мед и аспирин

Когда Харитон открыл глаза, он ощутил что-то неправильное в себе, но не понял, что именно это было, поэтому тут же оставил это чувство. Проведя следующие минуты в попытке заснуть снова, он так и не почуял сонливость. Тогда он осторожно перекатился к краю кровати, чтобы не разбудить спящего нечутким и порою тревожным сном Сережу, и сел. Остывший после дневного жара паркет создал приятный контраст с разгоряченным обнимашками телом, и Харитон легко вздохнул, избавившись от ощущения приятной тяжести рук на себе. Луна заглядывала в окно, освещая его профиль мягким, неярким, будто оставленным акварелью разводом. Если бы Захаров курил, обязательно бы выкурил пару сигар, привезенных Димой из командировки. Но он перестал, когда этот же Дима подбросил ему Сережу (хотя с таким, конечно, закуришь быстрее, чем бросишь, учитывая, что сам он тоже баловался сигаретами, но и Харитон не из простых). Харитон поднялся, обернувшись на Сережу. Лицо его, с неустойчивым выражением покоя, казалось прозрачным в ночной обстановке. Но в мгновение он оживился: незаметно вздрогнул и провел рукой по опустевшей части постели, потеряв, судя по всему, ощущение тепла в руках. Захаров следил за ним, и слабость к этому человеку в его груди теплилась и словно качалась. Сережа приоткрыл глаза, смотря неосознанным блуждающим взглядом. — Харитон? — Спи, мой хороший. Я тебе снюсь, — ласково изогнул губы в улыбке Харитон, склонившись к любовнику. Захаров трепетно провел пальцами по сережиной щеке, задержавшись на подбородке. — Понял, — забавно согласился Сережа, повернувшись на другой бок. Харитон усмехнулся и ушел. В отличие от Сережи, он редко так бродил по квартире. Во-первых, ночью он предпочитал спать. Во-вторых, когда на работу тебе вставать в половину седьмого утра, в час ночи у тебя нет ни малейшего желания искать смысл жизни в обыденной обстановке дома и вообще где-либо. Однако из многих правил есть исключения. И жизнь Харитона сама, скорее, в последние годы напоминала одно большое исключение, поэтому сейчас он предался анализу. Мужчина неспешно, словно ревизор, обошел комнаты, протирая все, что только можно, от несуществующей пыли, и вылез на балкон. Погода стояла тихая, но прохладная, как это обычно бывало после особенно знойных дней. Чистое вечером небо сейчас кое-где подзатянуло не то облаками, не то тучками, из-за которых хлипким дрожащим мерцанием выглядывали звезды. Обстановка на балконе сложилась лирично-кинематографичная: Харитон поставил локти на лакированные деревянные перила, а сам взглянул в небо. На фоне лип, шумящих на уровне их окон, он казался почти статичным, разве что плавное дыхание выдавало в нем живое. А внутри у него опаляющим жаром расползалось уныние, грамотно, словно рукой профессионального повара, примешанное к сожалению. Перед глазами то и дело вставали всполохи сегодняшней ссоры. Пристыженное лицо Димы. Собственные потрясывающиеся руки от невыраженного раздражения. — Харитон, пожалуйста… Не начинай. — Я не начну, а закончу. Решил играть в Волшебника? Колдуй сам, дорогой, а я пальцем к нему больше не притронусь! — Кому, кроме тебя, я могу его доверить? — Себе, Дима, себе. Прекращай перекладывать на меня ответственность и вину. Вспомнив это, Харитон повел плечами, желая съежиться до размера точки от своих слов. Одна его часть твердила: «это единственно верно», другая — «это неправильно», и больше ничего. Несмотря на то, что Захаров всегда свободно и чисто доверял себе, ему пришлось сомневаться сейчас. Кажется, это и было платой, кармой, местью или всем сразу за его безапелляционность и гордость: колебания и вечно пустующее место для вины. Он ненавидел значимость Нечаева и Сеченова в своей жизни, понимая, сколько разом