Fallin' Flower

— Блять, блять, блять! Минхо несколько раз ударяет по рулю, разражаясь криками от безысходности на фоне издевательских предсмертных выхлопов автомобиля. В последний раз ударив руль потрепанной машины, он распахивает дверь и, спотыкаясь, выходит на пустынную дикую местность. Его голова кружится, когда ему приходится схватиться руками за раскаленный металл этой развалюхи, который разогрелся под июльским солнцем настолько, что можно на нем яичницу жарить. — Черт! Ему хочется плакать. Голод заставляет живот скручиваться от постоянной боли, ноющей и тянущей, пронзающей, будто тысячи игл раз за разом втыкаются в стенки желудка. Он уже весь покрылся потом, черная рубашка неприятно липнет к коже, ткань запачкана пятнами засохшей крови и грязи, которые почти сливаются с цветом рубашки. Он оглядывается — беспросветная пустошь. Он прямо посреди гребанного нигде, вокруг ни намека на цивилизацию. Лишь деревья, деревья и еще раз гребанные деревья. Машина сломана, нет ни еды, ни воды, а он в бегах уже более двадцати четырех часов. Он и глаза не сомкнул, мчась по дорогам, на которые падал взгляд, когда он пытался сбежать от организации. Учитывая то, какие бессердечные люди там работают, он уверен что ему даже не следует оставаться на этом блядском континенте. Они найдут меня. Он грубо запускает пальцы в волосы, больно дергая прядки, из-за чего в уголках собираются капельки слез. Роется в кармане, вытаскивая бумажник и выключенный телефон, и стонет — пачка наличных, которую он даже не может использовать в чертовом лесу, и уж тем более нельзя рисковать и пытаться кому-то позвонить. Отлично. Во время того, как он осматривается, замечает довольно широкую тропу, ведущую в глубь леса. Она выглядит так, будто по ней действительно ходили — до странного расчищенная и бросающая в глаза посреди нетронутой природы. Либо дикие животные научились пользоваться граблями, либо в этом густом лесу действительно могут жить люди. В любом случае, это его единственный вариант, поэтому он шагает, медленно передвигая ногами из-за усталости. Он идет, кажется, целую вечность. Нарастающее головокружение под давлением жары и усталости начинает сказываться на теле, а затем он натыкается на леденящую душу картину. Сначала его охватывает восторг при виде человека, сгорбленного над чем-то, похожим на оленя. Но когда он подходит ближе, до него начинают доходить особенности такого положения, и он видит лицо человека, уткнувшегося в шею умирающего животного. Прежде чем он сможет своими глазами разглядеть весь ужас, мужчина, кажется, почувствовал его присутствие, поэтому поворачивается, своим лишь видом пригвождая Минхо к месту примерно в шести футах от него. Он выглядит одичавшим — глаза его светятся кровавым, губы вымазаны в малиновый и открывают вид на угрожающий оскал двух нечеловеческих клыков. Монстр. О Боже. Минхо становится дурно, инстинктивный страх пронзает его позвоночник и посылает мозгу сигнал бежать. Тем не менее, его предательское тело, видимо, считает иначе, просто примораживая его к земле с разинутым в безмолвном крике ртом и с налитыми кровью глазами, когда это неземное человекообразное существо поднимается на ноги, выпрямляясь, и начинает приближаться к нему, изучающе его разглядывая. Ледяной взгляд его гетерохромных глаз ужасает, несмотря на абсолютную красоту существа. Существа, потому что не может такого быть, чтобы оно было человеком. Не с этими клыками, что Минхо довелось увидеть. Не тогда, когда он пил кровь этого животного. Его разум, судя по всему, собирается присоединиться к предательскому поведению его тела. Затуманенный страхом мозг не в состоянии игнорировать, насколько красиво существо, пока оно приближается все ближе и ближе, неспешно, как будто подкрадывается к испуганному животному — что, вероятно, так и было. Здесь, в этом огромном лесу с множеством путей для побега, Минхо чувствует себя совершенно неподвижным, пойманным в ловушку перед лицом неземного хищника. И, возможно, — как говорят ему быстро угасающие остатки его сознания — он не будет слишком сожалеть о смерти от рук этого существа. Если у смерти такое прекрасное лицо, он думает, что сможет принять ее с более легким сердцем. Последнее, что он видит, прежде чем его тело поддается притяжению гравитации, — это затуманенный образ этого прекрасного лица, а затем все становится черным.

***

Сознание Минхо возвращается к нему вместе с пульсирующей головной болью, стучащей о череп, в сопровождении безумной боли в мышцах по всему телу. Он стонет, все еще не открывая глаза и борясь с накатывающей дремотой из-за слишком уютного ощущения тепла и какой-то мягкости. Подождите-ка. Глаза его распахиваются, когда он понимает, что лежит на кровати. Рожденный паникой адреналин струится по венам, когда он принимает сидячее положение, сбрасывает с себя одеяло и вертит головой в стороны, в тревожной спешке осматривая помещение. От этого голова начинает болеть лишь сильнее, но он не прекращает, осматривая комнату, в которой находится: обычная спальня с книжными полками из темного дерева вдоль стен; тяжелые черные шторы едва ли пропускают дневной свет, окутывая комнату сумерками; кровать достаточно большая, чтобы на ней могли поместиться трое человек, а мебель так и искрит всей этой… античной грандиозностью. Богатое темное дерево пестрит вырезанными на нем узорами. Его возраст очевиден, хоть все и находится в хорошем состоянии. Как раз в тот момент, когда он собирается бежать, опуская ноги на бордовый ковер и шарит ими в поисках обуви, громкий металлический щелчок заставляет резко вздрогнуть, и Минхо поворачивает голову в сторону открывающейся двери спальни. Монстр из леса. Мурашки бегут по его коже с головы до ног, словно падающие костяшки домино, а внезапный сквозняк заставляет его непроизвольно вздрогнуть. — Ты очнулся, — говорит оно, и у Минхо голова кругом идет от мягкого тембра его голоса. Это монстр. Напоминает он себе, пока существо делает несколько расслабленных шагов ближе к нему, после того, как включает свет, и останавливается у изножья кровати. Минхо не может перестать морщиться, тело инстинктивно дергается назад, каждый нейрон кричит, посылает предупреждения, но он не может не упиваться видом чужого лица. Теперь, когда он отдохнул и ум его ясен, он стократно поражается, насколько красиво это создание. Его чернильные волосы спадают на лоб, прядки покрывают виски. Сейчас Минхо может видеть его глаза четче: один из них темно-карий, этот цвет мало отличается от цвета окружающей мебели, а другой — неземного серебристого цвета, что почти кажется белым, если бы не вкрапления серого. Это определенно необычно. Минхо никогда прежде не видел подобного случая гетерохромии, но это не может его не очаровывать. Это выглядит красиво, не помогает и то, что остальные его особенности были столь же захватывающими. Минхо останавливает себя от буквального встряхивания головой, чтобы выкинуть эти мысли из головы. Он слегка встревожен тем, что его мозг вообще способен думать об этом на фоне буквального ужаса перед чем-то, что не было человеком и, вероятно, собирается его убить. Он сглатывает, не давая своему взгляду скользить по лицу существа напротив, и смотрит прямо ему в глаза. Намек на раздражение ползет по его спине, когда он видит в них что-то похожее на веселье и замечает легкий изгиб чужих губ. Он играется со своим ужином? Внутренне усмехается Минхо, несмотря на невыносимый ужас, заполняющий его всего. — Хочешь воды? — существо снова подает голос, и, черт возьми, Минхо проклинает себя за то, что находит этот голос привлекательным. Затем он опускает взгляд, наконец, замечая, что в чужой руке стеклянный стакан, пальцы обвиваются вокруг него, настолько длинные, что соединяются друг с другом. Минхо снова начинает себя проклинать из-за такой гиперфиксации на подобных неправильных вещах и чувствует, как в горле резко пересыхает, превращая язык в наждачную бумагу. Блять. Его мучает жажда. Во рту так сухо, как ни в одной пустыне, и он не понимает, почему лишь сейчас это осознал, и он также не понимает, может ли принять стакан воды от незнакомого существа, пока находится в здравом уме. Он боязливо поглядывает на стакан, переводя взгляд на существо, что понимающе глядит в ответ, и его губы растягиваются в мягкой улыбке. Сердце Минхо замирает и он сжимает губы в плотную линию, чтобы этого не было заметно. — Знаешь, ты можешь просто уйти. Я не держу тебя в заложниках, — легко произносит существо, в словах его скользит веселый смешок, сочетаясь с изгибом его брови. Уйти. Его машина в полной заднице, еды у него нет, и он даже не знает, где, блять, находится. И говорить не нужно о том, что те ублюдки все еще идут по его следу, и он не до конца уверен, что постоянно сможет удирать от них. Но он должен уйти. Этот монстр ни за что не оставит его в живых, верно ведь? И именно это он и произносит, а в его словах куда больше яда, чем следовало бы, учитывая, что это существо, вероятно, способно за считаные секунды разорвать его глотку. — И как я должен доверять словам монст… — окончание слова застревает у него в горле, а острый ужас пронзает его всего, когда лицо существа вытягивается, стирая все прежнее дружелюбие. Улыбка его становится острее, маленькие морщинки в уголках глаз пропадают, а взгляд становится ледяным, что лишает Минхо дара речи, и из его рта вырывается испуганный всхлип. От чужака веет чем-то вроде спокойной ярости, замаскированной под простую улыбку, и Минхо клянется, что температура в помещении упала на пару градусов. — Если бы я знал, что меня оскорбят, — начинает существо, растягивая губы в кривой улыбке, — я бы просто оставил тебя на съедение волкам, человек, — последнее слово он протягивает, ядовито и приторно, и Минхо чувствует, как каждый волосок на его теле встает дыбом. — Ч-что ты такое? — сухо сглатывает Минхо, замечая, как существо следит за движением его кадыка, впиваясь взглядом в его шею, и голос Минхо звучит хрипло — испуганно. Существо цокает, холодный гнев переходит в необузданное разочарование, когда оно закатывает глаза, видимо, раздраженное из-за Минхо. Извините?! Минхо не может не чувствовать такого же раздражения, поселяющегося внутри из-за подобного отношения. Оно, должно быть, отражается на его лице, поскольку существо ухмыляется, в глазах его вспыхивает веселье, а зубы показываются из-под губ. — Я монстр, — гудит он, и внезапно весь напор Минхо покидает его, когда чужие глаза закрываются, а лицо приобретает пустое выражение. Парень ощущает замешательство в плане того, как он вообще должен реагировать на это. — А? — выдает он, не в силах найти достойный ответ. Оно снова закатывает глаза, и Минхо приходится сдержаться, чтобы не усмехнуться вслух, и существо отвечает: — Почему это вообще должно иметь значение, человек? Просто забирай свои вещи, — оно указывает на бумажник Минхо и выключенный телефон, что аккуратно лежат на прикроватной тумбочке, — и уходи, — затем голос его становится тише, резонируя с тишиной в комнате, и Минхо съеживается. Он не уверен, что за тупой, совершенно идиотский импульс овладевает его телом, когда он спрыгивает с кровати и бросается к существу, пока оно разворачивается и начинает уходить. Он хватается за чужое запястье, ощущая, как мышцы под собственными пальцами напрягаются. Минхо задыхается из-за температуры чужого тела, плоти, такой человеческой, но такой холодной. Монстр, очевидно, застигнутый врасплох из-за столь смелого поступка человека, медленно оборачивается, движения его скрипучие, глаза слегка распахнуты в тревоге. Когда они встречаются взглядами, Минхо обнаруживает, что отражает то же недоверие, и его собственное лицо искажается в гримасе унижения, приправленной щедрой долей страха, учитывая, как он буквально хватает монстра прямо перед собой. Существо опускает голову, смотря на пальцы Минхо, что все еще сжимаются вокруг запястья, и Минхо — полный идиот — рефлекторно усиливает хватку, ощущая кости под чужой кожей. Не-человек внезапно сгибает руку, вены его проступают сквозь фарфоровую кожу, и Минхо резко вздыхает, ожидая худшего. Как раз в тот момент, когда парень уверен, что это были последние секунды его жизни, существо снова поднимает на него взгляд, та же самодовольная улыбка, что была прежде, украшает его мягкие черты лица, глаза сузились, искрясь весельем и удивлением. — Впечатляет. Ты довольно сильный. Минхо в полной растерянности, челюсть его практически прикоснулась к полу, когда он перестал скрывать свое вопиющее замешательство. Все еще удерживая взгляд Минхо, существо перемещает стакан из своей свободной руки в ту, что держит человек, а затем кладет ладонь поверх ладони Минхо. Последний тут же впадает в панику, кончики чужих пальцев сжимают его собственные, словно покрывая ледяной оболочкой, и он пытается отдернуть руку, будто обжегся, но не может, потому что монстр лишь сильнее давит. Не похоже, что оно прикладывает какие-то силы, но парень обнаруживает, что не может пошевелить пальцами. Он в ужасе таращится на свою ладонь, затем поднимает глаза к монстру, отдергивая руку с более сильным рывком, когда понимает, насколько они близко. Их лица находятся всего в нескольких дюймах друг от друга, пока существо полным любопытства и веселья взглядом изучает его, и когда он встречается с ошеломленными глазами Минхо, то просто расплывается в широкой улыбке. Минхо распахивает рот в тщетной попытке протеста, в попытке потребовать, чтобы оно отпустило его, но все, что срывается с губ, — это прерывистое дыхание. Зрачки его быстро скользят по каждой дрожащей черте на лице монстра. И, возможно, у него немного перехватывает дыхание, не только от чистейшего ужаса перед своей неминуемой смертью, но и от поразительной красоты существа напротив. Его ангела смерти. Монстр, судя по всему, ликует, когда опускает голову и начинает наклоняться к Минхо. Пытаясь отодвинуться дальше от этого, Минхо, по глупости, вытягивает шею, фактически обнажая большую часть кожи и буквально напрашиваясь