Forgive me, Father, for I have sinned

It's so much more exciting

To look when you can't touch

You could say I'm different

And maybe I'm a freak

But I know how to twist you

To bring you to your knees

      Микаса сбросила с себя потрёпанный, усеянный всевозможными значками рюкзак, швыряя его подальше — в угол комнаты, устало заваливаясь на незаправленную с утра постель. Тело ломило от усталости, а голова была забита ворохом проблем. Всё как-то резко навалилось, и совершенно ничего не хотелось делать.       — Алекса, включи музыку, — пробормотала она, уткнувшись в подушку, надеясь, что устройство всё же её поймёт. Алекса сработала на ура, и через мгновение из колонок раздались звучные аккорды её любимой хард-рок-группы.       — Алекса, сделай потише. — Микаса перевернулась на спину, разглядывая выбеленный потолок собственной комнаты. Меньше всего ей сейчас хотелось слушать недовольство матери по поводу громкой музыки. Было бы здорово хоть раз сходить на их концерт. Только вот родители ни за что не купят ей билет на «сатанинские пляски», как они это называли, а о подработке не могло идти и речи. Микаса была обязана появляться дома сразу же после занятий. Максимум, что было позволено — пару раз в неделю заходить к друзьям, чтобы вместе сделать общие проекты. Их родителей, естественно, изучили вдоль и поперёк, прежде чем допустить Микасу до их «пагубного» влияния. Все же карманные деньги уходили на перекусы в школе и сигареты. Отец уже даже не пытался отучить её от этой вредной привычки, поставив лишь единственное условие — не дымить прямо в доме, и Микаса исправно его выполняла. Какие только выдумки она сочиняла, чтобы хоть ненадолго умыкнуть из дома. Всё же ей, как и всем другим, хотелось ходить на вечеринки, пробовать алкоголь и встречаться с парнями. Единственное, до чего родители допускали её — это до татуировок. Стоило лишь намекнуть родителям о том, что если ей не позволят сделать татуировку в салоне, то она непременно отыщет мастера из подворотни, заразится неизвестно чем и умрёт, как они, хоть и не сразу, но согласились давать ей деньги на это. И всё же, жаловаться на семью ей не приходилось. Если бы не их излишняя религиозность, то Микаса совсем не смогла бы назвать минусов.       Она стянула с себя тяжёлые металлические кольца, сунув их в тумбочку, приободряясь от слов любимой песни. Расклеенные повсюду плакаты и постеры успокаивали. Наконец-то она выдохнула. Школа вытягивала из неё все соки, но теперь, когда она переоделась в домашнюю одежду, подпевая словам следующей песни, Микаса расслабилась.       Недолго ей пришлось наслаждаться одиночеством. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, мать вошла в комнату. Микасе даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоял в проходе, ведь отец давно не смел заходить в её комнату просто так.       Микаса обернулась на мать, с удивлением разглядывающую её. Лицо матери скривилось, явно оценивая яркий макияж дочери, который та ещё не успела смыть, и громоздкие серёжки-кресты. Микаса уже успела представить себе её следующие слова о том, что та совсем отбилась от рук, что в неё явно вселились бесы, приготовилась выслушивать новые выдумки, как расслышала текст песни.

I get off on you

Getting off on me

— Алекса, следующий трек, — поспешно сказала Микаса, чувствуя, как розовеют щёки. Что ж, хотя бы недовольство матери не было направлено на неё саму. Уже это радовало.        Прошлый трек резко оборвался, сменяясь на неизвестно откуда взявшуюся японскую композицию. Мать одобрительно взглянула в сторону Алексы, пока Микаса угадывала мелодию «Милой Марии». Забавно было видеть это одобрение. Будто бы мать помнила хоть что-то из японского. В Америке их семья была подольше некоторых, а от той «экзотичной» культуры остался лишь интересный разрез глаз.       Она разглядывала всё ещё стоящую в дверях мать, чопорно одетую даже в собственном доме: тёмная водолазка с высоким горлом, невзрачная серая юбка и совершенно уродливые домашние тапочки. К чему было соблюдать такие формальности, Микаса не понимала никогда, и рядом с ней чувствовала себя неуютно в своей помятой футболке с невнятным ярким принтом и растянутых шортах.       — Давно нужно было сводить тебя в церковь, — заключила мать, и Микаса не смогла сдержать непроизвольное движение глаз, которые так и норовили зрачками отыскать мозг.       — Не закатывай глаза.       — Мам, я же сказала, что пойду в воскресенье, — подхватила Микаса, заранее зная, что в воскресенье у неё внезапно пойдут месячные, или голова заболит, или появится обширное домашнее задание, которое будет необходимо сдать непременно в понедельник. Но сейчас хотелось просто полистать твиттер и посмотреть что-нибудь совершенно тупое. Пререкаться с матерью насчёт бесполезных походов в церковь в её планы на вечер не входило.       Но мать вытащила из кармана что-то яркое, протягивая вперёд так, чтобы Микаса могла хорошенько рассмотреть. Дыхание вмиг перехватило. Огромными от удивления глазами она глядела на бумажку в маминых руках.       — «Evil Wasp»? Ты шутишь, — с придыханием протянула Микаса, наклонившись к билету. Она не верила своим глазам! Чтобы мать купила такое? Но не успела она дотронуться до глянцевой бумаги, как мать снова запихнула его в карман.       — Я же знаю, что ты снова что-то выдумаешь. Так вот, если хочешь на концерт — в воскресенье должна быть со мной на проповеди. Если опять придумаешь отговорку — порву и выкину.       — Он же дорогущий!       — Я надеюсь, что с тобой можно договориться. Тебе нужно хоть иногда приходить в Дом Господний, каяться в своих грехах. Я каждый день молюсь по твою Душу, и я надеюсь, что смогу уговорить тебя исповедаться хотя бы так. — Мать выглядела как никогда серьёзной, и Микаса даже не подумала сомневаться том, что она сможет получить билет каким-то другим путём.       — Ладно. Я обещаю.       — Вот умница. — Мать подошла к ней, мягко приобняла за плечи, и, слегка потрепав по волосам, отпустила, тут же покидая комнату.       С лёгким раздражением Микаса закрыла за ней как всегда оставленную приоткрытой дверь, и снова завалилась на постель. Мысль о предстоящем концерте невероятно подняла ей настроение, даже несмотря на то, что ей снова придётся провести воскресное утро в душном помещении, насквозь пропахнувшем старыми тётками и благовониями, от которых кружилась голова.

