худо, — отвечал Федя, не глядя на мать, увлеченный уже происходящим и готовый пуститься меж рядами со всех ног. — Идем, идем же! — он потянул ее за руку. — Малашка, Нюра, — молвила строго боярыня, — глаз с Федора Алексеича не спускайте, головою мне за него отвечаете. Акулина, — обратилась она ласковее к верной своей кухарке, — и ты гляди за мальчиками нашими. — Пригляжу, боярыня, будь покойна, — отвечала та, держа за руку сыночка своего Демьяна — светловолосого и сероглазого пригожего мальчика в белой льняной косоворотке с алыми узорами по вороту и подолу, подвязанной красным тонким пояском. Демка никогда в жизни прежде на ярмарке не бывал, а потому всю ночь не сомкнул глаз от предвкушения — великое счастие выпало ему поехать с боярином маленьким на торжок. Маменька строго наставляла его все утро, как вести себя, да скромный от рождения мальчик в том и не нуждался — за то Федя его и полюбил, что тот во всем ему уступал, на любые игры соглашался и не перечил ни в чем, дружить маленький боярин не умел, разумея лишь «я» да «моё». Боярская чета в окружении верных холопов, следовавших почтительно поодаль, слилась с веселым людом, покорная хаотичным Фединым перемещениям — тот метался от одного шатра к другому, оглядывая все любопытными глазками да ощупывая нетерпеливыми ручками. Меж рядами сновали коробейники с петушками и карамельными яблоками да лотками с пестрыми лентами и звонкими бусами. — Петушка хочу! — нетерпеливо молвил Феденька, показывая пальцем на бородатого мужика с коробом на шее. — Этого! — Хорошо, ангел мой, — с улыбкой отвечала Катерина, подзывая пальцем торговца. Тот присел перед маленьким боярином, чтоб тому было лучше видно его товар. — Выбирай, родненький! — Федя жадными ручонками ухватил сразу четыре леденца — два красных, оранжевый и желтый. Подумав немного, он взял еще парочку, пряча в глубокие карманы. — Демка, — позвал холопского сыночка Алексей Данилыч, — возьми петушка, чего к мамке жмесся? Демьян поглядел на мать, не смея верить своему счастью, но та покачала головою, и он печально потупился. — Акулина, — молвил строго Алексей Данилыч, — по что дитятю мучишь? Ему ж тоже петушка желается, будь отец его жив, купил бы ему нынче, — отец Демин был верным боевым холопом боярина, да погиб в сражении — Демка его и не помнил, оттого и взял их с матерью в дом боярский и добр был к ним воевода. — Иди, иди, не тушуйся, — улыбнулся он мальчонке. Тот снова поглядел на мать и, получив немое дозволение, подошел к коробейнику и взял одного петушка. — Благодарствую, боярин, — молвил от тихонько, опуская серые очи долу — робел он в присутствии воеводы. Алексей Данилыч расплатиться еще не успел, как Федька бросился к прилавку с игрушками, подле которого молодой черноволосый гусляр в алой рубахе пел да играл: Собирайся-ка, народ, У нас ярмарка идет! А на ярмарке что есть, Вам всего не перечесть! Птички, зайчики, вертушки, Куклы, мишки, погремушки… Всем игрушки продаем, Всех на ярмарку зовем! Налетайте! Налетайте! Покупайте! Покупайте! На широком развале расставлены были игрушки всех видов и размеров: деревянные зверушки на колесиках и без, тряпичные куколки в пестрых платьях, птички-свистульки, звучащие на разный лад, пестрые шумные трещотки, вертушки из тонкой крашеной бересты, деревянные мечи и сабельки, волчки и берестяная посудка. Посреди всего этого многообразия на высоком пеньке сидела лисица, шитая из лисьего же меха — игрушка смотрелась как живая, переливаясь на солнце пушистыми боками и хвостом, глазки ее и носик были искусно вырезаны из дерева, а нос к тому же был обтянут тонкой черной кожей. Глаза Феди моментально вспыхнули, он вцепился в матушкину юбку и требовательно произнес: — Хочу! Купи! — Губа не дура! — усмехнулся Алексей Данилыч, кивая