на смерть. Блять! Мысленно чертыхается он, тяжело сглатывая, когда ощущает чужое дыхание прямо на своей шее. Кровь его стынет в жилах, дыхание застревает в горле, когда из него вырывается сдавленный звук и он чувствует, как что-то острое колит кожу под легчайшим прикосновением. Клыки. Вспоминает он — сцена из леса проносится у него перед глазами. До этих пор он и не замечал этих острых зубов, но, судя по всему, они действительно были, и, в конце концов, они не были плодом его затуманенного, истощенного сознания. — Страшно? — напевает существо, голос его искрится сладким сарказмом, сопровождаемым смешком. И Минхо должен чувствовать ужас, но дрожь, что охватывает его от этого голоса, вызвана чем-то, чему он не может дать названия. — Отпусти меня, ты, монстр, — выпаливает Минхо, язвительность в этих словах такая ощутимая, едкая от переполняющего парня чувства «сражайся или беги», прорывающегося сквозь весь этот хаос. — Все такой же грубиян, не так ли? — в чужом голосе не остается ни следа от прежнего озорства, губы достаточно близко к шее Минхо, и он чувствует прикосновение холодной кожи к своей собственной и заставляет себя держаться на ногах, несмотря на то, что его колени желают перестать его держать от неподдельного ужаса, струящегося по его венам. Затем, вот так просто, холод покидает тело Минхо, так же быстро и резко, как появился. Монстр отступает, убирая от себя пальцы Минхо своими, что все еще обернуты вокруг его запястий, и мягко опускает руки Минхо. От отсутствия льда на коже, Минхо будто получается удар хлыстом из-за этих мгновенных изменений. То, что раньше, казалось, покрылось холодом, внезапно начинает снова теплеть, и все, что Минхо может делать, это пялиться на монстра, рука его тупо повисла в воздухе, сжимаясь вокруг пустоты. — Я вампир, если ты еще не понял, — начинает существо, глаза его сверлят дрожащие напротив. — Может, сейчас я и монстр, — оно издает невеселый смешок, — но я был таким же, как ты, прежде чем превратиться в это, — оно, нет, он, запоздало поправляет себя Минхо, говорит сквозь сжатую челюсть, неопределенно показывая на себя рукой. Он отводит взгляд от Минхо, неприкрытая ярость заставляет его брови хмуриться, несмотря на то, что голос его сохраняет спокойные ноты. И что-то еще проглядывает сквозь этот хмурый взгляд, и это что-то, казалось бы, совсем невольное, проявляющееся в его словах и тоне, скрытая эмоция, которую Минхо мгновенно опознает как боль. Слова Минхо не столько оскорбили его, сколько сделали ему больно. Эти слова едва ли разозлили вампира. Все, что они сделали — это разбередили старую рану, сочащуюся простой и ясной болью. Минхо знает ее как свои пять пальцев, чувствует ее непрошенные объятия, словно от старого друга, с которым он поклялся больше никогда не разговаривать. И все же она, как всегда, подкрадывалась к нему, даже несмотря на то, что он оставил ее позади много лет назад. Вырыл глубокий ров в земле и похоронил ее под всем остальным, почвой гнева и валунами мести. Делал вид, что ран никогда и не существовало. Заглушал раздражающие падающие тени обиды другими проблемами, вещами, которые больше не мотивируют, а лишь морально истощают. Но когда он замечает следы влаги в глазах вампира, его зубы, что так знакомо прикусывают нижнюю губу, не обращая внимания на ущерб, Минхо не может произнести ничего другого, кроме: — Прости. Голос его такой тихий, почти незаметный шепот, но вампир слышит его отчетливо, поскольку поднимает глаза, чтобы взглянуть на Минхо, при этом выглядя несколько потрясенным, и Минхо почти уверен, что выражение его лица милое. В этот момент устрашающая красота, которую человек заметил ранее, казалось, немного прояснилась, и сквозь ледяной фасад проглядывает нечто более детское и уязвимое, что-то, от чего у Минхо внезапно возникает желание подойти и обнять его или просто взять за руку — что угодно, лишь бы подарить капельку комфорта. Конечно же, он ничего из этого не делает. Это было бы слишком неуместно, учитывая их статус незнакомцев-слэш-потенциальных врагов. Минхо выныривает из своей внутренней борьбы, когда вампир говорит сдавленным шепотом, выражая явное недоверие, в глазах его застыл вопрос. — За что? Чувство вины нарастает, заполняя его легкие при резком вдохе, и давит на грудную клетку, угрожая протиснуться сквозь трещины и просочиться через поры так сильно, что становится невыносимо. И все, что Минхо может сделать, это выложить частичку себя на блюдечке с голубой каемочкой, подготовиться к возмездию и использовать свои возможности по максимуму, чтобы взглянуть правде в глаза, после совершения ошибок. Гордость не имеет значения, не перед лицом смерти, и особенно не перед лицом боли. — Прости за то, что назвал тебя… монстром, — его голос стихает, и он обнаруживает, что глаза его прикованы к деревянному полу. Вампир хмыкает, по-видимому, собираясь что-то сказать, но Минхо прерывает его. Он хочет затянуть обратно в себя весь тот яд, что уже выпустил. Он не хочет, чтобы его слова звучали неискренне, не хочет, чтобы казалось, что он говорит все это под страхом смерти. Потому что, по правде говоря, в данный момент он ощущает необъяснимое чувство безопасности. Потому что, видя перед собой человека, излучающего такую искренность, не важно, в доброте или язвительности, даже в ярости, Минхо чувствует, что может доверять ему, что он не вцепиться в его яремную вену. — Я не должен был говорить так в первый раз, и особенно во второй. Он ощущает внезапный всплеск эмоций, бурлящую смелость, и снова поднимает глаза, выдерживая взгляд вампира, что выражает недоверие. — Мне жаль. Напуган я или нет, ты спас меня, а я продолжал грубить и… — Минхо прочищает горло, оглядывая комнату, чтобы уйти от пристального взгляда, — и обижать. Прости. Тишина. Завершив свой монолог о раскаянии, Минхо возвращается к чужим глазам на рефлексе и задерживает дыхание в ожидании. Вампир хранит гробовое молчание в течение мучительного количества времени, секунды растягиваются в часы. Минхо начинает обдумывать свой следующий шаг, решая, должен ли он просто сказать: «Адиос!», быстро схватить свои вещи с тумбочки и просто выбежать за дверь, пока вампир все еще ошеломлен, но его гениальный план идет коту под хвост, когда по комнате разносится голос, и, о, Боги, помогите Минхо, ведь его глаза тут же ищут чужие, и когда он видит на губах напротив улыбку, ослепляющую своим свечением, глаза, превратившееся в ассиметричные полумесяцы, и пухлые щечки, что появились от этой самой улыбки, сердце Минхо начинает бешено стучать о ребра. Он не думает, что видел что-либо или кого-либо настолько прекрасного, настолько очаровательного — красоту, которую можно описать только как неземную, но в отличие от того, что он думал раньше, сравнивая его внешний вид с чем-то неземным, с чем-то, что внушало ужас, теперь же Минхо думает, что серьезно ошибался. Был совершенно слеп под влиянием страха. Его мысли спустились глубоко в кроличью нору под названием «пускание слюней» от того, как очаровательно и красиво выглядит вампир, что он не замечает слов, которые слетают с чужих губ, пока не видит, что парень начинает махать рукой у него перед глазами, чтобы привлечь внимание. Улыбка вампира теперь более легкая, в плотно сжатых губах появляется дразнящая нотка, и Минхо может ощущать, как жар добирается до его ушей из-за того, насколько он был зачарован видом напротив. — Ты… по-моему, потерялся, — говорит парень, явно сдерживая смех, и Минхо молится любому из известных ему богов, чтобы земля под его ногами разверзлась и поглотила его целиком. — Эм-м, прости…? — прохрипел он, внезапно вспомнив, какая безумная засуха творится у него во рту, когда он проглатывает кашель, хотя этим он лишь усиливает это и заставляет желание колотить себя по груди, чтобы подавить это, лишь расти. Затем вампир замолкает, выпуская смех, что до этого пытался сдержать, и, ох, когда он смеется, его голос звучит еще красивее. Минхо подавляет остатки кашля, и вампир протягивает ему забытый стакан воды в молчаливом проявлении доброты. Минхо смягчается, принимает стакан с коротким кивком благодарности и опустошает его буквально залпом. — Тебе не обязательно продолжать извиняться, — хихикает парень, забирая стакан, как только Минхо заканчивает. Последний тыльной стороной ладони вытирает капельки воды, стекающие по подбородку, не в силах подавить смущение после слов вампира. — Эм… Спасибо. За извинения. И ты меня прости. Мне следовало посмотреть на все с твоей точки зрения, но я лишь провоцировал тебя. Я могу понять, почему ты был так напуган, так что… — он замолкает, атмосфера между ними становится неловкой, они оба не знают, что им делать дальше и о чем говорить. Минхо прокашливается в кулак, внезапно занервничав теперь, когда его страх и раскаяние рассеялись. — Да, эм… Все в порядке. Да. — Ага, я, э-э, отогнал твою машину на обочину. Ну, по крайней мере, я подумал, что это твоя машина, судя по запаху, — вампир морщится. — Извини, это, вероятно, прозвучало жутко. Минхо хихикает, запрокидывая голову назад. — Это… — Появляется, когда ты становишься вампиром, — прерывает его парень, и Минхо, наконец, расслабляется, сверкая легкой улыбкой. — Точно, — решительно соглашается он. — Хотя не то чтобы я знал. Ты первый вампир на моей памяти. — Ох, какая честь, — монотонно произносит вампир, отвешивая короткий поклон в порыве излишней драматичности, и Минхо разражается очередным приступом смеха, на этот раз к нему присоединяется еще один голос. С угасающими угольками их веселья наступает еще одно неловкое молчание. Минхо вспоминает, почему вообще остановил вампира перед дверью. Безнадежность его ситуации обрушивалась на него со скоростью света, разрушая хрупкий фундамент легкости. Собрав все остатки мужества и инстинкта самосохранения, что у него остались, он делает глубокий вдох и решает, что, по крайней мере, стоит попытаться попросить об убежище. Если он откажется, Минхо уйдет. И если нет… Что ж, он не оправдает надежд (хоть и какая-то его часть не может ничего с этим поделать, не может пресечь надежду, которая пустила корни в бездонной клетке его души и которая возродилась проявлением доброты). Он прочищает горло, давая понять, что хочет кое-что сказать, и вампир пристально на него смотрит, внимательно, и есть что-то в его взгляде, таком расслабленном, но сосредоточенном, что очень обнадеживает и придает Минхо сил. — Это будет странная просьба, и ты, кстати, определенно можешь отказаться, — медленно начинает он, не замечая утвердительного кивка вампира. — Но, эм… Могу я остаться здесь? Лишь на время, конечно, — торопится пояснить он, голос его повышается чуть ли не на октаву. — Типа, на несколько дней, не больше. Чтобы я смог восстановить силы и, ну, да, — он замолкает, покусывая щеку с внутренней стороны, и смотрит куда угодно, только не на вампира. В комнате вновь воцаряется тишина. Ужас скручивается где-то внизу живота. — Могу я спросить… Почему ты кажешься… — он не заканчивает вопрос, но Минхо знает, на что он намекает. Он появился в лесу из ниоткуда, раненый и усталый, и даже свалился в обморок при виде парня, когда тот кормился. Теперь, когда Минхо думает об этом, такой опыт был, вероятно, довольно странным для вампира, но в конечном итоге он все равно помог совершенно незнакомому человеку. Чем сильнее Минхо отпускает страх, тем больший трепет он испытывает перед человеком напротив. Вампир он или нет, он добрее многих людей, с которыми Минхо приходилось общаться за свои двадцать пять лет существования. Причем, довольно неудачного существования со своими подводными камнями. Однако Минхо не уверен, что готов рассказать всю правду. Чего он может ожидать, сказав ему: «Да, такая забавная история. Я убил сына моего босса, который буквально глава мафии, и теперь я в бегах, потому что они буквально послали людей за моей задницей»? Никто в здравом уме не приютит бывшего члена мафии, что находится в бегах за убийство, даже вампир, который живет в глухом лесу в уединении. И даже если он уступит Минхо, он обязательно спросит о его ситуации, которой Минхо не хочет делиться. Он не думает, что так легко может рассказать все незнакомцу. И он знает, что это крайне эгоистично — тешить себя мыслью, что ему помогут, учитывая его обстоятельства. Но он должен попытаться. Его молчание, судя по всему, достаточно красноречивое, поскольку вампир выводит его из своих мыслей, многозначительно прочищая горло и привлекая его внимание. — Хорошо, ты можешь остаться. Ты не обязан говорить мне, если тебе некомфортно, — говорит он с полной решимостью. И вина снова охватывает Минхо из-за этих слов, из-за отношения к нему, такому хаму, что лишь грубил. Однако невообразимое облегчение затмевает это чувство, заставляя его измученно смотреть на вампира, пока он осознает, как легко его приняли. Затем вампир улыбается, нежно, так по-доброму. — Правда? — это лишнее, но Минхо искренне сомневается в том, что вообще происходит в данный момент. — Да. Просто… — и тогда чужой голос звучит неуверенно, и Минхо ломает голову, что же могло послужить этому причиной, но затем вампир продолжает. — Знаешь, неважно. Мы можем обсудить это позже. Ты, наверное, голоден, не так ли? Минхо хочет надавить, заставить парня сказать то, что намеревался, понимая, что это что-то важное, но липнущий к его спине желудок решает все за него, издавая ужасающе неловкий звук, что вызывает смех у вампира и заставляет Минхо спрятать лицо в ладонях. — Я могу принять это за согласие? — спрашивает вампир, дерзко и поддразнивающе, и Минхо одаривает его взглядом сквозь пальцы, и когда парень начинает хихикать, так сладко и задорно, Минхо просто рад, что прячет собственное лицо, поскольку сдержать ухмылку невозможно. — Да… — бормочет он, раздраженный и смирившийся, наслаждаясь милой улыбкой, что ему дарят. Семя надежды начинает прорастать внутри. Его ростки щекочут стенки сердца, и Минхо может лишь надеяться, что оно не станет достаточно большим, чтобы разорвать все.