слабых мест на нем это создавало, но и ценил их обоих так, что был готов топить мир в крови, лишь бы они оставались нетронутыми. — Захаров, в постель вернись, снится он мне, блять. Хорош дурью маяться, вставать в ранищу, опять будешь ворчать по хуйне, — Харитон аж подпрыгнул на месте от хрипящего низкого голоса за спиной. Сережа, явно недовольный ночными похождениями партнера, стоял, набросив на широкие плечи одеяло, и ждал, пока Харитон Радеонович соблаговолит покинуть балкон. — Давай-давай, у тебя минута. Не тормози. — Иду. Первое, что увидел Харитон, проснувшись уже утром, была плотная стена ливня за окном. Длинные жгучие капли, не напоминающие грибной летний дождик, колотили по карнизам. Харитон разочарованно похлопал глазами, сгоняя дрему. Сережа все так же дрых, и жуткий грохот на улице его не тревожил. Спать он мог еще добрых два часа, в то время как у самого Харитона рабочий день должен был начаться уже через полтора. Если бы и у него смена начиналась в девять (а то и позже), он бы, может, и смягчился к человечеству, но в восемь утра это казалось невыполнимой задачей. Иногда по утрам Харитон малодушно помышлял о смерти или, как минимум, о том, чтобы укатить в Сибирь. С Сережей под мышкой, разумеется. Во морда. Никаких других выражений в измученную голову Харитона не пришло, когда он пошел умываться. Из зеркала на него смотрел, казалось, самый забитый в округе человек. Сережа в последнее время чаще обычного упрекал его в неподвижном образе жизни и все старательнее стремился вытаскивать с собой на улицу (да хоть вчера, например). Харитон говорил, что наука не ждет и на эти низменные потребности у него нет ни времени, ни желания (наглая ложь, лишь бы Нечаев его не отрывал от дел). Сережа орал, что и он, и Сеченов больше напоминали экспериментальные образцы растений из Вавилова. Такие же бледные и полуживые. Дмитрий Сергеевич усмехался и даже иногда кивал, Харитон злобно смотрел, редко отмечая нечаевский юмор, но все-таки наслаждаясь вниманием к своему состоянию. Несмотря на это, некоторые признаки откровенного увядания он замечал, но старательно игнорировал, хоть лишние парочка часов сна ему и не помешали бы. Сегодня — особенно. День обещал быть тяжелым, совмещая в себе и обычную тяжесть трудовых будней, и тот факт, что предстояло мириться с Димой, а это всегда были самые «трудоемкие» моменты их дружбы, когда Захарову приходилось идти на компромиссы, а Сеченову озвучивать свои мысли и впечатления так, как они были. А это в его случае подобно смерти. Харитон окатил себя сначала холодной, а потом кипяточной водой в надежде, что это поможет очнуться от размышлений. Помимо душевных терзаний, это утро имело и физические неудобства: странное зудящее чувство, начинающееся в горле и опускающееся куда-то глубоко в желудок, по-прежнему не покидало мужчину — хоть головой об стену бейся. Оно не появлялось до этого, поэтому Харитон хотел считать, что это глупая психосоматика его глупого тела. А дождь, как назло, все не прекращал. Харитон не придирался к погоде ввиду профессии, и любое состояние окружающей среды для него было не больше природного явления, однако ливни он приветствовал меньше, чем что-нибудь еще: их шум отвлекал, а серость, обычно приходящая с ними, раздражала. Зонт нести не хотелось от слова совсем. Предвкушая сеченово-нечаевские бухтение и угрозы, Захаров, и так легко выбиваясь из графика, ушел без него, только накинув плащ на плечи, да и то — чтобы пиджак не испортить. Себя он не больно-то жалел, потому что без этого желающие находились. Высотка иногда напоминала Харитону муравейник. Здесь, по обыкновению, все шумело и стучало, спешило, звенело. Звучали веселые свежие голоса практикантов, железным шорохом передвигались