торговцу. — Почем? — Пять рублеф, боярин, — поклонился престарелый седой мужик, что игрушки эти за прилавком же и мастерил. Воевода приподнял брови в удивлении — то были большие деньги, ибо зарплата стрельца в царском полку составляла 4 рубля в месяц, крестьянин и вовсе получал, дай Бог, 2 копейки в день. Катерина Михайловна многозначительно поглядела на мужа, ибо Федя уж засопел — промедления он не терпел. — Одна она такая, боярин, ни у кого боле не сыщешь. — ХОЧУ! — повысил голос Феденька. — Хочу именно это! — Пять так пять, — молвил Алексей Данилыч великодушно, протягивая мужику монеты. Феденьке тут же была вручена диковинная игрушечка, останавливая начинающуюся уж истерику. — Посмотри, может еще чего хочешь? — усмехнулся боярин, весело глядя на сыночка. — Гляжу у боярина молодого сабля славная, — заулыбался торговец, не веря своему счастью — мало кто игрушки дорогие столь покупал, — а лук со стрелами есть? — Нету, — обиженно протянул Феденька, с укором поглядев на матушку и батюшку. — А погляди, боярин, какой лук славный! Стреляет всамделишно да далёко! — и мужик достал из-под прилавка маленький лук и десяток тупых стрел, все при этом было как настоящее, искусным мастером сделанное. — Хочу! — глаза у Феди снова загорелись. — Ну, лук — это дело святое, — расплылся в улыбке воевода, — берем и лук! Прежде чем Феденька согласился уйти, куплены были еще и трещотка, и свистулька, и вертушка, и два деревянных конька, и зайчик, что барабанил лапками по пеньку пред ним. Игрушки были отданы холопам на сохранение, только лисицу Федя нес в руках, словно она была живая — дети оборачивались и глазели на нее, даря тем Феде огромное наслаждение. — Матушка, я тоже такую хочу! — услышал он капризный мальчишеский голос и столкнулся взглядом с Васей, сыном боярина Бутурлина, жившего поблизости. Случалось им бывать у них в гостях, но Феденька Ваську не любил, ибо тот не желал играть по его, а токмо все по-своему. Басмановых вообще звали в гости не часто, брезгуя обществом худородного Алексея Данилыча и не разумея, как Катерина Михайловна, девка роду вельми знатного, могла такую партию себе выбрать да родителей уговорить. А уж сынок их был до чего капризным, спесивым и заносчивым — с отроками играть не умел, да и подраться мог, взрослых не чтил и дерзил, в общем плакали по нем березовые розги. Сама Катерина Михайловна при том в нем души не чаяла и совершенно поведения его безобразного не стеснялася. Нынче ж положение Басманова изменилось — в милости он был великой у государя, проявляя себя на поле брани смелым и дальновидным полководцем, а потому считаться с ним приходилось. Бояре обменялись поклонами да приветствиями: — Алексей Данылыч! Катерина Михайловна! Здравы буде! — Андрей Васильич! Ольга Петровна! — Хороша нынче ярмарка, — любезно говаривал Андрей Васильич, — товара много заморского привезли! — Государь наш, долгая ему лета, торговые пути новые осваивает, радеет о народе своем, — отвечал Алексей Данилыч — царь в доме их почитался почти за божество. — Долгого и мирного правления Иоанну Васильевичу, — перекрестился Бутурлин. — Где игрушку купили такую славную? Василий увидал, да просит теперича. — Где купили, там уж более нету, — высокомерно проговорил Федька, прижимая к себе лисицу и прильнув к матушкиной юбке. Катерина Михайловна с улыбкой смотрела на сыночка и обнимала его за плечи. — Одна она такая! — Верно, — весело рассмеялся Басманов, — именно так купец нам и молвил! Ну, ничего, Васька, погляди, там и других игрушек множество! — Матушка, я пряничек хочу! — протянул капризно Феденька, дергая мать за рукав и глядя жалобно. — Пора нам, — раскланялся Алексей Данилыч, — будьте здоровы! — Благодарствую, и вам не хворать! — поклонился Бутурлин. Басмановы направились к прилавку с пряниками да