***

Они запоздало знакомятся во время обеда. Сынмин — вампир — очевидно, принес домой оленя и разделал его специально для Минхо. И кто такой Минхо, если не обычный мужчина, чье сердце трепещет, словно у женщины-троглодита, когда ее пара принесла мясо после охоты. Такая аналогия замысловатая и, вероятно, не имеет особого смысла, но Минхо действительно чувствует рой бабочек, терроризирующих его внутренности, когда Сынмин застенчиво рассказывает ему о своих неудачных кулинарных подвигах и подает здоровенную тарелку недосоленного оленьего мяса, что определенно пережарено, вместе с огромной миской риса. И Минхо, будучи чуточку влюбленным и чересчур голодным, поглощает еду в рекордно короткое время, не оставляя ни крупинки риса. Однако, когда он доедает, то говорит Сынмину: — Думаю, с этого момента готовлю я. И Сынмин выглядит таким же шокированным, как бабушка, узнавшая, что ее внук только что сделал тату. Его губы бессознательно надуваются, когда он вот так пристально смотрит в душу Минхо. — Мне и правда следовало оставить тебя на растерзание волкам. Затем комнату заполняет их смех, что, как они потом выясняют, происходит практически все время, пока они живут в этом доме вместе. Несмотря на далеко не идеальное первое впечатление, они на удивление хорошо ладят. Беседы никогда не бывают сухими, их чувство юмора идеально сочетается, словно кусочки пазла. И даже когда они просто находятся в одной комнате, Сынмин тихо читает книгу, сидя на диване, а Минхо до странного восхищается вселенной сверхмощного футбола. (— Почему из аниме про футбол для младшеклассников ты скачал именно это? Одиннадцать молний? Серьезно, Сынмин? — Во-первых, у меня не было выбора, это сделал мой друг-засранец. Во-вторых, оно забавное, так что перестань быть неблагодарным и просто смотри, ну, или займись чем-нибудь другим. Даже с пистолетом у виска Минхо не признается, но, к сожалению, аниме действительно забавное.) Между ними не ощущается ни капли дискомфорта. Неловкого молчания будто и не было никогда, теперь, когда они в более дружеских отношениях. Минхо считает, что лучший способ вывести вампира из себя — это закидывать его вопросами, а именно тупыми вопросами. — Когда твои глаза светятся красным, ты тоже все видишь в красном? — Нет. — Я думал, вампиры сверкают под солнечным светом. Сынмин раздраженно усмехается. — Сумерки? Серьезно, Минхо? — Жаль, что это не так. Скучно. Сынмин закатывает глаза и многострадальчески вздыхает. — Обсуди это с Богом. — Но если я не… — Я тебя выгоняю. Минхо кривит губами и наслаждается раздраженной улыбкой в ответ. У Сынмина есть некоторые особенности, которые Минхо не знает, считает ли их странными, раздражающими или милыми. — А-А-А! В одну секунду Минхо, затаив дыхание, досматривает последние десять секунд двадцатиминутного эпизода аниме, а в следующую — внезапный, очень громкий крик прямо в ухо выбивает из его тела душу. Сынмин часто так делает, и каждый раз, когда Минхо угрожает воткнуть кол ему в сердце из-за такой внезапности, Сынмин еще больше пугает его и заставляет еще раз проходить через это. — Честно говоря, я даже не знаю, откуда взялся этот миф. Кол в сердце меня не убьет, я просто исцелюсь, — поясняет Сынмин после того, как нормально так прохохотался. — Тогда я тебя обезглавлю, — бросает Минхо, вызывающе на него смотря. — Я стану просто говорящей головой, — озорно ухмыляется Сынмин. Минхо таращится на него, совершенно не веря его словам. — Да ты издеваешься надо мной, да черта с два это правда. Сынмин просто уклончиво пожимает плечами — такое отсутствие ответа, как он знает, будет бесконечно раздражать Минхо. — Эй! Ты не можешь просто так замолчать! Скажи мне! Сынмин просто хихикает перед лицом чужих страданий. Часы перетекают в дни, а дни — в неделю. Минхо, по сути, целую неделю нахлебничает дома у Сынмина, но ни один из них не обращает внимания на слона в комнате, что олицетворяет уход Минхо. Предполагалось, что он пробудет здесь всего несколько дней, подлечится. Предполагалось, что не он будет знаком с каждой комнатой в этом доме. Он не должен ступать по скрипучим половицам, утопая в старой пижаме Сынмина из Бог знает какого века. (— Сколько тебе лет? — По меркам вампира или человека? — И то, и то. — Двадцать три и… не знаю, с тысяча восемьсот пятидесятого? Наверное? После задумчивого молчания Минхо кивает. — Мне двадцать пять, так что я твой хен. Сынмин разевает рот. — Но… Мне буквально больше ста лет? — это звучит как вопрос. — Нет, тебе двадцать три. Что-то в нелепом отрицании его вампирского возраста заставляет небьющееся сердце Сынмина сжиматься, и все, что он может сделать, это неловко кивнуть в знак согласия). Минхо даже стал ходить на охоту вместе с Сынмином, не желая оставаться запертым в помещении целыми днями — это заставляет его чувствовать себя бесполезным. Когда это происходит в первый раз, он, что было очевидно, немного напуган, его охватил тот же ужас, что он испытал, когда увидел, как Сынмин досуха обескровливает оленя. Однако, когда он замечает помрачневшие черты лица Сынмина, когда тот замечает его инстинктивный страх, угрызения совести нарастает, мгновенно вытесняя любой намек на страх Минхо. Он подходит к Сынмину, плюхается на землю и корчит рожицу. — Отвратительно. Пей быстрее, этого гигантского зверя придется очень долго разделывать, — и когда вампир дарит ему чистейшую улыбку в ответ, он игнорирует жжение на кончиках ушей и просто отводит взгляд. Если он и чувствует, что его замешательство при виде того, как Сынмин пьет кровь, медленно перерастает в тихое принятие, что клочья отвращения и страха пропадают, он лишь списывает это на элементарную порядочность, а не на прорастающее семя в его груди. Вселенная решает вбить в него хоть немного здравого смысла, когда первая неделя перетекает в начало третьей. Минхо особенно нервозно, его мышцы жаждут быть использованными, больше, чем просто ежедневными тренировками. Затем он вспоминает, что его сосед по дому — настоящий вампир (с каких это пор он начал думать о Сынмине, как о чем-то таком… постоянном?), который сильнее буквально каждого человека на земле, и ему в голову приходит замечательная, гениальная идея попросить о спарринге. — Йа, Ким Сынмин. — Да, Ли Минхо? — Сынмин бросает на него беглый взгляд, прежде чем вернуться к чтению своей книги, но Минхо знает, что он слушает. — Подерись со мной. Эти слова, кажется, привлекают внимание Сынмина, когда он вкладывает закладку на странице и откладывает книгу на стол. Он вопросительно приподнимает бровь — и это правда не должно быть настолько привлекательно для Минхо — и ухмыляется. — Наконец-то показываешь свое истинное лицо? Следовало подозревать, что ты охотник на вампиров, — он цокает в притворном раздражении. — Охотник на вампиров? О, расскажи подробнее. Возможно, я откликнусь на вакансию, — глаза Минхо озорно мерцают, когда он протягивает Сынмину руку, которую тот, не задумываясь, принимает и поднимается на ноги. Оба парня выходят за дверь на небольшую полянку перед домом — идеальное место для спарринга. Они отклеиваются друг от друга и занимают позиции на траве, становясь лицом друг к другу. — Итак, как мы будем это делать? — спрашивает Сынмин, тело его вытянуто по струнке, руки скрещены на груди, от него так и веет благородством, несмотря на то, что он одет в джоггеры и заправленную в них свободную рубашку. Взгляд Минхо плавно скользит по чужому телу, подмечая ширину плеч, переходящую в невероятно стройную талию, и ему приходится быстро нажать на аварийный тормоз, чтобы остановить закручивающийся по спирали ход своих мыслей. Он прочищает горло, глядя на Сынмина с дерзкой ухмылкой. — Делай все, на что способен. Сынмин отзеркаливает его ухмылку, радужки его мимолетно отблескивают, и атмосфера мгновенно затягивается напряжением. — Ты меня сильно недооцениваешь, человек. — Лишь лаешь, но не кусаешься, вампир. Эти твои клыки только для эстетики? В мгновение ока Сынмин оказывается прямо перед ним. Его лицо всего в нескольких сантиметрах, а рука тянется к нему. Адреналин бурлит в венах Минхо, и он не может сдержать радостную ухмылку, которая тут же появляется на губах, стоит ему отбить противника быстрым ударом в бедро. Сынмин отшатывается, широко раскрыв глаза, пока смотрит на Минхо с благоговейной улыбкой. Он осматривает себя, затем снова переводит взгляд на Минхо — и последний думает, что этот взгляд таит в себе почтение, прежде чем подавить беспорядочный поток мыслей — улыбка расширяется, приобретая маниакальный оттенок. И Минхо знает, что на его собственном лице показываются его эмоции, когда Сынмин смеется. — Ты и правда нечто, хен-и. Затем младший снова мчится к Минхо, рука его поднята с весьма очевидным намерением, и Минхо переносит вес на левую ногу, уклоняясь от его молниеносного удара, пригибаясь и замахиваясь другой ногой в попытке поставить вампиру подножку. У него ничего не получается, поскольку Сынмин умело перепрыгивает, практически телепортируясь за спину Минхо, и дергает его за руку, выламывая ее назад. Тот стонет от боли, стискивая зубы и пытаясь высвободить руку из железной хватки вампира. Ему удается сделать это, только лишь бросив горсть земли в глаза Сынмина. — Эй! Ты играешь грязно! — бормочет тот, зажмуривая глаза и раздраженно хмуря брови. Минхо хихикает, замахиваясь с еще одним ударом в бок Сынмина, от которого последний уклоняется, несмотря на то, что глаза его все еще закрыты. — Это называется тактикой. Сынмин приоткрывает глаза. Его обычно щенячий взгляд сменяется угрожающим блеском, красное свечение красиво окутывает его серебряные и карие радужки. У Минхо — мурашки по коже, электричество пробегает по позвоночнику, сердце бешено колотится о грудную клетку, а дыхание тяжелеет. Затем он видит это — Сынмин бросает голодный взгляд на шею Минхо, и тот чувствует, как кровь его закипает, выдох застревает в горле. Но не из-за страха, и именно поэтому это лишь сильнее ужасает. У него не было времени на передышку, пока их драка набирала обороты. Они начали чаще обмениваться ударами — око за око, удар Сынмина вслед за ударом Минхо. У Сынмина кулак будто свинцом налит. Конечно, Минхо знает, что он вампир, что автоматически делает его намного сильнее обычного человека, но он не может отрицать, что чуток скептически к этому относился, учитывая, каким долговязым выглядит Сынмин. Однако все его сомнения вылетают в метафорическое окно, поскольку он обнаруживает, что изо всех сил старается не отставать от бесконечных ударов, которые, кажется, обрушиваются на него со скоростью крыльев колибри. Он чувствует себя пьяным — каждый укол боли в мышцах заставляет его чувствовать себя таким живым. Жжение от напряжения менее мучительно и более освобождающее. И когда он обнаруживает, что оказывается прижат к земле, его запястья покоятся в крепкой хватке Сынмина по обе стороны от головы, пока младший нависает над ним, так близко, что с каждым его вздохом его собственная грудь соприкасается к грудью Сынмина, и он чувствует прилив сил. Вампир не дышит — в этом нет необходимости, — но он потеет, и это заставляет вспышку гордости поселиться внутри Минхо за то, что ему удалось истощить энергию вампира, будучи простым смертным. Ледяные пальцы Сынмина, обхватывающие его горячую кожу, поразительно обжигают, и Минхо внезапно хочет почувствовать это сильнее, хочет, чтобы этот холод окутал каждый дюйм его тела. — Ты правда чертовски силен, хен, — шепчет Сынмин. Слова слетают с губ и касаются губ Минхо, словно прохладный ветерок, и старший не может сдержать охватившую его дрожь. Он пойман в ловушку выражением неподдельного изумления в красивых глазах Сынмина. — А ты все это время сдерживался, — решает сказать Минхо, вместо того, чтобы поддаваться своим плотским желаниям прижаться губами к губам Сынмина. Он слабо толкает коленом чужое бедро, что прижимается к его собственному. — Конечно, — смеется Сынмин, так легко и мило, голова его опускается еще на сантиметр, а знакомый блеск появляется в глазах. — Ты безумно силен, но я все еще вампир. Единственный способ победить меня — это пронзить мое сердце серебром. Улыбка Минхо сползает с лица от силы, с которой Сынмин говорит что-то такое… жестокое. Говорит о собственной смерти так небрежно, будто просто рассказывает о своем любимом цвете, а не о том, как Минхо может его убить. — Тогда придется держать тебя подальше от всего острого, сделанного из серебра, — бормочет Минхо, заглядывая в дрожащие глаза Сынмина и видя, как его улыбка гаснет. Хватка вампира на его запястьях усиливается до невозможности, и Минхо боится, что кости его могут треснуть под чужими пальцами, но он знает, что Сынмин бы ничего подобного не сделал. Никогда бы не смог. Уж точно не Минхо, и, вероятно, ни кому-либо еще. И он не признает тот факт, что уже настолько уверен в Сынмине, настолько беззащитно уверен. Его немного пугает то, что он знаком с этим парнем всего две недели, а ему уже кажется, что он увяз слишком сильно. В чем? И тут его осеняет: прошло две недели, а Минхо — преступник в бегах, укрывающийся у одинокого вампира в лесу, — до сих пор не ушел, хотя должен был сделать это давным-давно. И все же, вот он здесь, понимает, что внутри лишь прорастают… чувства к нему. Так не должно быть. Не тогда, когда он даже не рассказал Сынмину правду. Вот оно снова — это чувство вины, пронзающее его, словно нож, вонзенный в грудь, что касается лезвием распускающихся лепестков внутри него. Он чувствует себя обманщиком, таким невероятным эгоистом, что пользуется добротой Сынмина. Гнев подкрадывается к нему и лишь разжигает ненависть к самому себе, и он тут же принимает решение, что расскажет Сынмину правду. Или, по крайней мере, какие-то особенно важные детали. Хватка Сынмин ослабевает, и Минхо понимает, что ему не показалась влага в чужих глазах. Он так сильно хочет его обнять — хочет заключить Сынмина в крепкие объятия и сказать ему, что он не монстр, которым себя считает. Сказать, что он заслуживает жизни больше, чем большая часть населения Земли. Сказать, что Минхо еще больший монстр, чем когда-либо будет Сынмин. Сможет ли младший смотреть на него так же, как раньше, когда все узнает? Минхо не будет его винить, если Сынмин прикажет ему немедленно уйти. Ему лишь нужно быть честным, не только под давлением чувства вины, что гложет его каждый момент времени, но и ради Сынмина. Он не сможет оставаться таким несправедливым по отношению к нему, особенно когда так сильно заботится. Сынмин быстро отстраняется, и исчезающий холод на руках Минхо — это то, что отвлекает его от собственных мыслей. Сынмин встает рядом с его головой, пригнувшись и протягивая Минхо руку. Дыхание последнего более спокойное, холодный пот начинает высыхать на коже. Он принимает помощь Сынмина с благодарной улыбкой, поднимается на ноги и начинает отряхивать рубашку спереди, не обращая внимание на то, что они оба покрыты пылью и грязью с головы до пят. Они направляются к дому медленным шагом, не обмениваясь ни единым словом, пока не останавливаются перед ванной комнатой. — Камень, ножницы, бумага? — предлагает Минхо. Выражение лица Сынмина становится мягче, в уголках глаз появляются еле заметные морщинки. Он кивает, и затем они вступают в жестокую борьбу, исход которой решит их судьбу — кто первый примет ванну. Они относятся к этому с большим энтузиазмом, чем во время их реального спарринга, и когда Минхо выигрывает три раунда из пяти, их ничья два-на-два завершается в его пользу, он торжествует от собственной победы и разражается хриплым смехом при виде полного поражения на лице Сынмина. Старший заходит в ванную с торжествующей насмешкой, хихикая над раздраженным взглядом, что бросает на него вампир. Теперь он чувствует себя куда легче, решительность заменяет грязь, которую он счищает со своей кожи. Он думает, что может быть намного смелее, когда будет рассказывать правду. Ужин проходит в тишине. Сынмин свернулся калачиком на диване, поглощенный книгой, в то время как Минхо проглатывает кусок за куском, которые, кажется, никогда не закончатся. Чем ближе он подходит к неизбежному — рассказать Сынмину правду, — тем больше ему хочется замедлить время. Его решимость колеблется всякий раз, когда он смотрит на вампира, страх, может, и уходит без следа, освобождая место для отвращения, что заполняет все его мысли. Он складывает металлические палочки на тарелку, этот звук разрывает царившую тишину. Сынмин отрывается от своей книги, морщинка между бровями говорит о легком раздражении. — Йа, Ким Сынмин. Мы можем поговорить? — спрашивает он, и его тон не оставляет ему другого выбора. Хмурое выражение лица Сынмина сменяется задумчивым, и Минхо кажется, что он