━━━ • ✙ • ━━━

      Микаса недовольно натягивала на ноги несуразные тёмные туфли, прощаясь на сегодня со своими откровенными топами и короткими юбками. Такая же чёрная, как и у матери, водолазка, душила узким высоким горлом, шерстяная юбка неприятно кололась, но билеты заставляли её улыбаться и не говорить даже слова поперёк. Довольная мать — залог похода на концерт. Микаса никак не могла понять почему, по мнению фанатиков, Господь так ненавидел открытую одежду, вспоминая о том, что Адам и Ева разгуливали по саду совершенно обнажёнными, но спорить с христианским правилами было бесполезно. Она кое-как закрутила свои короткие волосы в подобие пучка, но непослушные гладкие пряди то и дело вываливались из причёски.       С тяжёлым сердцем Микаса переступила порог церкви, понимая, что сейчас придётся выслушивать кучу чепухи, а затем ещё и рассказывать о своих «грехах» Отцу Патрику — тучному дедуле лет шестидесяти, который казался милым и богобоязненным только на вид.       Присев на скамью рядом с матерью, Микаса огляделась по сторонам: церковь в их районе была красивой. В отличие от многих захолустных местечек, в которых строили квадратные коробки с крестами и обычными пластиковыми окнами, их церковь была довольно старой. Резные своды и скромные ряды деревянных лавочек дарили странную атмосферу уюта, и единственным богобоязненным атрибутом служило большое распятие позади трибуны. Тёплый, солнечный свет сочился сквозь цветные витражи, окрашивая светлый пол в причудливые цвета. Если бы не запах горящих свечей, Микаса бы могла сказать, что в церкви было не так уж и плохо.       Они с матерью и отцом сидели на лавочке в ожидании речи Отца Патрика, но к трибуне вышел совсем не он. Глаза Микасы широко распахнулись, лишь стоило ей заметить мужчину на возвышении. Раза в два моложе Отца Патрика, невысокий, но приятный на вид молодой мужчина перелистывал своими тонкими пальцами листы Библии.       — Мам, кто это? — шепнула Микаса, наклоняясь к ней, но мать лишь шикнула, видимо, неготовая нарушать тишины. Никто, казалось, не обращал внимания на нового священника, и Микаса решила, что просто слишком давно не бывала на воскресных службах. Знала бы она раньше, что у них проповедует такой священник, подумала бы о том, чтобы уверовать в Бога.       Микаса перестала слушать уже на первых строчках. «Все мы рабы Господни…» — звучал его громкий, бархатистый голос, и Микаса таяла от терпких ноток его тона, всё глубже погружаясь в собственные мысли. Она жадно разглядывала священника. Благо церковь была небольшой, и они сидели достаточно близко, чтобы Микаса могла хорошенько его рассмотреть. Было интересно узнать, какой он под этой рясой, больше напоминающей чёрную простыню, нежели предмет одежды.       У священника было красивое, зрелое лицо, с выступающими острыми скулами и подбородком. Его тёмные волосы поблёскивали в проступающем сквозь цветные стёкла свете, а тонкие губы шевелились в такт словам, которые Микаса совсем не воспринимала. Даже не пыталась. Его спокойный голос, лишённый особого жара и экзальтированности прошлого священника, гипнотизировал и обволакивал, заставляя следить за каждым движением его рта. Микаса огляделась: неужели кроме неё никто не замечает, как этот мужчина горяч? Но вокруг все лишь слушали речь. Кто-то спокойно сидел, отрешённо глядя вперёд, кто-то сложил руки в молитвенном жесте, и вовсе склонив голову вниз, а кто-то — в основном дети — выглядел так, словно они просто ждут окончания экзекуции.       Микаса коротко усмехнулась собственным мыслям. Ещё пару мгновений назад она и сама была бы причастна к последней группе, а теперь внимательно вглядывалась в священника, пытаясь угадать его фигуру под рясой. Интересно, какой он? Худой, толстый, подтянутый или совсем тощий и дряблый? Но судя по красивому и строгому лицу, тело у него было что надо.       Разглядывая его, Микаса вдруг поняла, что с нетерпением ждёт исповеди, искренне желая остаться с этим мужчиной наедине.