медовыми коврижками, когда Катерина Михайловна услышала злой шепот Ольги Петровны: «Выскочки!». Она на то только ухмыльнулась, Олька хоть и вышла замуж за сына думного боярина, да жили они беднее и проще, да и любви меж ними не было никогда, одна обязанность. — Хочу с вареньицем! — заявил Федя подле пряников и тут же получил желаемое. Демке тоже достался печатный медовый пряничек и мягкая коврижка. Федька хотел было уж пуститься к следующему шатру, но его внимание привлек крик скомороха: «Подходи, торопись, народ честной! Сказочку послушай, скомороху чтоб было что кушать!», — надрывался тот. — Матушка, тятенька, сказку идем глядеть! — Федька радостно хлопнул в ладоши, устремляясь к деревянному помосту. Толпа расступалась перед боярами, пропуская их вперед — Басманова узнавали и снимали шапки почтительно, чем вельми льстили и ему, и Катерине, шедшей с гордо поднятой головою. Федька встал в первом ряду и подозвал Демку, мальчики жевали пряники и глядели представление. Показывали сказку кукольную про медведя и мужика, что то сеял репу и отдавал медведю вершки, оставляя себе сладкие сочные корешки, а то сажал пшеницу и по мишкиному требованию отдавал ему теперь уж непригодные в пищу коренья, забирая себе колосья. Медведь злился, а мужик над ним потешался, зрители хохотали, а пуще всех заливался Федька — он любил скоморошьи представления. Сказочка кончилась, худенький босой мальчонка лет шести пошел вдоль зрителей с шапкою, собирая звонкие монетки. Алексей Данилыч щедро расплатился, а довольный Федька вынул из кармана сахарного петушка и бросил в шапку. — Ах ты ж ангел мой небесный, — умилилась боярыня, опускаясь подле сына и целуя Феденьку своего, — ну какое сердце доброе, щедрое! Алешенька, ты видал? Петушочка дал мальчонке мальчик наш драгоценный, — от переизбытка чувств Катерина обняла сына и снова расцеловала. — Пить хочу, — протянул капризно Феденька, и тут же подан ему был кубочек с квасом, привезенным еще из дому. — Яблочко хочу карамельное, — снова возжелал боярин и все отправились на поиски яблочек, которые, впрочем, быстро нашлись. После Федька направился к прилавку с лентами и принялся выбирать. — На что ему бабьи ленты? — нахмурился воевода, глядя на Катерину. Та глядела на мужа растерянно и не находила, что ответить. — Федька, — обратился он к сыну, — ленты-то тебе на что? — То не мне, тятенька, а Дашке, — отвечал увлеченный выбором отрок, не обращая внимание на перемену в матушкином лице — Катерина Михайловна страсть как ревновала Феденьку ко всякой женщине, а уж к Даше — больше всех. — Невесту нашел себе ужо, а? — рассмеялся боярин весело. — Добро, выбирай ленты Дашке, коли желаешь, куплю уж. — Да что ты говоришь такое, Алексей Данилыч, — вспыхнула Катерина, — какая она ему невеста? Девка сенная! Мальчик наш драгоценный большего достоин, лучшего самого! Помяни мое слово, он еще с государем-батюшкой породнится! — спесиво молвила она. Федька меж тем навыбирал лент да прихватил бусики из мелкого речного жемчуга в три ряда, нетерпеливо поглядывая на родителей. Батюшка заплатил, и Федька спрятал за пазуху свои сокровища. — На качели желаю, — заявил он, снова меняя траекторию их движения. На площадке было множество детей, но в основном крестьянские, а потому они почтительно расступались, уступая место боярскому сыночку, с малолетства разумея свое место. Качели были у Федьки и дома, но покачаться на ярмарке — было в том особое очарование, а потому он качался и качался, не желая делить длинное сиденье ни с кем и собрав вкруг себя толпу желающих. Наконец ему надоело, он спрыгнул, чем едва не довел матушку до нервного удара, и перебежал к другим качелям, тем, где надо было прыгать на доске. — Нет, — вскричала боярыня, хватая Федьку, — все что угодно, да не сюда токмо! Ты