замечает тревогу на его лице, пока тот прикусывает нижнюю губу и широко раскрытыми глазами смотрит в ответ, нерешительно кивая. Минхо отодвигает свой стул. Скрежет дерева о дерево разносится в ушах. Он видит, как Сынмин морщится от этого звука, и сглатывает желчь, что подступает к горлу. Как и при первом их разговоре, во рту воцаряется засуха, лишая его слюны, и у него возникает желание выпить много литров воды. Однако он знает, что это вряд ли поможет, кроме того, что заставит его лишь сильнее мучиться от сухости. Когда он подходит к Сынмину, который сидит прямо, опустив ноги на пол и сведя колени вместе, губа его все еще зажата между зубами, и старший чувствует на своих плечах тяжесть, что заставляет его приближаться со скоростью улитки. Ему кажется, что он знает, о чем думает Сынмин — что его гость, вероятно, собирается признать, что явно злоупотребил его гостеприимством. Что он должен уйти, как они и договаривались в начале всего этого. И тщеславная его часть испытывает восторг, отвратительную радость от мысли, что Сынмин беспокоится. Что Сынмин, возможно, хочет, чтобы он остался. Перспектива того, что он не один это чувствует, сводит его сердце с ума. Он сухо сглатывает, присаживаясь на противоположный конец дивана. Он чувствует на себе взгляд младшего, но не может найти в себе силы посмотреть на него в ответ. — Я просто хочу попросить тебя выслушать все, что я хочу сказать, прежде чем ответить. Ты можешь сделать это для меня, Сынмин-и? — это имя вырывается непроизвольно, и слишком поздно делать вид, что он этого не говорил, поэтому он просто не зацикливается на этом и делает глубокий вздох, когда Сынмин тихо мычит. — Спасибо, — бормочет он, моргая несколько раз подряд и пытаясь подобрать слова. — Хм, итак, помнишь, когда ты спросил, зачем мне нужно убежище? — вопрос риторический. Он продолжает. — На самом деле я в бегах от… мафии. Из Сынмина вырывается сдавленный звук, его любопытство настолько ощутимо, что Минхо ощущает, как оно сжимает его горло, заставляя слова застрять. — Я убил сына босса. Они послали за мной людей, очевидно, чтобы вернуть меня и заставить платить. И я… — он делает паузу. — До этого я был частью всего этого. Я видел многие вещи, я делал вещи, которые… — у него перехватывает дыхание, а затем он чувствует на сжимающихся в кулак пальцах знакомый холод. Он даже и не заметил, что сжимает руку так сильно, что ногти впиваются в кожу ладони, оставляя на ней красные полумесяцы. Сынмин безмолвно, нежно разжимает его пальцы, расправляя ладонь и удерживая ее в своей. Прикосновение такое неуверенное и прохладное, но в то же время решительное и заполняющее грудь Минхо непреодолимым теплом. И это позволяет словам литься дальше. — Я убийца, Сынмин-и. Буквально подонок. Я причинил столько боли и столько крови пустил… — он поднимает свободную руку, ладошкой поворачивая ее к потолку. Сынмин переплетает их пальцы, просовывая свои длинные между пальцами Минхо. Последний криво усмехается, горло его напрягается, чтобы издать хоть звук, и он чувствует, как Сынмин крепче сжимает его ладонь. — У меня не было блядского права называть тебя монстром. Единственный монстр здесь — это я, — он закипает, чувствует, как в животе собирается ярость, смешиваясь с такой сильной ненавистью к самому себе, что он думает, что его может стошнить. — Хен, — мягко и умоляюще произносит Сынмин. Минхо усмехается про себя, он не достоин того уважения, которым Сынмин продолжает его осыпать, продолжая выполнять его нелепое требование называть его хеном, чтобы вампир девятнадцатого века относился к нему как к старшему, только потому, что их разница в возрасте составляет два года. — Ты взглянешь на меня? Минхо отрицательно качает головой, упрямо не отрывая взгляда от их все еще переплетенных рук. — Заслуживаю ли я? — бормочет он, и Сынмин хихикает. Звук этот совсем не насмешливый или задорный. Он просто… теплый. И Минхо чувствует, как глаза начинает печь. — Так драматично, — вздыхает Сынмин. — Но ладно, просто послушай, что я скажу, ведь я тоже выслушал тебя, — Минхо удается сдержанно кивнуть. — Во-первых — и не пойми меня неправильно, хорошо? — подчеркивает он, его тон сквозит тревогой, и Минхо так этим очарован, что почти позволяет улыбке украсить губы. — Не могу сказать, что знаю тебя, ведь мы знакомы всего-то сколько… шестнадцать дней? В любом случае, я все еще считаю, что… ты не все мне рассказал. И я не буду давить. Но я… чувствую, что у тебя были свои… причины. Может, я слишком самонадеян, и ты можешь подтвердить это, но я просто не чувствую от тебя атмосферы «Я-убиваю-ради-дерьма-и-веселья». Минхо подавляет удивленный смех, скрывая его за кашлем. В такие моменты ему трудно поверить, что он на самом деле говорит с вампиром, который прожил более ста лет. Сынмин может говорить что-то совершенно древнее, но вместе с этим может использовать сленг поколения зуммеров, будто это его вторая натура. Сынмин снова сжимает ладонь Минхо, и последний краем глаза замечает ухмылку на чужих губах. — Конечно, это не оправдание. Жизнь есть жизнь, — говорит младший, тон его возвращается к чему-то мрачному. — Хен-и, знаешь, — начинает он, кладя их сцепленные руки себе на колени. Минхо позволяет ему, не оказывая сопротивления, и уши его практически дергаются в ожидании того, что Сынмин собирается сказать. — Когда я был обращен — в вампира, я имею в виду — это сделал другой вампир и оставил меня умирать, — пальцы Минхо инстинктивно обвиваются вокруг пальцев Сынмина и сжимают. Гнев его обретает немного другие оттенки после этих слов. — Я пришел в сознание с этой… неумолимой жаждой крови. Я помню, как мне хотелось разорвать себе горло, это было похоже на жгучий зуд внутри. Я потерял контроль на несколько дней. Я убил… пятерых человек. И все это было как в тумане. В один момент мои клыки вонзились в чью-то шею, а в следующий я сбрасывал с себя его безжизненное тело. Я был в ужасе от того, кем стал. Я… я стал монстром, о котором мне все говорили. Минхо вопросительно хмыкает, поворачивая голову к Сынмину, прежде чем тот успевает опомниться, и когда они встречаются взглядами, его сердце замирает. Улыбка Сынмина совсем не радостная, напряжение скопилось в уголках его губ. Он выглядит обезумевшим, и Минхо просто хочет сказать ему, чтобы он перестал все это вспоминать, сказать, чтобы он забыл все, что причиняет ему боль, но он знает, что это так не работает. — Знаешь, насчет моих глаз… В те годы люди не знали, что такое гетерохромия, особенно в деревнях, подобных той, в которой я жил. Мою мать обвинили в том, что она ведьма, а меня прозвали чудовищем. — Сынм… — Минхо пытается, ощущая потребность сказать хоть что-то, что угодно. Но Сынмин продолжает. — И в конце концов, я стал одним из них, — голос его звучит смиренно, как будто он всем сердцем верит каждому своему слову. Мозг Минхо пытается заставить его разразиться яростным протестом, вбить ему в голову, что он не монстр, что никогда им не был и не будет. Но он не может произнести ни слова, может лишь смотреть на парня в ужасе, приоткрыв губы. — Я даже не могу смотреть на себя, хен. И Минхо поражает осознание того, что в доме нет ни одного зеркала. Он замечал это раньше, но никогда не придавал этому особого значения, полагая, что Сынмин, возможно, просто забыл прикупить одно. Но теперь, учитывая слова младшего, это начинает приобретать гораздо больше смысла. — Меня бы не было здесь, если бы не другой вампир, мой друг, что нашел меня и взял под свое крыло. Его зовут Хенджин, — Сынмин слегка улыбается, произнеся это имя, улыбка его искрится привязанностью, благодарностью к этому другу. — На самом деле, я жил вместе с ним и его парнем до прошлого года, прежде чем вернулся сюда, в дом моей матери. Сынмин не говорит о том, что с ней случилось, но Минхо достаточно смышленый, чтобы сложить два и два, и он чувствует тупую, пульсирующую боль в грудной клетке, напоминающую о его собственной ситуации. — Поэтому Минхо, — снова заговаривает Сынмин, выводя парня из задумчивости. — Я и правда бесчеловечен. На этот раз Минхо позволяет себе не согласиться. — Перестань говорить это. Ты сделал то, что сделал, ненамеренно. Ни в чем из этого не было твоей вины, ты жертва обстоятельств. — Если то, что я сделал, не делает меня монстром, скажи мне, Ли Минхо, как я должен называть тебя таким? — Сынмин улыбается, и Минхо в очередной раз поражается его красоте. — Я мог бы сделать это и без причины, — бормочет Минхо, просто чтобы побыть занозой. Однако он уже принял решение во всем признаться. Он думает, что может шагнуть с обрыва, прекрасно понимая, что есть вероятность, что он окажется в бездонной пропасти. Но у него есть подозрение, что рядом с Сынмином он оказался бы в его успокаивающих, прохладных объятиях. — И ты утверждаешь, что мои причины допустимы? Я тебе не верю, Минхо. Не думаю, что ты сделал это лишь по прихоти. — Почему ты так уверен в этом? — Минхо не знает, почему все еще пытается спорить. Но Сынмин все равно отвечает. — Лишь догадка. И Минхо не в силах сдержать смех, срывающийся с его губ. Он внезапно ощущает себя таким легким, невесомым. Как будто та сокрушительная сила, что он носил в себе годами, внезапно рассеялась, и все из-за безудержной веры в него от человека, которого он знает всего две недели. Сынмин все еще улыбается, зубы его показываются из-под губ, раздувая щеки, и Минхо не подавляет в себе желание потрепать по этим пухлым щечкам. Из-за этого действия Сынмин раздраженно стонет, но это заставляет старшего смеяться лишь сильнее. Он перестает терзать лицо Сынмина и встречает его ворчливый взгляд мягкой усмешкой. — Выслушаешь меня еще раз? — взгляд младшего смягчается, от него веет комфортом, а ладонь приятно холодит. — Это может прозвучать немного глупо и очень драматично, но я присоединился к мафии только для того, чтобы убить того подонка. Он убил мою старшую сестру, единственную семью, что у меня осталась, — Сынмин хмурится от этих слов, характерная вспышка красного цвета покрывает его радужки, и сердце Минхо наполняется радостью от четкого проявления чужого защитного инстинкта. — Он заманил ее в ловушку. Манипулировал, кормил ложью, давал невыполнимые обещания. Втянул ее на не самую светлую сторону, которую она, честно говоря, не должна была даже мельком видеть. Она не заслуживала того дерьма, через которое заставил ее пройти тот ублюдок. Однажды она уже вытаскивала меня из того мира, сбежав вместе со мной от нашей поехавшей мамы. Но потом… — Минхо замолкает, не зная, как продолжить, его взгляд замер на их переплетенных пальцах. — Ты понял суть, — заканчивает он, немного скучно, но достаточно для того, чтобы донести свою мысль. Их окутывает тишина, но она не вызывает дискомфорта или неловкости. Она спокойная, задумчивая. Он почти слышит, как в голове Сынмина крутятся шестеренки, пока он собирается с силами, пытаясь выстроить цепочку. Он не сожалеет о том, что рассказал о вещах, которых никому раньше не говорил, об эмоциях, которые сам же себе запретил понимать — все это было далеко от этого. То, что Сынмин его выслушал и, по сути, разделил часть его бремени, просто находясь рядом и желая понять, невероятно освобождает, и именно это чувство чуждого комфорта заставляет его загореться желанием плакать от облегчения. — Могу я тебя обнять? — робко просит Сынмин — и это то, что, наконец, нарушает тишину. Минхо поначалу ошеломлен, прежде чем ловит себя на том, что кротко кивает в знак согласия, и вскоре его окутывает та приятная прохлада, ощущение которой ему постепенно начинает нравится. Он пылко обнимает Сынмина в ответ, обхватывая его руками за талию, сильно сжимая, и это, должно быть, далеко не комфортно, но Сынмин не издает ни звука в качестве протеста. Он лишь сжимает его также крепко. Они оба цепляются друг за друга, как за спасательный круг, а их противоположные температуры сливаются во что-то единое. — Ты не псих. Ты всего лишь человек, — выдыхает Сынмин ему в ухо, заглушая приглушенный всхлип. Несмотря на слезы, что непрерывно падали на плечо Сынмина, Минхо находит в себе силы ущипнуть вампира за талию. Сынмин заливается озорным смехом и сжимает сильнее, а Минхо демонстративно вытирает текущую из носа влагу о его рубашку, чем заслуживает оскорбленный возглас в ответ. Он улыбается, утыкаясь между чужой шеей и плечом, и Сынмин его не отталкивает.

***

После того разговора в их отношениях происходит сдвиг. Их взаимодействия становятся более привычными теперь, когда они оба открыли друг другу свои секреты. Становится больше мягких улыбок, больше частых, долгих прикосновений. Если раньше они держались на дружеском расстоянии, сидя по разные стороны дивана, то теперь оказываются бок о бок, практически соприкасаясь бедрами. Это сближение вскоре превращается в руку, перекинутую через плечо или обернутую вокруг талии, в ноги, что переплетены на кофейном столике, когда они в тысячный раз смотрят «Остров проклятых» на ноутбуке Сынмина. — Не то чтобы это не шедевральный фильм, но меня уже тошнит от того, что мы его пересматриваем в который раз, — сокрушается Минхо, уронив голову на плечо Сынмина, веки его становятся тяжелыми от дремоты. — Ты бы предпочел посмотреть «Одиннадцать молний»? Минхо тычет вампира в живот, посмеиваясь над его возмущенным писком. — Я бы предпочел, чтобы ты заткнулся нахуй. — Спокойной ночи, хен-и, — он может слышать, как Сынмин закатывает глаза, но у него нет сил что-либо ответить, поэтому он просто бессмысленно мычит и сильнее вжимается в ледяные объятия, позволяя убаюкивающему звуку фильма усыпить его. Неизменный восход солнца напоминает о прошедшем месяце их совместной жизни. Сложилась привычка, по которой они сосуществуют — разделяют обязанности по дому с безжалостной эффективностью и предоставляя друг другу необходимое пространство, даже ни слова не произнося. Они просто понимают друг друга, и это понимание характеров появилось еще в начале, но после разговора по душам, кажется, стало значительно глубже. И, к сожалению Минхо, это лишь усиливает его влечение к вампиру. Итог — Минхо нравится Сынмин. И у него нет иного выбора, кроме как сердцем признать тот факт, что чувства его растут как снежный ком, и этого достаточно, чтобы он мог ощущать приближение лавины. Он просто знает, что «нравится» не будет всегда, он почти чувствует, как распускающиеся лепестки царапают стенки сердца. На самом деле, это должно пугать, и он бы солгал, если бы сказал, что он не противоречит себе, ноющие корни неуверенности и беспокойства неотступно зарождаются в глубине его сознания, но он также уверен, и этим он во многом обязан Сынмину. Младший отдает все, что получает, отвечает на каждое ласковое прикосновение, не пропуская ни единого. Последний толчок, в котором нуждается Минхо, чтобы превратить их нынешние отношения неопределенности во что-то, что, как он надеется, было бы немного более откровенным, появляется в виде Хван Хенджина. Их встреча определенно… примечательная. Минхо, как и обычно, встает рано, неторопливо выходит из своей комнаты в гостиную, а затем резко останавливается при виде незнакомой копны длинных светлых волос человека, что сидел на диване спиной к нему. Ему приходится несколько секунд проморгаться, одурманенный сном мозг не оставляет попыток придумать объяснение. Обесцветил ли Сынмин волосы? Но, даже если так, Минхо помнит, что у него не было таких длинных волос. Когда светловолосая макушка поворачивается и показывает незнакомое лицо, Минхо тут же напрягается, последние остатки сонливости исчезают, сменяясь паникой и настороженностью. — О? — незнакомец звучит взволнованно и заинтригованно. И вот тогда Минхо замечает клыки, показывающиеся из-под улыбки и упирающиеся в пухлую нижнюю губу. Вампир. Имя мгновенно всплывает в голове, и он произносит его в надежде, что он прав. — Хенджин…-щи? — произносит он вежливое обращение с запозданием. Улыбка незнакомца становится шире, в глазах его светится любопытство. — Ты меня знаешь? Минхо вздыхает с облегчением, его напряженные мышцы расслабляются. Но тут же вновь напрягается, у него перехватывает дыхание, когда парень пропадает из поля зрения, и он чувствует порыв ветра позади себя, сопровождающийся ледяным присутствием, нависшим над ним. Эта прохлада неприятна, она совсем не успокаивает. Вместо этого, она кажется ледяной, угрожающей. Он чувствует, как волосы на затылке встают дыбом, когда порыв холодного ветра достигает его уха. Вампир издает звук, собираясь что-то сказать, но его прерывает голос, который Минхо безмерно благодарен слышать. — Оставь его в покое, Хенджин, — Минхо может уловить нотки раздражения в тоне Сынмина. Пронизывающий холод пропадает за долю секунды, и Минхо