━━━ • ✙ • ━━━

      Служба пролетела невероятно быстро, словно и не было двухчасового рассказа о Боге и прелестях послушания. Отец вышел на крыльцо, желая немного согреться и подышать свежим воздухом. Мать же взяла Микасу под руку, провожая к священнику.        После совершенно неловкого представления и пространных выражений о том, как Микаса далека от Бога, и как важно помочь ей встать на путь истинный, мать попросила его уделить для Микасы немного времени.       Она с интересом наблюдала за тем, как его холодное, бледное лицо повернулось, как оно пробежался по ней льдистыми глазами. От этого пристального взгляда мурашки пробежали по телу, но она не подала вида. Интерес рос с каждой секундой, и она уже и сама начала стыдиться своих мыслей, проскакивающих в голове под сводами церкви. Однако, лицо священника немного прояснилось. Он почти незаметно улыбнулся сначала ей, а затем и матери.       — Конечно, миссис Аккерман. Подождём, пока все разойдутся, и я выслушаю вашу дочь.

━━━ • ✙ • ━━━

      Микаса вскоре последовала за священником в отдельную комнату, отмечая про себя, что со сцены он казался ей выше. Однако сейчас было ясно — они совсем одинакового роста. Но даже этот факт нисколько её не смутил. Она шагала за ним следом, пытаясь уловить его силуэт под развевающейся рясой, но всё тщетно.       — Обычно нам следует выслушивать прихожан, отгороженных стеной, но пока что та комната реконструируется. Надеюсь, это не помешает вам покаяться в грехах, мисс? — поинтересовался священник, и Микаса едва удержалась от того, чтобы сообщить ему, что в этот самый момент была только рада поведать ему о своих потаённых мыслях. Но лишь кивнула, добавляя, что ей, в сущности, всё равно. Святой Отец, одобрительно кивнув, перекрестил её, спрашивая, в каких грехах она собирается покаяться, и Микаса, присев на колени, с самым невинным видом, что могла изобразить на своём лице, вознесла полные одухотворённости глаза к распятию, и, ни капли не смущаясь, произнесла:       — Прости, папочка, я была плохой девочкой.       Мельком бросив на священника заинтересованный и совсем не богобоязненный взгляд, Микаса с большим удовольствием отметила, как порозовели его щёки, и как он искренне пытается сохранить свой непоколебимый вид. Она уже сделала вдох, чтобы сказать ещё какую-нибудь глупость, но не успела. Отец, прочистив горло, явно делая вид, что его не трогают её слова, сказал:       — Мисс Аккерман, перед лицом Господа следует говорить: «Прости, отец, я согрешила».       Микаса, с наигранным удивлением снова заглянула в глаза священника, но тот сразу же отвёл взгляд, явно не желая встречаться с её игривыми серыми глазами. В эту самую секунду она перехватила в голове единственную, показавшуюся важной мысль: «Я его хочу».       О своих грехах ей, в сущности, было сказать нечего. Ведь будучи неверующей такого понятия для неё просто не существовало, и, проговорив пару пространных «грехов» о том, как она не слишком усердно учится и не всегда слушается родителей, Микаса вышла из церкви, вместе с матерью и отцом возвращаясь домой.       Мать была рада услышать, что Микаса всё же станет вместе с ней ходить по воскресеньям в церковь.

━━━ • ✙ • ━━━

      Микаса упала на недовольно скрипнувшую кровать, сжимая в руке билет на концерт «Evil Wasp», почти не веря, что это далось ей настолько легко. Однако мысли о новом Святом Отце не давали ей покоя. И почему только самые горячие мужчины обязательно оказывались геями или священниками?! — про себя возмущалась Микаса, утыкаясь лицом в подушку. Она выдумывала себе планы и стратегии, и тут же понимала — они все разобьются о реальность. В чёртовой Библии говорилось, как сладок запретный плод, и Микаса впервые осознала это на собственной шкуре. И как не хотелось ей что-то изменить, знала, что путь к сердцу священника для неё закрыт, и что преграждает этот путь вымышленный Бог. Попытавшись отыскать хотя бы его страничку в соцсетях и потерпев неудачу, Микаса отшвырнула телефон, собираясь, наконец, надеть что-то менее чопорное и освежить голову на прогулке.