расшибешься, ангел мой! — Сюда!!! — заорал Федька, топая ногами и привлекая всеобщее внимание — детей крикливых на Руси не жаловали, ибо отрок должен быть покорен и тих. — Алешенька, ну хоть ты молви! — взмолилась Катерина, глядя умоляюще на мужа. — Федя, — начал было тот, но голос его потонул в громком рыдании, личико Федькино кругленькое покраснело, по щекам потекли крупные слезы. — Холопским детям можно, — голосил Федя, — а мне нельзя?! Я Федор Басманов, я сын воеводы-ы-ы-ы! — заливался он. — Я сам воеводою буду-у-у-у! — Будешь, будешь, — ворковала Катерина, опускаясь на колени и утирая Федино личики батистовым вышитым платочком, — обязательно будешь, ясонька мой, Феденька! Федька расходился только пуще, ничего уже не слыша. — Пусть поскачет, Катенька, — не выдержал Алексей Данилыч, — и правда дитяти младше Федьки прыгают и ничего, я придержу его! Демка, полезай на другой конец, — велел он холопу. Федя был поставлен на доску и спустя пару прыжочков наконец угомонился и начал хохотать. Катерина Михайловна стояла подле и сердце ее каждый раз обрывалось, она охала и прижимала руки к сердцу, а Акулина поддерживала ее под локти, боясь кабы боярыня не лишилась чувств. Впрочем, скоро Феденьке надоела и эта затея и он бросился играть в Зорьку — ведущим Феде быть не довелось, ибо дети боялись вставать на пути у крикливого и капризного боярина, а потому ленточка доставалась Феде всегда. Уж солнце начало свое медленное движение к горизонту, когда пошли опять глядеть на скоморохов — под звуки дудочки плясал сперва бурый здоровенный медведь в бабьем сарафане, заставляя Федьку хохотать и хлопать в ладоши, а после вышли козочки в пестрых жилетиках да цветочных венках играть в чехарду, перепрыгивая друг через друга под звуки веселой балалайки. — Медведика погладить желаю, — заявил весело Феденька, досмотрев представление. Катерина Михайловна схватилась за сердце, в ужасе поглядев на мужа и покачав головою. — Феденька, миленький, его никак не можно гладить! — взмолилась она. — Это зверь дикий, радость моя, он тебе ручку оцарапает! — Не оцарапает, — упрямился Федя, — он ручной! — Не ручной он, Федька, просто ученый, — вмешался отец. — Погляди, его даже скоморохи не гладят, он хозяина токмо признает. — Я! ХОЧУ! ПОГЛАДИТЬ! МЕДВЕДИКА-А-А-А! — заорал Феденька, сжимая кулаки и топая ногою, привлекая внимание всей площади и бродячих артистов. — Не можно, боярин, — ласково молвил скоморох в пестрой одеже, присаживаясь подле разъяренного Феди, — Миша у нас сердитый, не терпит чтоб его гладили! Давай козочку дам тебе погладить? Она тоже славная! — Он холоп тебе что ли, чтоб козу гладить? — возмутилась Катерина Михайловна. — Как смеешь боярину такое предлагать? — молвила она высокомерно. — Не гневись, матушка, не желал забидеть, — растерялся молодец, — дитятям обычно любая животинка люба… — Не хочу-у-у-у я козу-у-у-у, — ревел Федька, покрываясь красными пятнами, — мишку хочу-у-у-у! — Ох, птенчик мой драгоценный, погляди что у матушки есть для тебя, — Катерина опустилась на колени подле сыночка, показывая ему то леденец, то пряничек, то зеркальце новое, то перья для мурмолки — словом все, что куплено сегодня было и что холопы за боярами несли. Феденька был безутешен, он голосил и заливался слезами. Акулина Степановна подала боярыне вертушку из тонкой бересты, что крутиться должна была от ветра. — Погляди, ангел мой, Федюшенька, погляди какая игрушечка! — ворковала матушка его, сердце ее сжималось от жалости к сыночку дорогому. — Пусть ветер дует! — заорал Феденька. — Хочу чтобы ветер дул! — Так на нее ж подуть самому можно, — усмехнулся боярин, присаживаясь с другой стороны от сыночка. — Не желаю дуть! Хочу, чтоб ветер! — орал Феденька. Демка, привыкший давно к Фединым выходкам, но оттого не