Вовчики и такие редкие тут Терешковы. Захаров, встряхивая промокший насквозь плащ, привычно кивал на все «доброе утро, Харитон Радеонович!», раздающиеся, казалось, отовсюду. Особым утешением в этот день было то, что никто не желал говорить с ним о каких-то делах. Наверное, он бы не вынес чьего-то визгливого голоса, щебечущего о бессмысленно-неинтересных явлениях. На своем этаже Харитон внезапно столкнулся с Ларисой (она появлялась здесь редко, но метко), всегда отчего-то тонко чувствующей его переживания, но никогда не расспрашивающей об этом. — Здравствуйте, Харитон Радеонович, — разнесся электрический голос прежде, чем Харитон успел закрыть дверь за собой. Храз, до этого разбиравший свое рабочее пространство, свободно махнул рукой. Харитон, скинув плащ на ближайший стул, покивал в ответ. — Дима заходил. — И что хотел? — вздохнув, поинтересовался мужчина. Его лицо вдруг обдало теплом, как если бы подул ветер. — Вас, — беспечно заявил Храз. — Не остри, — проморгавшись, пресек Захаров. — Я схожу к нему, потом делами займемся. И забери уже наш паяльник наконец. — Как пожелаете, товарищ. Это было чистейшим приглашением на казнь, пускай Харитон и знал, как пройдет их утреннее рандеву. Все повторялось из раза в раз: молчаливые взгляды, опасливое, несвойственное димино «ты знаешь…» и глубокая, непримиримая упрямость их обоих. И обязательно новая вспышка. Как от редкой щепки порой разлетается язык пламени, тут же стремительно гаснущий, так между ними бил секундный ток, заставляющий бросить последнюю колкость. И снова — штиль, запечатанный объятиями. Молчаливые спутницы Сеченова, встретившие Харитона еще на полпути, к удивлению не последовали за ним в кабинет, оставшись снаружи. Обычно Дима держал их при себе. Вопрос стал закрытым, как только Харитон услышал картавый свистящий голос Штокхаузена. И Дима, и этот кузнечик несчастный так увлеклись беседой, что вошедшего Захарова не сразу заметили. Он предпочел не отсвечивать и, склонив голову набок, остановился в нескольких метрах от них. Дражайшее руководство стояло к нему спиной, нависнув над бумагами. К сожалению, это были наработки «Восхода». Дима объяснял, предлагал вызвать специалистов из «Павлова» и рисовал что-то поверх его, харитоновских, чертежей (кощунство, да и только). Шток кивал. Когда он, пожелав размяться, вытянулся во весь рост и развернулся, Харитон состроил самое брезгливое выражение лица, которое только мог. — Дмитрий Сергеевич, — сконфуженно пролепетал Штокхаузен. — Что такое? — Сеченов тоже повернулся и вперился в Харитона. Он кивнул. — И сколько ты нас слушал? — Где-то с процесса полимеризации, — безразлично ответил мужчина. — Хорошо. Ты можешь пока быть свободен, Миш, — разрешил Дмитрий, и Михаэль бодренько ускакал, не желая становиться свидетелем разборок. Харитон усмехнулся: само очарование. — Доброе утро. — Сегодня ты куда активнее обычного. Доброе. Что-то хотел, Дима? Быть умными — вовремя прикинуться глупым. Не то чтобы Захаров хотел продолжать теперь уже бессмысленную перепалку, но он никогда не отказывал себе в удовольствии еще раз насладиться удивленно-задетым лицом товарища. Наверное, это было прописано у него самого на лбу, но Сеченов почему-то никогда не замечал. А может, и замечал и тоже изображал дурачка. Пауза затянулась. — Все свирепствуешь? — В общении с тобой — всегда. Дима улыбнулся. — Я ночью думал, Тонь, — да блять! Еще один с запретным приемом. — Я тоже, — согласился Харитон, опускаясь на кресло рядом с сеченовским. — И к чему же ты пришел? — К тому, — Дмитрий убрал руки в карманы, словно школьник, прогуливавший урок, и скользящей походкой прошел почти вплотную к окнам. За ними расцветал город, — что ночью нужно спать. Иначе ничего не