успокаивается, когда большая ладонь опускается на его поясницу, на этот раз этот холод ему хорошо знаком. — Сынмин, ты не сказал, что у нас будут гости, — он оборачивается, пригвоздив Сынмина к месту своей натянутой ухмылкой. Сынмин выглядит смущенным, когда произносит: — Я не знал. Они просто появились без предупреждения. — Они? — в голосе Минхо сомнение. — О, пожалуйста, как будто Джинни-хен когда-либо предупреждает о нашем приезде, — появляется новый голос за спиной Сынмина, парень стоит рядом с удивленным Хенджином. У него рыжевато-светлые волосы и красивые лисьи глаза, и Минхо, откровенно говоря, в восторге от них. Это одни из самых красивых глаз, которые он когда-либо видел. Конечно, после глаз Сынмина. — Ты уже знаешь Хван Хенджина, блондинистого идиота, — начинает Сынмин ни с того, ни с сего. Упомянутый идиот возмущенно протестует, когда в нему так обращаются, но Сынмин не обращает на это внимания и продолжает свою речь. — Мальчик-сахарная вата рядом — Ян Чонин, его парень. Чонин не обижается на прозвище, просто пропускает мимо ушей, чтобы коротко сказать Минхо: — Привет. — Привет, — отвечает старший с чистой улыбкой, затем поворачивается, чтобы посмотреть на Хенджина, дружелюбное выражение лица Минхо мгновенно сменяется более пугающим, глаза его сузились в угрожающем блеске. Хенджин, кажется, ощетинился, выражение его лица становится более обиженным, а Минхо, как ни странно, очарован тем, насколько же эмоционален этот человек. Он находит это милым, то, как хмурятся его брови и надуваются губы, его пухленькие щечки округляются, несмотря на негативные эмоции, которые он, очевидно, пытается показать. Он полагает, что Хенджин может сказать, о чем он думает, потому что хмурый взгляд вампира становится шокированным, а Минхо лишь отвечает самодовольным раздуванием ноздрей. — Между вами двоими прямо сейчас невербальная ссора? Серьезно? — Сынмин окидывает их обоих равнодушным взглядом, а Чонин на заднем плане хихикает. — Эй, твой парень начал это?! — восклицает Хенджин, хлопая Чонина по затылку, отчитывая его за то, что тот громко смеялся над этим. Сынмин замирает от слов Хенджин, вена вздувается у него на лбу как явный признак гнева. — Йа, ты хочешь, чтобы я сделал так, что ты больше не сможешь заходить в мой дом? — предупреждает он. Минхо просто наблюдает за разворачивающимся хаосом, хотя и не обращает особого внимания, так как слова Хенджина все еще крутятся в голове. Он знает, что ведет себя как неудачник, но осознание того, что он Сынмина, приводит разум в смятение, на щеках появляется легкое покалывание. Он просто молится всем богам, чтобы румянец не был заметен. Их потасовка заканчивается довольно быстро: Хенджин свисает со спины Сынмина, игнорируя требование последнего слезть с него, а затем он, наконец, сдается и начинает идти к дивану с чужим телом на спине. Хенджин неохотно слезает, когда Чонин тянет его, а затем все трое вампиров устраиваются на диване, и Минхо уходит, чтобы привести себя в порядок и приготовить завтрак. В конечном итоге, Минхо разговорился с друзьями Сынмина, несмотря на его первоначальный план просто притихнуть. С ними довольно приятно общаться, и он особенно симпатизирует Чонину, их шутки текут так же естественно, как между Сынмином и Минхо. Они вступают в какое-то дурное товарищество — не без колкостей Сынмина — из-за того, что они дразнят Хенджина, и блондин оплакивает свою судьбу, как только все трое начинают безжалостно подшучивать над ним. — Не могу поверить, что Айен нашел себе злого брата-близнеца, вы все бессердечные! — жалобно причитает он, прижимаясь к Сынмину и взвизгивает, когда тот от него отмахивается. Чонин и Минхо обмениваются взглядами и соответствующими улыбками, которые обещают еще большее отчаяние для Хенджина, и они дают друг другу пять, хихикая над растущей драматичностью Хенджина. В конце концов разговор смещается в более мирное русло, и Минхо оказывается в восторге от кусочков из жизни Хенджина и Чонина. Он узнает, что по чистому совпадению возраст Хенджина и Сынмина один и тот же, и что Чонин на самом деле самый младшенький из них, не только по вампирскому летосчислению, но и по человеческому. — Погоди, так тебе двадцать два?! — ошеломленно повторяет Минхо. — И ты вампир всего год? Чонин кивает, его губы застенчиво изгибаются. — Так ты и правда ребенок! — кричит он, затем хихикает из-за недовольного взгляда, который Чонин бросает в его сторону. — О, ребенок сердится, — напевает Хенджин, дергая Чонина за щечку, в то время как Сынмин взъерошивает его волосы. Как только угрозы Чонина о болезненной смерти для каждого из них утихают, Минхо поражает то, о чем они давно забыли, поэтому вклинивается в беседу, похлопывая Сынмина по плечу. — Йа, мы разве не должны были пойти сегодня на охоту? Прошло уже три дня с тех пор, как ты питался последний раз. Воцаряется мертвая тишина, и Минхо начинает нервничать, когда замечает растерянные хмурые взгляды гостей и беспокойство Сынмина, встревоженного тем, что Минхо, возможно, сказал что-то лишнее. Сынмин отводит глаза, уставившись в дыру на полу и покусывая губу — его нервная привычка. — Сынмин-и? Почему ты все еще охотишься? — спрашивает Хенджин, голос его становится ниже, чем обычно. Чонин немедленно поднимается на ноги и несется к морозильной камере на кухне. Раздается шорох пластика, который разрывает удушающую тишину, и в мгновение ока Чонин снова оказывается перед ними, держа в руках несколько пакетов с чем-то, похожим на кровь. — Хен, ты не пьешь кровь, которую мы даем? — допытывает Чонин, вопросительно нахмурив брови. — Хм, могу я узнать, в чем проблема? Мы ходим на охоту каждые несколько дней, и он, кажется, в порядке? — любопытство Минхо набирает обороты. — Э-э, Минхо-хен, он пил только кровь животных? Даже не твою? — спрашивает Чонин, хотя, несмотря на то, что он спросил, Минхо может сказать, что он уже знает ответ. Минхо качает головой, все больше недоумевая, к чему все это идет. Хотя тот факт, что Сынмин пьет кровь Минхо — тоже вариант, ускользает от него, ведь Сынмин никогда даже не проявлял ни намека на интерес к этому. Хенджин хмурится сильнее. — Хен, вампирам вроде как нужна человеческая кровь. Он не может вечно питаться кровью животных, — объясняет Чонин, и это лишь зарождает больше вопросов. — Но с ним же все было в порядке, верно? — Минхо бросает взгляд на Сынмина, чувствуя смущение, когда тот демонстративно игнорирует его вопрос. — Он может выжить, да, — заговаривает Хенджин, явно взволнованный и сдерживающий дрожь в голосе. — Но… Подумай об этом так. Кровь животных для вампиров — то же, что и протухшая еда для людей. Вы могли бы ее есть, если не было бы выбора, и продолжать функционировать, но это не значит, что вы должны. Особенно не в качестве основного источника. Сынмин может выглядеть нормально, но держу пари, он уже значительно ослаблен, поскольку не пил поставляемую нами кровь. Минхо таращится на него, слегка возмущенный тем фактом, что Сынмин, по сути, истощает собственное тело, намеренно пренебрегая здоровьем, и, что хуже всего, Минхо точно знает, почему он это делает, как и, судя по всему, его друзья. — Хен, — начинает Чонин мягким и успокаивающим тоном, но все же с долей любопытства. — Ты все еще считаешь себя монстром? Минхо видит, как Сынмин вздрагивает, и борется с желанием заключить его в объятия. — Сынмин-и, ты не осознаешь, насколько хуево то, что ты делаешь. Это ненормально, — добавляет Хенджин, слова его сочатся беспокойством. — Я осознаю, Хенджин, — голос Сынмина контрастирует с голосами остальных. Минхо никогда не видел его таким раздраженным. Тон его не терпит споров и звучит почти как приказ. Обычная сладкая мелодичность его голоса превращается в сталь, отстраненный холод. Даже во время их самого первого разговора, когда Минхо действовал Сынмину на нервы, он не был настолько взвинчен. — Мы обсуждали это миллиард гребанных раз. Я в порядке. — Но ты пил ее, пока был с нами, хен, — бормочет Чонин, вздрагивая, когда Сынмин бросает на него свирепый взгляд. — Потому что вы двое постоянно дышали мне в затылок, следя за тем, чтобы я это делал, — Минхо ощетинивается от показного яда в его тоне и решает, что это совсем не тот звук или эмоция, что присущи Сынмину. — Мы делаем это, потому что любим тебя, — закипает Хенджин, и воздух вокруг становится гуще, когда он и Сынмин встречаются взглядами. Минхо хочет сказать что-то, чтобы затоптать разгорающуюся искру, прежде чем она превратится в лесной пожар, но не он может найти слов, и когда он ловит широко раскрытые в печали глаза Чонина, он начинает чувствовать себя еще хуже. Вампир выглядит так, будто сдерживает слезы, и Минхо желает закончить ссору Сынмина и Хенджина исключительно ради младшего. — У тебя ужасно получается это показывать — если ты заставляешь меня делать то, чего я делать не хочу, — огрызается Сынмин. — Хен, — хрипит Чонин, и звук этот такой надломленный, что Минхо решает, что с него хватит, и собирается уже вмешаться, но его перебивается сердитый крик Хенджина. — Как ты вообще можешь такое говорить, Сынмин?! Все, что ты делаешь, это причиняешь себе вред, и ты ожидаешь, что мы просто будем рядом и молчать в тряпочку? Ты наш друг, ты… — теперь Хенджин плачет, влажные всхлипы перебивают его, и когда он продолжает, уже не кричит, скорее умоляюще хрипит. — Ты моя семья. Минхо кажется, что от этих искренних слов его сердце немного трескается, от этих необузданных эмоций, что младший выпускает через слезы, и он знает, что Сынмину становится еще хуже, когда рука последнего находит руку Минхо и сжимает, цепляясь за него так, будто умоляет вину не прорастать внутри. Минхо в ответ тоже сжимает его ладонь, большим пальцем проводя по выступающим костяшкам. — Хен, мы будем хоть каждый день напоминать тебе, что в случившемся не было твоей вины, если потребуется. Знаю, ты не сможешь в один прекрасный день проснуться и принять это, но пожалуйста… Попробуй посмотреть на это с другой стороны — увидеть хоть что-то, что могло бы, по крайней мере, заставить тебя поверить нам, когда мы говорим, что ты не монстр, каким себя считаешь, — умоляет Чонин. Хенджин смотрит в сторону, уткнувшись лицом в ладони, и из него вырывается слабое шмыганье носом. Лицо Сынмина морщится, когда он выдерживает пристальный взгляд младшего, а Минхо уже двигается, обхватывая его щеку рукой и нежно поворачивая его лицо к себе. Его сердце подскакивает к горлу, когда Сынмин начинает плакать. Младший немедленно утыкается в шею Минхо, увлажняя его кожу слезами. Минхо же просто проводит пальцами по его волосам, успокаивая и повторяя «Все в порядке», и когда он слышит, как плач младшего немного затихает, мягко просит Сынмина посмотреть на него. И поскольку это Сынмин, он так и делает, хотя и изо всех сил пытается выдержать взгляд старшего. — Сынмо, разве ты не убеждал меня в обратном, когда я рассказал тебе о том, что сам натворил? Если ты можешь так легко простить мои поступки, найти в себе силы понять то, что многие даже не стали бы пытаться, почему ты не можешь сделать то же самое для самого себя? Почему не можешь быть немного снисходительным? — Мне жаль, — Сынмин кусает губы, из его глаз новым потом текут слезы, и Минхо быстро стирает их, обеими руками обхватив голову Сынмина. — В этом-то и проблема. Тебе не нужно. Ты раскаивался, Сынмин, мы все это знаем. Но двигаться по спирали ненависти к себе и причинять вред — это не выход. Ты уже знаешь, что я был в таком же положении, — Минхо грустно улыбается, когда Сынмин, наконец, встречается с ним взглядом. — И я знаю, что это то, что я буду нести с собой всю оставшуюся жизнь, даже если ты или кто-либо другой каждый божий день будете убеждать меня в обратном. Бывают дни, когда я все еще чувствую, как это подкрадывается ко мне, мысли окружают меня. Путь к принятию сложен, но это не значит, что мы должны просто шагать по порочному кругу и себя уничтожать. Если ты думаешь, что во всем этом твоя вина, ты должен напоминать себе о цельной картине. И если ты не можешь найти в себе силы поверить собственным словам, у тебя есть твоя семья, у тебя есть я, чтобы вбить тебе это в голову, да? Ты сделал то же самое для меня, и я знаю, ты будешь продолжать делать это, так что позволь мне понести часть этого бремени за тебя, хорошо? В комнате становится тихо. Единственный звук — дыхание Минхо и редкое сопение Хенджина. Сынмин просто задумчиво глядит на Минхо. Последний может сказать, что он действительно обдумывает его слова, и одно лишь это знание поднимает настрой Минхо. В конце концов, Сынмин кивает, огорчение его превращается во что-то более решительное, что отражается в чертах его лица. — Я… попробую, хен. Обещаю, — голос его срывается, остатки истерики все еще с ним, но к тону голоса вернулся та характерная ему сладкая мелодичность. Минхо просто улыбается, убирая руки от его лица и наклоняя голову в сторону, этим жестом предлагая Сынмину поговорить с Чонином и Хенджином. Сынмин улыбается в ответ, прежде чем встать и подойти к Хенджину, что все еще прятал лицо в ладонях. Он обнимает друга за плечи, на что блондин протестующе скулит и делает вид, что вырывается из этих объятий, но Сынмин лишь посмеивается и притягивает старшего ближе, и последний легко уступает. — Простите, Джинни, Йена, за то, что был мудаком, — произносит он в макушку Хенджина, что уткнулся ему в грудь. — Ничего нового, — ворчит Хенджин, заставляя и Сынмина, и Чонина разразиться смехом. — Все в порядке, хен, Джинни в любом случае слишком чувствительный, — Чонин ухмыляется, хихикая над возмущенным вздохом, который издает блондин, поднимая голову, чтобы одарить своего парня угрожающим взглядом. — Я… Я буду пить кровь, ради, э-эм… По крайней мере, я сделаю это ради вас, ребята, хорошо? — бормочет Сынмин, и Хенджин, наконец, поворачивается к нему, чтобы взглянуть на него с прищуром. — Сделай это и ради себя, Сынмин-и. — Хорошо, ладно. Сделаю, — он закатывает глаза в притворном раздражении, при этом широко улыбаясь, когда Хенджин хихикает и заключает его в крепкие объятия. Блондин даже втягивает в это дело обиженного Чонина, громко смеясь над их криками протеста по поводу его удушающей любви. Минхо наблюдает за этим с растущей нежностью и облегчением. Он смотрит на неподдельное счастье, заполняющее Сынмина, когда находится в руках своих друзей, слышит его милый, игривый смех и думает, что все будет хорошо. С Сынмином все будет хорошо. И с ним тоже. К тому времени, когда Хенджин и Чонин собираются уходить, уже далеко за полночь. — Не было бы проще остаться на ночь? — размышляет Минхо вслух. — Пары. — Работа. Отвечают одновременно Чонин и Хенджин, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Точно… — Минхо сочувственно морщится. — Что ж, берегите себя. — Мне тоже было приятно познакомиться с тобой, Минхо, — закатывает глаза Хенджин. — Для тебя хен, сопляк, — Минхо прищуривает глаза. — Мне буквально больше ста… — Человеческий возраст? — … Двадцать три, — Хенджин надувает губы. — Верно. А теперь иди, вредина, — Минхо пренебрежительно взмахивает рукой, сдерживая усмешку, когда Чонин начинает хихикать над надутостью Хенджина. — Было классно познакомиться с тобой, Минхо-хен. Надеюсь, ты продолжишь присматривать за нашим другом-идиотом, — Чонин ухмыляется, и Минхо не может не сделать этого же в ответ, коротко кивая. — Я тебя вообще-то слышу, Ян Чонин! — кричит Сынмин из ванной. Это вызывает смех у всех троих. — Он выглядит счастливым рядом с тобой… хен, — Хенджин морщится при последнем слове, по-видимому, непривыкший к его употреблению, но затем дарит Минхо милую улыбку. — Надеюсь, ты останешься. Минхо улыбается в ответ, ободряюще похлопывает Хенджина по плечу. — А еще… — начинает Чонин, улыбка его приобретает озорной оттенок, и у Минхо возникает предчувствие, что он знает, о чем скажет младший, когда встречается с ним взглядом. Чонин наклоняется ближе, поднося ладошку к уху Минхо, и любопытство берет верх над тревожностью. — Ты мог бы попробовать предложить ему свою кровь, хен. Поверь мне, это не больно. И вам обоим это понравится, — шепчет ему на ухо Чонин, и Минхо часто-часто моргает с пустым выражением лица, пока пытается осмыслить слова младшего и озорные смешки Хенджина. Чонин отстраняется и подмигивает, и Минхо еще больше озадачен подтекстом слов младшего. Однако, прежде чем он может попросить уточнить, хотя на интуитивном уровне он чувствует, что ему лучше не знать, — рядом появляется Сынмин, и Минхо упускает шанс. Младший коротко обнимает своих друзей и прощается с ними. Старший дружелюбно машет им рукой, но когда Чонин вновь подмигивает, он замирает, слова младшего закручиваются в водоворот внутри его головы.