менее изумленный — сам он не мог понять, как можно не радоваться, когда все тебе куплено и все грезы исполнены –шагнул к Катерине Михайловне и незаметно подул на вертушку, та закрутилась. — Вот и ветерок подул, моя ясонька, — заворковала Катерина, улыбаясь, — все для тебя, мой милый! Даже ветерочек тебе покорен, токмо не лей слезоньки, ангел мой! Алексей Данилыч с благодарностью кивнул Демьяну — тот хоть и был Федора на полгодочка всего старше, да рано повзрослел. «Совсем без меня дитя избаловали, — думал он, глядя на жену и сына и качая головою, — уж и ветерок ему покорен, надо ж такое выдумать!». Да гневаться на Катеньку он не мог — Феденька был ее отрадой, первого младенца схоронили они, а более родить Катерине было уж не суждено, от того и тряслась так над мальчиком единственным. — Боярыня, — молвила тихонько Акулина, наклонившись к уху Катерины Михайловны, — утомился Федор Лексеич, днем не соснул, впечатлений вона скока! Покушать бы ему, да отдохнуть! — Домой собираться будем, — кивнула Катерина, утирая снова Федино личико. — Вон и солнышко уж к закату движется. Пойдем, радость моя, я тебе сказочку расскажу, пирожочками накормлю, по головушке поглажу! Пойдем! Измученный истерикой Феденька слабо посопротивлялся, приговаривая, что он еще на ярмарке погулять желает, да все ж его отвели к колымаге, усадили в кибитку с матушкой да с пирогами и пряниками, с яблочками и лукошком малины, с квасом и холодным ягодным взваром из погребца. Покушав, убаюканный тряской и матушкиным пением, он соснул у нее на коленях, ручка его свесилась, но леденца не отпустила. Пока ехали обратно, солнце уж загорелось малиновым всполохом, окрашивая пшеничные золотые поля в нежно-розовые оттенки, и казалось Катерине, что они не едут по тряской дороге, а плывут по сказочной реке, и не разобрать, где небеса заканчиваются да где простор начинается, весь мир горел, закат пылал в сто сорок солнц, лето катись по жаркому июлю, как катится колесо по спорой дороге, вздымая пыль и тревожа мошек. Она с упоением думала о том, что муж ее воротился и теперича дома будет до осени, а ежели повезет, так и до зимы; что скоро девки соберут в саду их вишни да малину и будет Акулина варить варенье, снимая пенки деревянной ложкой да поднося лакомство это Феденьке, а дом их с подпола до высокого терема пропитается этим сладким, сахаристо-ягодным ароматом, томя всех его обитателей; что после будут сушить на теплом августовском солнце прозрачно-тонкие яблочные дольки, чтоб холодной и студеной зимою варить взвары сыночку ее дорогому. Катерина Михайловна ощущала себя совершенно счастливою, жизнь дала ей все, об чем она просила — и Феденька ее еще был так мал, и так нескоро было расставание с ним. Всю дорогу она с нежностью глядела на сыночка и любовалась его райской красою, гладя того по кудрявой головке и шепча молитвы в благодарность Господу за то, что послал ей такое совершенное сокровище. *** Когда доехали до Елизарово, уж опустились синие сумерки, и по небу крошками из Божьего кармана рассыпались яркие звезды. Дворня высыпала встречать хозяев, готовая услужить чем потребуется. Стояла у крылечка и Даша со свечою в руке, она опускала глаза и прятала улыбку, которая никак не желала сходить с ее зацелованных невинными поцелуями пухлых губ. На плечи ее был накинут новый платок с кистями и яркими цветами — Петин подарочек. Когда колымага остановилась, Никитишна и Даша подошли к дверце, готовые позаботиться о Феденьке, но тот крепко спал. Алексей Данилыч на руках понес сыночка в опочивальню его, пред ним шла Даша и светила путь, рядом с ним Катерина Михайловна с нежностью поддерживала ангельскую кудрявую головку, хотя нужды в том не было. — Катюша, — прошептал он тихо, чтоб слуги не услышали, — не запамятовала об чем утром