получится. Харитон улыбнулся уголком губ и приподнял бровь, как будто не поверив, что его друг — ученый до мозга костей — хотел доказывать такие простые истины, которых, впрочем, сам не соблюдал. — А что решил ты? — в свою очередь поинтересовался Дима. — Простое уравнение, в котором мы оба ошиблись. Как думаешь, в чем? — Намекаешь, что мне нужно извиниться первым? — проницательно подметил Сеченов. Захаров по-доброму улыбнулся и тут же чихнул два раза. — Правду говорю. Будь здоров. — Не намекаю, Дима, а говорю прямо. — Тогда извини меня, Тонь. Снова был чих, подтвердивший достоверность чужих слов. Харитон зажмурился, утирая выступившие слезы в уголках глаз. Платка, к сожалению, рядом не оказалось, но Дима своевременно подал сухие салфетки. Мужчина кивком поблагодарил его, осознав страшную вещь: простуда. Это она была уже ночью, охватив тело странной слабостью, и она же укрепилась после прогулки под дождем. Это изматывало и злило, болезнь мешала работать. Харитон приучился игнорировать ее влияние на физический порядок организма, но душевное равновесие, и без того шаткое, всегда страдало. Сеченов заметил беглое замешательство друга и переменился в лице, но Захаров покачал головой — «нормально», — не горя желанием мусолить с Димой еще и свое здоровье. — Извинения приняты, — наконец ответил Харитон и приглашающим жестом развел руки. «Извинения приняты» не означало, что Харитон простил, но Диме разрешалось многое. Не так много, как Нечаеву, но все-таки больше, чем простому народу. Теперь настрой Захарова был не таким плачевным, как раньше, однако постепенно ухудшающееся состояние не давало успокоиться полностью. Так всегда бывает: как только ты осознаешь, что болеешь, сразу же начинаешь чувствовать все процессы в себе. Это сравнимо, наверное, с эффектом плацебо, только в противоположную сторону. — Здравствуй, девочка секонд-хенд! — весело поприветствовал (если это можно так назвать) влетевший в кабинет Сережа. Харитон медленно поднял голову, понимая, что, если бы он совершил какое-то резкое движение, перед глазами посыпались бы звезды, и его нездорово затуманенный взгляд вызвал вопросы. Сережа, явно в приподнятом настроении духа, почти танцуя, прошел к своему дивану, по-хозяйски завалившись на него. Харитон собрался со вскипающими мыслями, формулируя ответ. — Как ты меня назвал? — прищурившись, спросил он. — Да ладно! Я эту песню последние дни и слушаю! Ты че-то засиделся тут, — усмехнулся Сережа. — Зато ты, я смотрю, не обременен тяжестями жизни. Сережа не ответил, позволив Захарову работать в тишине. Ему самому нравилось наблюдать за сосредоточенным Харитоном, за его выверенными профессиональными движениями, когда он что-то чертил или на пробу паял. Рядом с Тошей всегда находился Храз — столько раз вытаскивавший Нечаева из настоящего ада, но всегда безмятежный на Челомее. Сережа поражался тому, насколько Храз, заточенный под его создателя, мог быть многогранным, быстро переняв паттерны и Сергея. — Зачем ты пришел? — вдруг спросил Харитон, повернувшись к Сереже. Он сложил руки на груди и прогнулся в попытке прохрустеть спину. Это было красиво. Впрочем, все в нем Нечаев считал красивым. — А ты против? — почти обиженно булькнул Сережа, поджав губы. — Я ж знал, что ты ворчать будешь. — Я не ворчу, хороший мой, — смягчился Захаров, — Дима говорил, что заберет тебя с собой по делам. Поэтому я и сказал. Ну вот, опять. Сережа был так близко и одним своим присутствием творил что-то фееричное. Его хотелось приласкать. Бешеная любовь к нему и воспаленный от болезни мозг создали такой эффектный тандем, что не будь Харитон Харитоном, наверняка бы сожрал бы Нечаева за раз, вот прям здесь, в присутствии Храза. Блять, точно, Храз. Захаров глянул на него