***

Из-за этого Минхо не может уснуть. Поначалу он отбрасывает подальше тон Чонина, с которым он предложил эту идею. Было бы с ним все хорошо, если бы он позволил Сынмину укусить его и буквально высосать кровь из тела? Эта идея совершенно нелепа, он даже не рассматривал ничего подобного раньше, но теперь, когда Чонин ушел, оставив ему такую пищу для размышлений — что можно обойтись без причинения боли и риска смерти, Минхо ловит себя на том, что действительно… размышляет. Если Сынмин сможет получать необходимые для его организма вещества с помощью Минхо, в чем тогда вред? Минхо не говорил об этом Сынмину, но он ощущал себя бесполезным все это время. Он даже ни за что не платит (однажды он поднял эту тему, предложил хотя бы платить за электричество оставшимися накоплениями, но Сынмин решительно был против). Все, что Минхо делает, — это пользуется добротой Сынмина. У него даже нет собственной одежды, он довольствуется одеждой Сынмина. Конечно, старший старается делать как можно больше работы по дому и даже помогает вампиру с охотой. Но он все еще чувствует себя обузой — как будто он использует Сынмина в своих целях. Он знает, что Сынмин может спокойно ударить его, если он скажет все это вслух (но он также знает, что Сынмин никогда этого не сделает; вампир просто сказал бы все, что угодно, неважно, насколько это неловко, чтобы подавить его неуверенность), но это все еще раздражает его. Поэтому, после нескольких дней обдумывания, он решает, что не будет против, если Сынмин укусит его. Он доверяет ему достаточно, чтобы понимать, что младший не причинит ему вреда, и он думает точно так же, когда, наконец, обсуждает это с Сынмином. Если бы он не был так озадачен яростным непринятием Сынмином этой идеи, он бы нашел в себе силы посмеяться над тем, как был ошарашен вампир. Сынмин буквально начал брызгать слюной, а Минхо и не думал, что вампиры способны краснеть, но лицо Сынмина было сердито-красным. — Откуда вообще эта идея появилась в твоей голове? — Э-эм, Чонин упомянул, что, по-видимому, получить укус на самом деле не больно. Тебе нужна кровь, а я прямо здесь, поэтому решил, что могу просто помочь тебе. Тебе не придется полагаться на пакеты с кровью, а я смогу сделать что-то хорошее…? — объяснение его сужается до чего-то более неуверенного, звучащего скорее как вопрос. Сынмин все еще свирепо смотрит на него, когда выпаливает: — Я убью этого ублюдка, — и Минхо передает Чонину привет, молясь о его безопасности. — Ты не обязан, я просто говорю, что ты можешь, если захочешь. Я не против, в любом случае, это заставит меня чувствовать себя менее бесполезным… — он не хотел говорить последнюю часть вслух, и он знает, что облажался, когда Сынмин вздрагивает, глаза его расширяются, превращаясь в щенячьи, а губы образуют маленькую букву «о». Гребанный улучшенный вампирский слух. — Хен? Вот он, этот душераздирающе мягкий тон, который Минхо до сих пор считает разрушительным. Сынмин подходит ближе, когда старший демонстративно игнорирует его взгляд и притворяется, что читает книгу, хотя он просто смотрит на белое пятно в уголке страницы. — Почему ты чувствуешь себя бесполезным? Я сделал или сказал что-то, что заставило тебя так себя чувствовать? Минхо вздрагивает, переводя взгляд на Сынмина. — Нет! Что? Почему ты так думаешь? Это не твоя вина, я… — он замолкает, опасаясь темы, к которой движется этот разговор. Он и правда не планировал говорить об этом когда-либо, но он оступился и теперь должен столкнуться с последствиями собственного идиотизма. Он поднимает руку и начинает массировать виски, издавая стон, когда закрывает книгу и удобнее устраивается на диване. — Ким Сынмин, если бы мы поменялись местами и ты бы остался здесь, только нахлебничая, разве ты не чувствовал бы того же? — Но… — Да, я знаю, ты не так на это смотришь и так далее, и тому подобное. Но я все еще чувствую, что должен сделать для тебя хоть что-то. — Тебе не нужно ничего делать, хен. Это смешно, — Сынмин хмурится. — Ладно, не нужно, но я хочу. Ты не представляешь, как… добр ты был ко мне, верно? — это риторический вопрос, но Сынмин все равно отвечает. — И ты тоже добр ко мне. Думаю, что ты недооцениваешь, как много сделал для меня, хоть мы и знаем друг друга чуть больше месяца. И если ты хочешь обсудить физическую работу, ты делаешь практически все по дому, ты помогаешь мне охотиться, ты просто составляешь мне компанию — на самом деле, мне больше ничего и не нужно. — Но тебе нужна кровь, — слабо бормочет Минхо. Смятение поселяется внутри после слов Сынмина. Составляешь мне компанию. Боже, это не самый лучший момент, чтобы внезапно еще глубже провалиться в бездонную яму из чувств, но будь проклят Ким Сынмин и его идеальность, потому что Минхо искренне не видит выхода из всего этого. — Которую я получаю другими способами. — Почему ты так против этого? — Я не понимаю, почему ты так… за? Затем Минхо замолкает, сглатывая. Нервы его на пределе. — Я не знаю, я-я просто хотел как-то выразить свою признательность. И это единственное, о чем я могу думать. — Хен… Минхо догадывается, что чувствует Сынмин, но не может заставить себя посмотреть ему в глаза. Он ощущает себя невероятно униженным из-за собственных слов. Даже он не знает, почему так настаивает, но он просто… хочет, вот и все. Сынмин подходит к дивану, плюхается на другую сторону с усталым вздохом. — Слушай, просто… Что, если я потеряю контроль и причиню тебе боль? — он сгибается и кажется таким невероятно маленьким, что у Минхо сердце сжимается. — Знаю, что не причинишь. — С… с тех пор я никого не кусал. И Минхо сразу понимает, что младший имеет в виду, и это знание заставляет его хотеть всего этого еще больше. — Тогда откуда ты знаешь, что потеряешь контроль? — Минхо придвигается ближе и кладет теплую ладонь ему на спину, поглаживая по позвоночнику. — У тебя, вероятно, самый сильный самоконтроль, который я когда-либо видел у кого-либо, не считая вампиров. И если ты перегнешь палку, я достаточно силен, чтобы хотя бы оттолкнуть твою голову. Я не такой уж слабак, вампир. Сынмин усмехается, поворачивается к Минхо и садится прямо, но в его глазах все еще плещется тревога. — Видимо, Чонин не рассказал тебе всего, — говорит он беззаботно, но Минхо чувствует исходящую от него нервозность. — Хм, он просто сказал, что это не больно, и что… — Минхо моргает, вспоминая точные слова младшего, и, наконец, вспоминает наводящий на размышления тон. — Он сказал, что нам обоим понравится, акцент на слове «обоим». — Хен… — Сынмин отводит взгляд, на его губах появляется застенчивая улыбка. — Когда мы кусаем, мы как бы… Э-эм, выпускаем что-то, что притупляет чувства людей, так что они и не чувствуют боли. — И? — говорит Минхо, любопытство сводит его с ума. — Они чувствуют… возбуждение, — выпаливает Сынмин, и все, что Минхо может сделать, — это разинуть рот и выдать тихое «о». Воцаряется дразнящая тишина, пока Минхо обдумывает слова Сынмина. Он немедленно начинает про себя осыпать Чонина проклятиями за то, что тот такой злобный гремлин, и он чувствует, как горит его лицо. Рука на спине Сынмина замирает, и он отдергивает ее, как будто прикоснулся к раскаленному железу. — Ян Чонин… — шипит он, и это заставляет Сынмина рассмеяться, разрывая ощутимую неловкость в воздухе, ну, отчасти. Затем они смотрят друг на друга, безмолвно анализируя выражения лиц. Минхо проглатывает ком в горле и приходит к мгновенному решению, произнося его прежде, чем сможет передумать. — Хорошо. Сынмин выглядит ошарашенным. — Хорошо? Так… Ты-ты, вроде, ты х-хочешь… — пищит он, и голос его забавно ломается, что заставляет Минхо разразиться хохотом, на мгновение игнорируя вулкан, что извергся внутри него, и не обращая внимание на гребанный зоопарк в его животе. Сынмин бьет его кулачком, губы обидчиво надуваются, и он отчитывает Минхо за то, что тот смеется над ним. — Я не смеюсь над тобой… Ладно, нет, я смеюсь, — взвизгивает старший, когда его снова хлопают по плечу. — Но не над тобой! — Ты сам себе противоречишь, тупица… — Нет, нет, разница в этом есть, окей? Я просто смеюсь, потому что ты восхитителен! — Минхо протягивает руку и щиплет Сынмина за щеку, хихикая над его угрожающим выражением лица. — Я ненавижу тебя, Ли Минхо, — бормочет он, лишь сильнее распаляя смех Минхо. — Прости, Сынмо, — произносит он тоном, совершенно не похожим на сожаление. Он отпускает щеку Сынмина и пытается успокоиться, смех его затихает, оставляя после себя нежную улыбку. — Тем не менее, я правда имею это в виду. Я согласен, только если ты тоже. Минхо заставляет себя посмотреть Сынмину в глаза, несмотря на бешеное сердцебиение, а Сынмин смотрит в ответ, взгляд его сквозит задумчивостью. Он приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать, и сердце Минхо падает в пятки, потому что он думает, что младший откажется, что он собирается отвергнуть по сути своей тонкое признание Минхо, и старший понимает, что для этого слишком рано, он не готов к разбитому сердцу. В его голове крутится мысль о том, что он уже классифицирует нечто столь далекое как разбитое сердце, потому что, когда он потерялся? Когда он пересек точку невозврата, ведь он знает этого человека всего-то пять недель? Он думает, что переоценивает свои чувства. Надеется, что просто драматизирует в силу момента. Но его опасения не оправдываются, когда Сынмин говорит почти шепотом: — Думаю, согласен. Да. И по венам Минхо разливается жар, лицо становится невероятно красным, пока он пытается выговорить: — Что? — он моргает со всем присущим ему изяществом, видит короткую вспышку малинового в глазах Сынмина и подавляет дрожь, что угрожает пронестись по всему его телу. — Я бы хотел, эм, попробовать, я думаю. Только если ты позволишь, конечно, — Сынмин прочищает горло и неловко отводит глаза в сторону. Минхо невнятно кивает, не доверяя собственному мозгу, который не может выдать вразумительный ответ. — Ладно… — бормочет Сынмин, на его щеках появляется румянец. — Сейчас? — выпаливает Минхо, почти прижимая ладонь к своему тупому рту в попытке остановить, но он уже это спросил, а Сынмин услышал достаточно четко и ясно среди тишины комнаты, даже не задействуя свой вампирский слух. — Э-э… — Сынмин поворачивает к нему голову, разглядывая его выпученными глазами, и ерзает на своем месте, поворачиваясь так, что его колени соприкасаются с коленями Минхо — и, Господи Боже, даже случайное прикосновение их кожи сквозь материал штанов заставляет пульс Минхо учащаться, будто он был незамужним мужчиной в викторианскую эпоху, где даже взгляд на чью-то оголенную лодыжку заканчивался скандалом. — Сейчас? — недоверчиво хрипит младший, и Минхо напрягает мозг в попытках что-нибудь ответить. — Ты не питался уже несколько дней, — в итоге говорит он. И да, Ли Минхо следил за этим — не с какой-то жуткой целью, конечно, но чтобы убедиться, что Сынмин не будет ходить вокруг да около. Сынмин медленно кивает, сухо сглатывая, и Минхо понимает, что делает то же самое. Он делает глубокий вдох как раз тогда, когда Сынмин внезапно наклоняется. Их носы находятся всего в нескольких миллиметрах друг от друга, от чего воздух застревает в легких старшего. — Так нормально? — шепот Сынмина касается его губ, и младший наклоняется еще ближе, опуская руку на диван, прямо рядом с бедром Минхо. Последний рефлекторно откидывается назад и, прежде чем успевает осознать, оказывается лежащим на спине, уместив голову на подлокотник, грудь его часто вздымается. Сынмин тормозит, нависая над ним и изучая глазами его лицо. Минхо отрывисто кивает, но когда он понимает, что Сынмин ждет вербального согласия, то выкидывает дрожащее «Да». Сынмин резко выпрямляется, принимая сидячее положение, и, прежде чем Минхо может начать терять самообладание под страхом быть отвергнутым, он чувствует ледяные ладони вампира на своих коленях с безмолвной просьбой раздвинуть их, что старший делает с излишним энтузиазмом. Вампир немедленно умещается между его бедер, и Минхо думает, что, возможно, не единственный, на кого эта ситуация так влияет. Сынмин опускается, но на этот раз куда ниже, останавливаясь прямо около шеи Минхо. Последний инстинктивно наклоняет голову, обнажая большую часть кожи, и когда смотрит на вампира, видит красное свечение его радужек, что неотрывно смотрят на его кожу. Минхо сглатывает, ощущая, как в животе начинает разливаться тепло от этого взгляда, такого, будто Сынмин хочет его сожрать, и, учитывая, что они собираются сделать, эта аналогия вызывает страх, а не возбуждение. И все же Минхо оказывается не в силах оторвать взгляд от такого зрелища. Сынмин выглядит как произведение искусства, его темные волосы развеваются в такт его движениям, шелковистые прядки выглядят невероятно мягкими, и все, что Минхо хочет сделать, — это запустить в них пальцы. Минхо всегда был особенно очарован глазами Сынмина, и в этот момент, когда они направлены исключительно на него, величественное серебро одного из них, резко контрастирующее с темной умброй другого, создает неземное зрелище, и часть Минхо хочет рассмотреть это поближе, хочет, чтобы Сынмин лежал под ним на спине и смотрел ему прямо в глаза, а не в шею. Хотя, не то чтобы он жаловался на их текущее положение. Сынмин преодолевает существующее расстояние и, наконец, прикасается губами к шее Минхо, но это едва ли ощущается, и Минхо думает, что если бы он не смотрел на него, то даже не почувствовал бы. Но затем Сынмин осторожно чмокает, чуть крепче прижимая пухлые губы, и Минхо резко вздыхает, ощущая прохладу на своей коже. Еще один нежный поцелуй рядом, а затем, наконец, иное чувство — будто две иголочки касаются его кожи. Минхо напрягается, внезапно начав нервничать теперь, когда его действительно собираются укусить. Страх парализует его мышцы. Сынмин ощущает это и немедленно начинает успокаивать Минхо, проводя рукой по бедру, мягко разминая мышцы, пока они, наконец, не становятся мягче. Минхо делает пару глубоких вдохов, чтобы расслабиться, пытается сосредоточиться на движении пальцев Сынмина, массирующих его бедро, и медленно вдавливается все глубже в диван, пока внутри начинает закипать жар. Еще одно прикосновение губ Сынмина к его коже — это предупреждение. После он ощущает острый укол в шею. Боль настолько сильная, что он почти кричит, но затем она исчезает так же быстро, как появилась, и заменяется электричеством по позвоночнику — каждый нейрон в его теле вспыхивает. Рука непроизвольно поднимается, и он тут же обхватывает пальцами затылок Сынмина. Последующий низкий стон вампира десятикратно усиливает возбуждение старшего. В голове его мешанина накладывающихся друг на друга ощущений. Он думает, что его органы чувств прокачиваются до нечеловеческого уровня. Он может чувствовать движение крови в своих венах, пока Сынмин пьет. Каждый дюйм его кожи, что прикрыт одеждой, кажется горячим — он почти ощущает, как каждая нитка ткани касается его, и все, что он хочет сделать, — это снять с себя все это. Холод пальцев младшего, впивающихся в бедро, вызывает жар, и он ничего так не хочет, как ощущать его своей кожей. Ноги теснее прижимаются к бокам Сынмина, крепко обхватывая его узкую талию. Пальцы Сынмина смещаются, сжимая внутреннюю поверхность бедра, где Минхо особенно чувствителен, и последний выгибается под прикосновением. Хныканье вырывается изо рта, несмотря на то, что он прикусывает губы. Эрекция болезненно упирается в плотную ткань штанов, и он бессознательно прижимается к телу Сынмина, но вместо того, чтобы почувствовать облегчение, это трение лишь сильнее раздражает. Это заставляет его прогнуться в пояснице и задеть что-то твердое, и он запоздало понимает, что Сынмин также возбужден, и от этого осознания ему становится лишь жарче. Член подергивается в штанах, пока он прижимается к чужому, вырывая сладкий стон из горла вампира. Этот звук завораживает, и Минхо выдыхает: — Черт… — пылко прижимается к Сынмину. Последний толкает его обратно, хватка на бедре усиливается, и покалывание в шее становится невыносимым, когда Сынмин начинает вытягивать кровь сильнее. Капельки жидкости стекают по его коже. Минхо дергается, ощущая, что вот-вот кончит, но все резко прекращается, и единственным признаком того, что Сынмин прижимался к его коже, был громкий влажный звук, когда младший отстраняется. Ладонь Минхо автоматически поднимается, чтобы прижаться к ране, но когда он ненадолго ее убирает, крови на ней нет. Замешательство, вызванное внезапным исчезновением ледяного присутствия Сынмина, прорывается сквозь туман похоти, и он подавляет стон от того, как жестоко с ним обошлись, прервав все за несколько мгновений