условились? Спит уж Феденька, самое время сарафан твой смять, — ласково пошутил воевода. — Не запамятовала, — проговорила Катерина, смущенно опуская длинные ресницы. — Дай хоть расцелую его на сон грядущий, — она снова поглядела с любовью на сыночка. — Разбудишь еще, не тревожь, умаялся он, — отвечал ее супруг, — утром нацелуешься. — Добро, Алешенька, — улыбнулась она, — воля твоя для меня закон, — оба они знали, что Катерина Михайловна вила из мужа веревки, но слышать это Алексею Данилычу все равно было приятно. Она все ж поцеловала Федю в лобик, отчего тот заворчал во сне, и ушла в свою опочивальню, пока Алексей Данилыч отнес Феденьку в его светлицу, где все уже было готово ко сну: ставни притворены, постелька расстелена, свечи затушены. Он положил сына на кровать, стараясь не разбудить. — Не тревожься, боярин, я об нем позабочуся, — с улыбкой молвила Даша, аккуратно снимая со спящего Феди пыльные сапожки. — Люб тебе сынок наш? — спросил с усмешкой Алексей Данилыч, поглядев на симпатичную молодую девку. — Люб, батюшка, — честно отвечала она, расплываясь в еще более широкой улыбке. — Как братца родного люблю Федора Лексеича. — Вот и славно, — кивнул воевода, постоял еще с минуту, глядя на единственного своего наследника, и тихо вышел из горницы, спеша окунуться в нежные Катюшины объятия. Даша тем временем развязала Федин кушак и принялась осторожно расстегивать кафтан, когда мальчик сонно открыл глазоньки и поглядел на нее расфокусированным взглядом. — Тута? — спросил он тихо и сонно. — Тута, миленький, обещала ж тебе ждать тебя, вот и ждала, — она продолжила расстегивать пуговки, — ты спи, спи, родненький, вечер уж. Али молочка тебе принесть? — Не хочу, — Федька приподнялся на кроватке и вынул из-за пазухи целую связку пестрых лент. — Тебе, — со сна Феденька был ласковый и покойный, словно ангелочек. — Да что ты, батюшка, — Дашенька даже охнула, прикрывая рот рукою, — не надобно было! Благодарствую, родненький, любименький мой! — она целовала Федины ручки, а тот чувствовал себя практически божеством — щедрым и добрым. — Вот еще, — он достал бусы из речного жемчуга, бывшие для холопа более чем сокровищем, — носи, коли тоже такие хочешь, — он улыбнулся хитро. Даша глядела на Феденьку, как глядят на Ангела Божия, и глупо улыбалась, не зная как выразить ему свои чувства — она и раньше не понимала, отчего его девки не любят, а теперь и вовсе понять не могла, вона какой мальчонка добрый. — Век о тебе молиться стану, Феденька Лексеич, миленький! — проговорила она тихо. — Давай спатушки ложиться, родненький, снимай кафтанчик, — она помогла боярину раздеться, умыла теплой водичкой и снова уложила в постельку, а сама села на колени подле, сложив на перине руки и уложив на них голову, да глядя на маленького боярина впотьмах. Феденька лежал на боку, обнимая новую лисицу и перебирая пальчиками Дашины волосы, и тихо рассказывал про скоморохов, мишку, козочек, качели, петушков, пряники, маски, перескакивая с одного на другое, снова возвращаясь к началу и не умея никак выразить своего восторга. Даша охала да ахала, да спрашивала то об одном, то об другом, путая мальчика еще пуще. Впрочем, Федя скоро соснул, умаянный долгим днем. Соснула и Даша, сидя на коленях у его постели, не смея тревожить его запутавшуюся в ее длинных золотых волосах ручонку. Перед сном она молилась Богородице и благодарила ее за все, что есть в ее жизни: добрые хозяева, дружное семейство, ласковый жених и, конечно, ее любимый капризник, маленький и ласковый к ней Феденька Басманов. Даше было шестнадцать годочков, вся жизнь расстилалась впереди нее пестрой лентой, но ей желалось бы остановить это счастливое мгновение и не взрослеть, и не покидать Феденьку и боярский дом, и чтоб всегда все было так, как теперича.