боковым зрением — тот посмотрел в ответ и безмолвно покинул помещение, заставив Сережу в изумлении приоткрыть рот. Нет, он многое между этими двумя видел, но зрителем такого еще не доводилось стать. — И куда ты его послал? Харитон не ответил, изобразив беспечность. Он чувствовал, как жар приливал к вискам и скулам и как тяжелели веки от утомления. Сережа прошагал к нему. Их разница в росте была не такой большой и заметной, но на фоне этого шкафины Харитон всегда ощущал себя крошечным, упиваясь этим. Сережа встал совсем рядом. Наверняка он чувствовал болезненное тепло, исходящее от любовника, но не обращал внимания. Интересно, почему. Он наклонился ближе, заглядывая в глаза, и Харитону пришлось бороться с желанием закрыть их. Страшно клонило в сон, а от близости стучало в голове. Не разорвав зрительного контакта, Захаров стянул пиджак на стол, стараясь смотреть осознанно и как будто сердито. Сережу это, кажется, только забавляло. Наконец он коснулся его. Харитон с усилием выдохнул, подавшись навстречу. — Если тебе нужно мое внимание, душа, ты можешь говорить, а не строить злобную суку, — доверительно вполголоса объяснил Нечаев, сухими губами касаясь линии нижней челюсти. — Ты же не такой, Тоша, и мне нравится твоя нужда во мне. Тебе же тоже? — с издевкой поинтересовался он, толкнув мужчину на стол и предупреждающе сжав его ремень. — Сережа, — на пробу начал Захаров, стиснув пальцы на плече. Еще чуть-чуть — он точно грохнется, и тогда начнется лекция о внимании к здоровью. Внимательным сейчас хотелось быть только к Нечаеву, каким бы бредовым решением это не было. — Не, бля, даже не пытайся, Харитон, я не отпущу. Сергей прикрыл глаза, целуя и кусая любовника около седеющего виска. Дальше — привычно: вытянуть край рубашки из отутюженных брюк, прохладными пальцами коснуться подвздошного гребня и прижать ладонь к животу. Харитон невнятно и чувственно прохрипел, осознав, что последние силы покидают его. Он закрыл глаза и потерял равновесие, отклонившись назад, открыв шею. Грудь мерно, но прерывисто двигалась при дыхании. Нечаев резко подставил обе руки под лопатки, чтобы мужчина не завалился совсем. На лице Сережи появилась тень волнения. — Тоша? Ты очень тяжело дышишь, — встревоженно сказал он. Нет, Харитон всегда особо остро реагировал на ласки, но, по крайней мере, не так безвольно, как сейчас, словно его чем-то предварительно накачали. — Посмотри на меня, — Захаров не отреагировал, удобно расположившись на ладонях партнера. — Харитон, бляха муха! С трудом подняв голову, Харитон смотрел из-под опущенных век и дышал через приоткрытый рот. Сережа, разнервничавшись, подтянул его ближе к себе, чтобы Харитон был плотно зажат между ним и столом, и приложился губами ко лбу. — У тебя температура! Ты прикольный что ли! Че молчал-то? — Ты сам сказал, что не отпустишь, — с придыханием попытался отшутиться Харитон, положив голову на чужую грудь, однако Сережа потащил его к дивану. — Нормально, Сережа, я в порядке. — В порядке?! Ты горишь весь и чуть не отрубился у меня на руках! Он оглядел кабинет, словно пытаясь что-то найти. Этого «чего-то» не нашлось. Здесь не было ебаного зонта. Если б он мог, обязательно бы влетел Харитону с ноги. Но возможности не было, поэтому оставалось только сесть рядом, чтобы горе-ученый мог лечь на его колени. — Мудак ты, блять, Харитон, а Дмитрий Сергеич умотал куда-то, как назло. Мы щас домой поедем, слышишь, умник? Не засыпай только. — Поэтому ты и пришел. Не говори глупостей, — Харитон попробовал подняться, но был остановлен грозно зыркнувшим Сережей и его рукой на груди, — Сергей. — Скажу Штоку, что забираю тебя. Лежи смирно, понял? — Нет, я не понял, — уперся Захаров. — Соблюдайте суббординацию, товарищ майор, — жестко отчеканил мужчина. — О-о-о... Сережа помог Харитону сесть ровно и терпеливо дождался, пока тот сможет сфокусироваться, после чего встал напротив, положив руки на плечи. Харитон выглядел бледнющим, хотя палило от него как от маленького солнца. Нечаев сместил пальцы ближе к шее и пустил их под ворот рубашки, приятно царапая кожу. Тоша неровно всхлипнул. — Спектакль дома мне сыграешь, красавец. А теперь жди, пока я дойду до фрица, и рыпаться никуда не смей. В противовес суровому заявлению Сережа напоследок трепетно поцеловал любовника. Поражала сережина упрямость, в которой он превосходил Харитона. Сережа нашел Штокхаузена и поставил его перед фактом: мол, так и так, профессора Захарова везу домой, Дмитрию Сергеичу отчитаюсь сам. Особое мнение Михаэля по этому вопросу было учтено, после чего владелец был послан и оставлен в одиночестве. Потом Нечаев попросил подать машину и почти на себе потащил Харитона, несмотря на все его сопротивления. Передвигался он и вправду неплохо для человека, температура у которого подскочила, наверное, до тридцати девяти. Дома Харитон все еще отпирался, но уже вяло, больше из принципа, оказав большую услугу Сереже. Под его чутким руководством Харитон переоделся и поставил градусник, а потом завалился в постель. Сережа исчез на кухне, вернувшись с аспирином, графином воды и стаканом. — Я не ел в последние несколько часов, — остановил Харитон, устало глядя на то, как Сережа вытолкнул таблетку из блистера. Он вопросительно посмотрел на мужчину. — Аспирин принимают после еды. — Значит, сейчас ты будешь есть. И только, бля, попробуй сказать, что не голодный — клизму поставлю, — ну-у-у, началось. Захаров хихикнул. — Смешно тебе дохуя? Мне вот нет. Градусник давай сюда. — Я сам могу посмотреть. Нечаев криво улыбнулся. — Тош. Будь паинькой и не нервируй меня сильнее, чем уже есть. Харитон молча протянул градусник. Оказывается, все было не так плохо: вместо ожидаемых тридцати девяти или уже даже сорока, лента ртутного состава едва ли пересекала тридцать восемь, хотя и в этом хорошего было мало, учитывая, что шел июнь. Парой резких движений Сережа стряхнул термометр, спрятав его под подушкой, после чего поднялся, чтобы снова уйти на кухню, но Харитон вдруг ухватился за его руку обеими своими. Сережино сердце пропустило пару ударов, когда он обернулся. Харитон смотрел снизу вверх слезящимися красными глазами, пока еще не слишком явно шмыгая. Его губы побледнели, и он постоянно облизывал их. Потом потянул мужчину на себя и прижался лбом к тыльной стороне ладони. — Ты чего? — Полежи со мной, мой хороший. Я спать хочу. Таким Тоша бывал редко. Слабости вовсе не выставлялись им напоказ — ни перед Димой, ни перед Сережей. Если плохо, значит, надо перетерпеть, а не идти на поводу у своей физической оболочки. Но когда он сдавался, Нечаев был готов защитить его от всего мира, спрятать за своей спиной, зацеловать, заобнимать. Вся его боль отзывалась в Сереже мучительной тянущейся пастой. Харитон — мудак и колючка, огрызающийся большую часть времени, но он сережкин мудак, а значит, хрена с два его кто-то обидит — хоть болезнь, хоть людишки. Сережа послушно лег рядом, подтянув Харитона к себе, но тот опустился ниже, головой устроившись на животе. Ах, ну да — погладить по волосам, негласная просьба. Ему ведь тоже человеческое не чуждо. — Заболеешь, Сереженька, — на грани слышимости промямлил Захаров. Широкая ладонь партнера покоилась на затылке, и иногда сквозь пряди скользили пальцы, заставляя постепенно проваливаться в сон. — И буду с тобой дома на законных щщах. Тебя ж одного оставлять нельзя, вон че исполняешь. — Тело человеческое порочно, так что... Сережа шикнул. — Спи, моя душа. Потом расскажешь мне сны.