до кульминации. Однако, какое бы негодование он ни чувствовал, оно быстро стихает, как только он замечает окаменевшего Сынмина, сидящего на другой стороне дивана. Вампир держится за голову, пальцы его больно дергают волосы, и Минхо тут же вскакивает, протягивая к парню руку, чтобы остановить его, но младший яростно отшатывается, вжимаясь в угол дивана и сворачиваясь в клубочек. У Минхо крутит живот при виде этого. Дыхание у него все еще сбитое, пока он все еще оправляется от случившегося — в одну секунду он ощущал лишь Сынмина каждой клеткой своего тела, а в следующую — видит все того же человека, съежившегося в углу и трясущегося от того, что причиняет ему боль. — Сынмин? — зовет он. Младший поднимает голову, пригвождая Минхо к месту своими налитыми кровью глазами, и человек вздрагивает, короткая волна страха заставляет его дрожать. Он подавляет это и смело перешагивает это чувство — защитный инстинкт и страх меркнут под желанием заботиться. — Сынмо? — пытается снова тихим и нежным тоном. — Можешь сказать, что случилось? Из младшего вырывается исступленный всхлип, и Минхо начинает паниковать, импульсивно придвигаясь к Сынмину и сокращая расстояние, и это лишь сильнее пугает вампира, поэтому он пытается отодвинуться дальше. Минхо немедленно двигается назад, все еще находясь на расстоянии вытянутой руки, и снова заговаривает. Сейчас он в отчаянии, лихорадочно ищет причину такой реакции Сынмина, но не может ничего придумать. — Сынмин? Тебе что-нибудь нужно? Должен ли я уйти? — Нет! — кричит Сынмин, протягивая руку, чтобы обхватить запястье Минхо, хватка его сокрушительно сильна. — Хорошо, Сынмин-а, я не уйду, обещаю. Можешь ли ты рассказать мне, что произошло? Я что-то сделал? Сынмин выглядит еще более напуганным после этих слов, и Минхо чувствует легкое облегчение, благодарность за то, что он все-таки не облажался. — Нет-нет, хен, я… — хнычет Сынмин. Минхо поднимает другую руку и начинает разрисовывать тыльную сторону ладони младшего маленькими невидимыми кружочками. Вампир напрягается, переводя взгляд на их руки, но не отстраняется, и Минхо воспринимает это как зеленый свет. — Мне так жаль, хен, я почти… Я не мог остановиться. Минхо упорно старается сохранять непроницаемое выражение лица и борется с чувством вины, подступающим к горлу, когда слова младшего немного встревоживают его. — Я просто… На мгновение я почувствовал, что контроль ускользнул, как будто я оказался вне собственного тела. Вкус и ощущения были такими восхитительными, и я просто… — его прерывает очередной всхлип, тело его все еще дрожит, как осиновый лист, и Минхо нервничает, не в силах удержаться от того, чтобы наклониться ближе и заключить парня в мягкие объятия. Он держит Сынмина так, будто он что-то очень хрупкое, будто он нежный цветок, которому необходимы нежнейшие прикосновения, иначе он распустится, а его хрупкие лепестки медленно будут падать с бутона, пока от него ничего не останется. От этой мысли у Минхо слабеют колени, и он благодарен вселенной за то, что находится в сидячем положении. Он мягко успокаивает младшего. Проводит ладонью вверх-вниз по его спине, и Сынмин цепляется за его рубашку, натягивая материал достаточно сильно, угрожая его порвать. Дрожь младшего заставляет Минхо придвинуться еще ближе. Старший осыпает поцелуями его макушку, и когда Сынмин слегка приподнимает голову, вглядываясь в глаза Минхо сквозь мокрые ресницы, последний обхватывает его подбородок и проводит большим пальцем по влажной щеке, даруя нежную улыбку. — Я в порядке, Сынмин-и. Ты не сделал мне больно. Ты не потерял контроль. Губы Сынмина дрожат, глаза его мигают красным, прежде чем радужки вновь возвращают свой природный оттенок. — Нет, я… Я чуть… — он качает головой. Минхо лишь крепче сжимает его щеку, этим самым прерывая бурный поток слов младшего. — Сынмин, ты не напортачил. Ты смог остановить себя, когда думал, что теряешь контроль, это само по себе говорит о многом. Мне совсем не было больно, это даже было довольно здорово, — он издает смешок, когда заканчивает свою речь, и придвигается, чтобы клюнуть губами в щеку Сынмина, когда последний прищуривается и утыкается носом в ладонь старшего. Некоторое время в комнате стоит тишина. Затем Сынмин вновь заговаривает. Голос его все еще дрожит, но слезы уже высыхают. — Я был так напуган, Минхо, я так боялся, что могу… — Ш-ш-ш, все в порядке, не произноси этого, — Минхо наклоняется. Кончики их носов соприкасаются. — Я ведь все еще здесь, да? Сынмин кивает. С губ вновь срывается всхлип, и Минхо находит в себе силы быть немного смелее, успокоенный тем, как Сынмин жмется ближе, и оставляет мягкий поцелуй на губах младшего. К его немедленному облегчению, Сынмин растворяется в нем, целует в ответ с такой же нежностью, и на мгновение все мысли куда-то исчезают. Поцелуй, который они дарят друг другу, целомудренный, но кажется, что он длится вечность, которая почему-то заканчивается слишком быстро, и когда они отстраняются, Минхо уже скучает по ощущению мягких, прохладных губ на своих собственных. — Давай пойдем спать, — говорит Минхо, проводя пальцами по шелковистым прядкам волос Сынмина. Сынмин лишь кивает в знак согласия, очевидно, слишком вымотанный, чтобы делать или говорить что-то еще. Той ночью они спят вместе, прижавшись друг к другу под весом одного одеяла и слившись воедино настолько, насколько позволяли их тела. Минхо засыпает с осознанием того, что у него нет выхода. Корни проросли в его груди слишком глубоко, заковывая сердце в нерушимой клетке. Если быть честным, он не хочет никуда уходить.

***

Когда Минхо просыпается на следующее утро, пытаясь разлепить отяжелевшие веки, он вздрагивает, когда чувствует ледяной комочек, свернувшийся в его руках. Он смотрит на Сынмина, на мгновение позабыв, что произошло прошлой ночью. Когда туманные остатки сна начинают рассеиваться, он медленно вспоминает, и ему немедленно хочется забиться на шесть футов вниз, под землю. Во-первых, Сынмин пил его кровь. Это прекрасно, учитывая, что Минхо сам это предложил. Во-вторых, Минхо потерял во время этого приличное количество мозговых клеток, настолько он был возбужден, и он чуть не кончил в штаны от обычного трения, как какой-то пубертатный подросток. Кроме того, он знает, что его возбуждение нельзя просто списать на какой-то яд, который вампиры впрыскивают в кровь людям. У него уже наполовину стоял только лишь от прикосновений Сынмина и его взгляда. В-третьих, и это самая убийственная часть, он его поцеловал. Они поцеловались. Чувства, которые он не мог должным образом воспринимать, потому что был слишком отвлечен беспокойством, внезапно захлестывают его, и теперь все, что он может делать, это смотреть на красивое, умиротворенное лицо Сынмина, губы его слегка приоткрыты, и единственная мысль в голове старшего о том, что они поцеловались. Об одном воспоминании об этом его губы в запоздалой реакции начинает покалывать. Срань господня. Он хочет — нет, он должен поцеловать его снова, на этот раз как следует. Он думает, что Сынмин уже понял, что Минхо к нему чувствует, и, возможно, старший все это время понимал его неправильно, но он думает, что Сынмин, вероятно, чувствует то же самое. Если нет, то Сынмин — бессердечный ублюдок, который просто сотрет сердце Минхо в порошок, во что, честно говоря, верится меньше, чем в то, что Сынмин высосет из него жизнь. Да, Сынмин, вероятно, убьет его прежде, чем подумает о том, чтобы играться с его чувствами. И почему он вообще так уверен во всем этом? На самом деле, это просто догадка. Он вырывается из своих размышлений, когда мозг улавливает пару гетерохромных глаз, что смотрят на него. Минхо вскрикивает, поднимая руку и наигранно хватаясь за «сердце». Затем смущение немедленно охватывает все его тело, когда Сынмин начинает смеяться. Утром его голос немного ниже и более хриплый, чем обычно, и, Боже, это так горячо. Минхо ругает себя за то, что в очередной раз непроизвольно переключился на похотливые мысли, и решает выместить свою агрессию, вызванную смущением, на вампира, который все еще смеялся. Поэтому он безостановочно начинает тыкать его в бок, что лишь усиливает приступ смеха Сынмина, и он умоляет Минхо о пощаде, умоляет перестать его щекотать, что Минхо делает только после того, как чувствует насыщение своей местью. Их окутывает приятная тишина. Они просто наслаждаются противоположной температурой их тел и разглядывают лица друг друга. Уголки губ Сынмина поднимаются, и Минхо не может не повторить за ним. И вдруг он чувствует знакомый холод, обволакивающий его губы, и на долю секунды ему кажется, что его сердце вот-вот взорвется, но этого не происходит, и он неосознанно углубляет поцелуй, наслаждаясь мычанием Сынмина. Все заканчивается слишком быстро, к большому сожалению Минхо, и старший рефлекторно тянется за еще одним поцелуем, но Сынмин отстраняется, весело посмеиваясь. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Минхо, в основном в шутку, но он знает, что Сынмин слышит дрожь в его голове, видит его трепещущие ресницы. Он знает, что просит подтверждения, только потому, что в глубине его сознания все еще есть стойкий страх, гноящийся, как открытая рана, мысль о том, что его чувство раздавят, словно насекомое. — Хм? Зачем я сделал что? — напевает Сынмин, дразняще улыбаясь. — Ой, неважно, забудь, — Минхо закатывает глаза и отодвигается, чтобы лечь на спину, и вместо того, чтобы смотреть на Сынмина, он вглядывается в грязно-белый потолок, игнорируя очаровательное хихиканье младшего. Сынмин заставляет его вновь посмотреть на него, нависая над ним и упершись руками в матрас. Минхо вздрагивает, прежде чем придать своему лицу уверенное выражение. Сынмин никак на это не реагирует, просто продолжает смотреть на него сверху вниз, затем наклоняется ближе, пока их носы не соприкасаются, и Минхо резко выдыхает. — Ты мне действительно нравишься, хен, — шепчет он. Медовые ноты его голоса такие сладкие, что Минхо практически ощущает этот вкус на языке. Он сбрасывает все притворство раздражения, губы его растягиваются в самой глупой улыбке, и у него даже нет сил смутиться тем, как глупо он, должно быть, выглядит, потому что он просто в восторге. — Ты мне тоже очень нравишься, — хотя он хочет сказать «я так люблю тебя, что иногда меня это пугает». Но он не против, он сможет сказать ему это в любой момент времени. Сынмин уже заполучил его сердце. Эта мысль опасная, но она почему-то наполняет Минхо еще больше любовью. И затем улыбка Сынмина затмевает солнце. Минхо хочет прищуриться от этого ослепительного свечения. Младший улыбается так ярко, глаза его превращаются в полумесяцы, и Минхо делает все возможное, чтобы выжечь эту картину на своей сетчатке. — Ты такой красивый, ты знаешь это, хен? — бормочет Сынмин, и эта откровенность настолько сильно застает Минхо врасплох, что сердце подскакивает в горлу, и он чувствует, как краска заливает щеки. Он хватает Сынмина за талию, отчасти в отместку, ведь тот снова смеется над его смущением, но отчасти и для того, чтобы заземлиться, потому что от слов младшего ему кажется, что он левитирует. — Ты влюблен в меня, Ким Сынмин? — продолжает дразнить его Минхо, вопросительно приподнимая бровь и самодовольно ухмыляясь. Но это не работает, ведь Сынмин просто улыбается ему с нечитаемым блеском в глазах и целует, целомудренно, нежно. Сердце Минхо начинает вертеться, как гребанный Бейблэйд, пока цветок внутри давит на стенки, угрожая вырваться. После этого Сынмин отстраняется, и Минхо сразу же становится не по себе, но как бы сильно он ни хотел вечно вот так держать младшего в своих руках, им стоит привести себя в порядок и начать день. Поэтому он с усталым вздохом следует за парнем и начинает свою рутину. Дни пролетают, словно лихорадочный сон. Минхо не может вспомнить, когда в последний раз он чувствовал такое… счастье. Это понятие всегда было для него чуждым. Бывали дни, которые были более терпимы, чем другие, но он не думает, что когда-либо испытывал подлинную радость в течение такого длительного периода времени. Каждый поцелуй, который дарит ему Сынмин, подобен ледяному клейму на его коже. Иногда младший подбирается к нему сзади, пока Минхо готовит, и просто обнимает его за талию. Минхо каждый раз ворчит на него, стонет из-за его надоедливости и из-за того, что тот мешает ему готовить, но вампир лишь смеется и сжимает его крепче, целуя в уголок губ, и старший думает, что его сердце становится слишком большим, что не помещается в грудь. Каждая их беседа наполняет его такой радостью, даже когда они шутливо препираются из-за какой-то незначительной чепухи. Обычно это превращается в борьбу за то, кто-может-кричать-громче, и Минхо с гордостью может сказать, что всегда побеждает (и когда Сынмин устраивает шоу, надувая губы и ворча из-за несправедливости, ведь его голос физически не может превратиться в животный рев Минхо, а последний же просто валит его на первую попавшуюся на глаза поверхность и глупо целует — следует сказать, что фактически побеждает Сынмин). Сынмин больше не пил его кровь, и Минхо принял решение не поднимать эту тему. Он просто счастлив, что младший начал пить кровь, что привозят для него Хенджин и Чонин. Он все еще чередует ее с кровью животных, но это все равно огромный шаг вперед, учитывая, что он не выглядит так, будто находится под дулом пистолета, когда пьет человеческую кровь. Также они часто спаррингуют. Минхо немного взбешен тем фактом, что Сынмин стал куда сильнее, после того, как начал пить кровь из пакетов. Его скорость, сила, рефлексы — все это повысилось с сотни до тысячи. Минхо не может сравниться с ним, как бы сильно ни старался, но благодаря их тренировкам он чувствует, что сам становится сильнее. Все еще недостаточно, чтобы сдерживать вампира, но Минхо уверен в том, что способен победить большинство людей. О — и еще один положительный момент — спарринги всегда заканчиваются тем, что кто-то из них прижимает другого к земле и лишает дыхания (или, в случае Сынмина, способности связно мыслить). Он наслаждается каждой секундой, проведенной рядом с Сынмином — они впиваются в его душу, так что возможное забвение просто перестает существовать. Но когда багровый цвет застилает обзор, горячая жидкость обжигает глаза, и он чувствует, как с каждым хриплым вздохом жизнь покидает его тело, он сожалеет. Ему кажется, что он видит лицо Сынмина прямо перед собой. Однако он не может быть уверен из-за белых вспышек, что мерцают перед глазами. Он моргает, и это почти не помогает, но этого достаточно, чтобы разглядеть лицо Сынмина, что омрачено чистой агонией, влага стекает по его щекам бесконечным потоком. Минхо пытается поднять руку, чтобы обхватить его лицо и стереть слезы, но конечности кажется такими свинцовыми и онемевшими, и он не может пошевелить ни одним мускулом. Он пытается что-то сказать, спросить, не пострадал ли Сынмин, сказать ему, что любит его. Он так сильно сожалеет о том, что ни разу не сказал это Сынмину. Он стал таким самодовольным. Принимал спокойную жизнь рядом с Сынмином как должное. Позволил себе утонуть в счастье, которым младший бесконечно осыпал его. Впервые в своей жизни он позволил себе подумать, что у него еще будет время, будет возможность. Он был слишком зациклен на том, чтобы облегчить все для Сынмина, боялся, что вампир будет слишком ошеломлен, если старший решит вырвать свое сердце и вложить его в большие ладони Сынмина. Он знает, что Сынмин просто бы принял его, держал бы, как самую драгоценную вещь во вселенной, и защищал бы всеми силами, что у него есть. Но он понимает это слишком поздно, лишь сейчас, когда дыхание его сбивается, голова пульсирует, и он чувствует, как тепло покидает его, как воздух из сдувающегося воздушного шарика. Он может лишь отдаленно слышать приглушенные крики, скрывающиеся с губ Сынмина. Но даже это начинает пропадать — звон в ушах заглушает все остальные звуки, и веки начинают опускаться. Он борется, старается держать их открытыми, но не думает, что у него достаточно для этого сил. Затем он слышит оглушительный рев, прежде чем каждую вену в его теле поражает жар, и если он думал, что от пули, попавшей в легкое, было больно, то сейчас ему кажется, что его заживо сжигают изнутри. Его начинают одолевать конвульсии, и он хочет содрать с себя кожу, но совершенно не контролирует свои конечности, и все, что он может делать, — это ощущать этот бушующий огонь. Он снова теряет сознание. Боль слишком сильная, чтобы ее вынести, и прежде чем его мозг перестает получать импульсы, ему кажется, что он ощущает холод на своей щеке. И он отключается.

***

Глаза Минхо распахиваются, и он вскакивает со сдавленным вздохом, когда обе его руки поднимаются, хватаясь за горло. Внутри жгучий зуд, непреодолимая жажда граничит с истерикой. Ногти впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы разорвать, но боль едва ощутима, поскольку единственная мысль в его голове — безумная жажда, что затопляет его чувства. Кровь. Ему нужна кровь, и если он не получит ее в течение следующей секунды, он, вероятно, раздерет себе горло. Он слышит чей-то вздох, и взгляд устремляется к источнику звука. Он встречается глазами с испуганным Сынмином, в глазах которого стоят слезы. Глубоко внутри голос кричит ему притянуть парня к себе в объятия, но этот тоненький голосок заглушается невыносимой потребностью пить, и он недостаточно вменяем, чтобы суметь остановить собственный выпад, когда он бросается на парня, обнажая клыки и прицеливаясь в его шею. Сынмин ловит его и крепко держит, и не важно, как сильно Минхо сопротивляется, вырывается и пытается вонзить губы в его плоть, он не может сбросить хватку вампира. — Чонин! — кричит Сынмин, не сводя глаз с диких глаз Минхо, пока зажимает его в тисках. В мгновение ока за его спиной появляется кто-то другой, грубо сжимающий его челюсть, чтобы удержать на месте. Пальцы сильно сжимают щеки, заставляя рот открыться, прежде чем он чувствует прилив жидкости, льющейся прямо в горло, и агрессия и борьба в миг покидают его тело, пока он начинает жадно глотать. С каждым глотком муки голода начинают утихать, тело его обмякает в руках Сынмина. Туман в голове начинает рассеиваться, ясность постепенно возвращается к нему. Рука, сжимающая его лицо, пропадает. Как только кровь больше не поступает ему в рот, он моргает — раз, другой — зрение его проясняется, и образ Сынмина перед ним проникает в сознание. Он напрягается, руки вытягиваются и хватают Сынмина за талию, притягивая его к себе с такой силой, что выбивает дух из них обоих. Несмотря ни на что, Сынмин все также крепко обнимает его, прижимается к нему и зарывается лицом в изгиб шеи, плечи его сотрясаются от рыданий. Минхо слышит, как закрывается дверь, но не может уделить этому достаточно внимания, поскольку захвачен вихрем эмоций и мыслей, пытается разобраться в происходящем и одновременно с этим успокоить младшего, несмотря на собственное эмоциональное состояние. — Эй, все в порядке, Сынмин-и, — шепчет он, и голос его такой хриплый. — Я здесь, все хорошо, Сынмо, я здесь. Он позволяет словам вытекать изо рта вместо того, чтобы о чем-то думать. Он не знает, когда начал плакать, но чем больше он говорит, чтобы успокоить Сынмина, тем сильнее дрожит его голос и тем труднее говорить. — Хен, хен, прости меня… — Сынмин икает, произнося слова ему в шею. — Я… Я не знал, что еще сделать. Ты умирал, — его перебивают новые всхлипы. — У меня не было другого выбора, я должен был спасти тебя, и я-я укусил тебя, и… Мне так жаль, хен… И тут до Минхо доходит. Воспоминания того дня проносятся перед глазами. Он вспоминает, как во входную дверь настойчиво постучали. И он, и Сынмин тут же встревожились, и когда звук не прекратился, Сынмин, наконец, решил проверить, кто их потревожил. За дверью стояли трое мужчин. Стоявший по середине направлял револьвер прямо на дверь, а двое других по бокам от него просто стояли без какого-либо оружия в руках. Он помнит, как застыл на месте. Он помнит яркую картину, как Сынмин немедленно бросается на них, вырывая сердце из груди мужчины слева прежде, чем кто-либо успевает моргнуть. Глухой удар его безжизненного тела о землю проносил ужас по всему телу. Оставшийся мужчина, у которого не было оружия, оказался вампиром, и он втянул Сынмина в драку, за которой Минхо физически не мог уследить. Осознав, что Сынмин борется с ними в одиночку и что остался еще один, он заставил свои мышцы начать двигаться и выбежал за дверь, нацеливаясь в человека с пистолетом. Неожиданно мужчина полностью проигнорировал Минхо и прицелился в Сынмина. Младший теперь стоял над безжизненным телом врага спиной к другому. Дурное предчувствие — будто сама вселенная предупреждала его — охватило его, и ноги начали двигаться сами по себе, когда он побежал к мужчине. Тот целился прямо в сердце Сынмина. Минхо никогда в жизни не бегал так быстро. Когда гулкий звук спускового крючка эхом разнесся по лесу, Минхо сделал четкий выпад, и тело его стало стеной между пулей и младшим. Он услышал, как Сынмин выкрикнул его имя, но сам не смог издать ни звука, так как во рту скопилась кровь, даруя отвратительный металлический привкус, а затем он упал на землю, ударившись головой о камень. Он помнит, как не прошло и пяти секунд, а Сынмин уже сидел рядом с ним, паникуя и зовя его по имени, осторожно перевернув его на спину и положив голову на колени. Но к тому моменту Минхо потерял уже слишком много крови, дыра в легком лишила его возможности дышать. Он помнит ту мучительную боль, пронзившую тело в последние минуты, холодное прикосновение к коже перед тем, как он потерял сознание. Сынмин укусил его. Сынмин превратил его в вампира, чтобы спасти его жизнь. Тепло расцветает в груди — он задается вопросом, как все это работает теперь, когда он вампир — и он сжимает Сынмина в крепких объятиях. — Я люблю тебя, Сынмин, я так чертовски сильно люблю тебя, — говорит он, ведь теперь может. Сынмин сделал так, чтобы он смог прожить еще один день. Сынмин дал ему возможность избавиться от сожалений, сделать все правильно. Младший же издает смущенный звук, поднимая голову, чтобы заглянуть Минхо в глаза. Минхо наконец-то снова видит его лицо, и он начинает смеяться. — Спасибо тебе, я так сильно тебя люблю. Спасибо, что позволил мне побыть с тобой подольше… — он думает, что выглядит и звучит как маньяк, но не может найти в себе силы переживать на этот счет, когда прижимается губами к губам Сынмина, выводя последнего из состояния растерянности. Сынмин целует в ответ, отдает столько же, сколько получает, как и всегда. Но он отрывается, чтобы подарить Минхо неуверенный взгляд, который последний рьяно отвергает. — Ты не злишься, что я… — Что ты превратил меня в вампира? С какой стати, блять, я должен злиться на то, что ты спас мою жизнь, глупенький? Не вешай мне на уши нечеловеческую лапшу, ты спас меня, Сынмин. Я могу снова видеть твое безумно красивое лицо, я могу снова слушать твой прекрасный голос, и я могу снова тебя любить. Мне наплевать на то, как теперь придется выживать. Я бы поступил еще хуже, если бы это значило, что я могу быть рядом с тобой. Так что не смей извиняться. Сынмин начинает плакать еще сильнее, а Минхо хихикает, и обожание и любовь, что он испытывает, становится невозможно сдержать. Его прерывают губы Сынмина на своих, и он наслаждается поцелуем, несмотря на то, что на вкус он как соль. Он не знает, как долго они вот так сидят, даря друг другу такие пылкие поцелуи, будто они последние. Когда в конце концов они отстраняются, скорее для того, чтобы дать отдохнуть своим затекшим мышцам лица, Минхо говорит: — Ты знал, что ты страшненький, когда плачешь? — и откидывает голову назад, задорно смеясь, когда Сынмин ударяет кулаком по его плечу и возмущенно ахает. Конечно, это неправда, и он знает, что Сынмин понимает это. — Отвали, я тебя ненавижу. Почему ты поступил так глупо? Ты чуть не умер, Минхо! — Ты имеешь в виду, почему я получил пулю? Этот ублюдок целился тебе в сердце. Помнишь, ты как-то сказал мне, что единственный способ убить тебя — проткнуть сердце серебром? — Поэтому ты встал на пути? Что, если бы пуля попала тебе в сердце? — недоверчиво восклицает Сынмин. — Но она не попала. А ты ожидал, что я буду просто смотреть, как в тебя стреляют? Я не смог бы добежать до него, поэтому просто сделал так, как сделал. — Ахуеть как немыслимо. Что за самопожертвование, — раздраженно посмеивается младший. — Я, блять, не герой, Сынмин. Единственной моей мыслью было не дать тебя пристрелить. И из всех людей, ты должен быть последним, кто отчитывает меня. Ты буквально подобрал меня в лесу, позволил остаться с тобой — это то, что ты сделал для меня. Херня, через которую ты проходишь ради других людей, — вот, что я бы назвал самопожертвованием. Я сделал это из собственного эгоизма. Сынмин на мгновение замолкает, задумчиво глядя в глаза Минхо. — Я не такой святой, каким ты меня видишь. Я обратил тебя по своему собственному эгоистичному желанию, — бормочет он. Затем Минхо улыбается, и продолжает приглушенным голосом: — Еще лучше. Мы оба эгоисты. И если это заставляет меня держать тебя рядом с собой так долго, как я могу, я готов принять это. И если ты делаешь то же самое, как я могу жаловаться? Наши цели одинаковы. Сынмин, наконец, улыбается, все еще немного недоверчиво, но его протест утих. — Ты такой чертовски глупый. — А ты просто отрицаешь. Не можешь признать, что я прав, вампир? Сынмин выгибает бровь. — Ты теперь тоже вампир, идиот. Минхо театрально ахает и кричит: — Не-е-е-ет! — а Сынмин со смехом отталкивает его. — Из-за тебя у меня будут проблемы со слухом! Замолчи! — Заставь меня, — Минхо выглядит слишком самодовольным, произнося самую клишированную фразу в своей жизни, и Сынмин, конечно же, дает ему об этом знать, прежде чем сделать так, как он попросил. Остаток дня проходит как в тумане. Когда они, наконец, выходят из комнаты, что вынуждены сделать, потому что Минхо вновь начал испытывать жажду (Сынмин говорит, что для новообращенного вампира это нормально и что ему нужно будет питаться так несколько дней подряд) — Минхо видит знакомые лица, которые он невероятно рад видеть снова. Хенджин обнимает его целых пять минут, Чонин лишь коротко обнимает и извиняется за то, что так грубо сжимал его, когда кормил. Минхо обещает Хенджину засунуть его во фритюрницу, (— У вас ее даже нет. — Я куплю. — …Тебе она не понадобится больше… — Я куплю ее специально для тебя.) чтобы избавиться от этого долговязого осьминога, а нежно поглаживает Чонина по голове, говоря, что ему не нужно извиняться. Четыре вампира — Минхо все еще немного ошарашен тем, что он теперь тоже вампир — недолго разговаривают, друзья, в основном, рассказывают Минхо о том, что произошло, пока он временно находился в другом мире. Судя по всему, их друг, Бан Чан, что тоже является вампиром, еще и хирург, и именно он извлек пулю из тела Минхо и подлатал его. Он делает мысленную пометку поблагодарить его за это. Как бы ему ни нравилось разговаривать с ними, в какой-то момент он был готов выгнать Хенджина и Чонина, потому все, что он хотел в тот самый момент, — это отгородиться от остального мира и просто пообниматься с Сынмином. К его счастью, они сами уходят, и Минхо немедленно набрасывается на Сынмина, тащит его в спальню и бросает (нежно) на кровать. Сынмин вне себя от этой внезапной смены настроения, но как только Минхо прижимает его в матрасу, прикасаясь губами к шее, он перестает возмущаться и тает от пылкого поцелуя. Танец их языков невероятно жаркий, несмотря на их ледяную кожу. Минхо ласкает его везде. Руки не покидают тело Сынмина ни на секунду, ведь он хочет чувствовать каждый миллиметр его кожи. Он оставляет следы поцелуев на его шее, и возбуждение растет с каждым тихим всхлипом младшего, который изо всех сил пытается укусить его в ответ. Его ладонь обхватывает член Сынмина, с головки которого уже стекают блестящие капельки, и начинает томно двигаться, пока Минхо также продолжает прикасаться губами к его коже. Сынмин выгибается навстречу его действиям, длинные пальцы запутываются в волосах старшего, заставляя последнего ощутить приятную боль, бегущую по позвоночнику, и он стонет, пока рука его набирает скорость. Он останавливается, любуясь телом Сынмина, только когда младший поворачивает голову и почти рычит: — Просто трахни меня уже! И кто такой Минхо, чтобы отказать своему любимому мужчине? Он начинает растягивать его, и пока делает это, обнаруживает, что буквально не может закрыть рот. Фильтр между его мозгом и ртом подводит, заставляя его бормотать похвалы восхищения, говоря Сынмину, как красиво он выглядит при каждом движении пальцев. Хныканье Сынмина, призывающее его замолчать, остается без внимания, и, откровенно говоря, это противоречит тому, как младший внимает каждому слову, слетающему с губ Минхо. Старший покусывает каждый участок кожи, до которого может дотянуться, оставляет на этих местах отметины, что расцветают красным и пурпурным. Минхо никогда не был тем, кто увлекается подобным, но когда он видит этот контраст молочной кожи и засосов, он клянется, что находит в этом свою изюминку. Когда Минхо считает, что Сынмин достаточно растянут и готов его принять, тот уже весь раскрасневшийся, покрытый потом и кусающий собственный кулак, чтобы заглушить звуки. Минхо убирает руку, не обращая внимания на протестующий скулеж, и переплетает свои пальцы с пальцами младшего, прижимая их ладони к кровати около головы Сынмина и другой рукой обхватывая его за нежную талию. Минхо всегда особенно привлекало, насколько несправедливо блаженны пропорции тела Сынмина, а его тонкая талия, что меньше длины обеих ладоней Минхо, всегда немного сводила старшего с ума. Сынмин смотрит на него снизу вверх. Глаза его остекленели, распухшие от поцелуев губы приоткрыты в беззвучном стоне, когда Минхо начинает входить, двигаясь мучительно медленно. То, как стеночки Сынмина сжимаются вокруг него, заставляют его застонать. Он не может заставить себя закрыть глаза, поскольку зачарован видом под ним. Иссиня-черные волосы Сынмина веером разметались вокруг головы, словно полуночный ореол, резко выделяющийся на фоне белизны простыней. Он выглядит неземным, будто только что вышел из какой-то сказки. Непрекращающийся шепот Минхо со словами «я тебя люблю» и бесконечные похвалы, пока он безжалостно медленно движется, заставляют Сынмина откинуть голову назад, наслаждаясь более глубокими толчками. Старший думает, что нашел еще одну собственную особенность в том, как он много болтает. Он не из тех людей, кто много говорит в постели — секс всегда был оживленным занятием, которым он занимался больше по необходимости, чем для удовлетворения. Но с Сынмином… он жаждет этого. Это не просто секс. Он хочет все, что дает ему Сынмин, и он хочет даже больше — полностью отдаться ему в ответ. С каждой похвалой, срывающейся с его губ, он получает сладостный стон в ответ, звук, что наполняет каждую клетку его тела жгучим возбуждением. Он хочет, чтобы эти очаровательные глаза смотрели только на него, и когда он говорит об этом вслух, у Сынмина по щекам текут слезы от силы его внезапного оргазма. Глаза его закатываются, а тело выгибается прекрасной дугой. Затем Минхо замедляется, когда Сынмин сильно сжимает его, что граничит с болью. Сынмин тянет его к себе за загривок, затягивая в жаркий поцелуй, прежде чем прошептать: — Я люблю тебя. И этого достаточно, чтобы Минхо кончил в него, выпуская пронзительный стон. Когда он падает на Сынмина, тот просто обнимает его за талию и прижимает к себе, лениво покрывая поцелуями плечо, поднимаясь вверх к линии челюсти, мягко прикусывает мочку, прежде чем выдохнуть в ухо: — Я так сильно люблю тебя, что это меня пугает. Минхо лишь смеется. — Это безумие, потому что я чувствую то же самое. Он слегка приподнимается на дрожащей руке, чтобы как следует разглядеть лицо любимого. Сынмин такой красивый, что у Минхо немного щемит сердце, и опять же, он не знает, возможно ли такое, учитывая, что он теперь вампир. — Ты такой чертовски красивый, — бормочет Минхо, а затем губы Сынмина окрашиваются такой яркой улыбкой, что старший хочет запечатлеть эту картину у себя в голове. — Не такой красивый, как ты, — парирует Сынмин, снова даруя нежный поцелуй и улыбаясь в ответ. И Минхо знает, что, начав позволить себе тонуть, с ним все будет в порядке.