О чём поёт твоё сердце

***

Я бы стерла себе эту память, Чтобы встретиться снова с тобой. Наша жизнь всех разводит кругами, На прощанье взмахни мне рукой.

***

Бледные девичьи пальцы осторожно сомкнулись на ручке маленького чемодана. Женский взгляд тоскливо обвёл периметр комнаты. Слегка покачивающаяся тюль. Мягкий тёплый свет из окошка. Заправленная постель. Незначительные складки на пледе. Плюшевая игрушка, одиноко сидящая подле подушки. Любимый медвежонок. Доска с грамотами. Дартс поле с двумя дротиками. Портрет любимого человека. Человека равнодушного к ней. Тяжёлый выдох. Завтра она будет в стране, что годами обитала в её самых заветных мечтах. Италия — это то, что месяцами ранее вызывало приятную дрожь по всему телу, сладостный трепет в душе, детское предвкушение новизны. Италия, Рим — это девичий пункт назначения на сегодняшнюю ночь. Италия, Рим — это то, что остаётся саднящей болью в груди на сей день, горькими крупицами на щеках, неприятным удушьем горла. Когда-то ведь её предупреждали о том, что влюбиться не стоит. Человек не её. Не для неё. А она, как наивная глупышка, решила упрямо закрыть ладошками уши, почему-то думая, что все вокруг ей врут. Любовь закончилась, даже не начавшись. Мужчина, крепко сцепивший меж пальцев своих её хрупкое сердце, ушёл. Контракт, когда-то бывший наказанием, к досаде, истёк, а второй, к сожалению, никто не предложил… Эда бы подписала что угодно, дай бы ей кто хоть ещё одну недельку фальшивого счастья. Жаль только, дали ей лишь билеты до Рима в бизнес классе. И, если месяцем ранее шатенка была уверена в том, что этот день будет самым радостным в её жизни, то сейчас мысли были совсем иным. Она уже никуда улетать не хотела. Не хотела садиться в самолёт без объятий на прощанье. Только вот человек, на которого ей хотелось ещё хоть разок взглянуть, даже не позвонил, даже не пожелал приятного полёта, даже не отправил жалкую СМС-ку. Он как будто совсем про неё забыл, как будто она была ему совсем безразлична, как будто он всегда врал, говоря о том, что девчушка будет для него важным человеком после завершения контракта. Встряхнув головой, прискорбно признавая то, что единственный её выход обрести счастье — это уехать сейчас строить карьеру, девушка наиграно улыбнулась, смело шагая на выход из своей светлой спальни. Как же она будет скучать по этому месту, по тёте, по девочкам, по Стамбулу… ещё одна слезинка проскользила по её скуле, прочертив незаметную линию. — Дорогая, ты идёшь? Такси приехало, — нежный голос тёти Айфер раздался с первого этажа, вынуждая кареглазую прибавить шаг и шире улыбнуться.

***

Я не буду кричать или плакать. Я не буду скулить, словно пёс, Что под дверью твоею заперт.

***

Он оставил её в Турции. Он не дал улететь ей в Италию. Он отрёкся от неё меньше, чем через неделю после слов о том, что безумно влюблён. И если поначалу кареглазая думала, что прорыдает все ночи из-за быстро распавшихся отношений, то на деле оказалось другое. Шатенка лишь с досадой признала: «влюбилась не в того». Признала и заставила себя не рушить последнее, что у неё осталось после всех сотворённых им руин на её сердечке — гордость. Парень хладнокровно отнял у неё мечты о будущем, радость взаимных чувств, тёплую ласку, но отнять у себя свою ценность она не позволила. Если он отказался от неё, то бегать за ним, умоляя взять её обратно в «семью», она уж точно не собиралась. Не собиралась также лить слёзы по тому, кто назвал нежные чувства к ней ошибкой. Не собиралась тратить себя, свои силы, свою душу на того, кто испортил ей жизнь дважды. Она ведь всё-равно его по итогу забудет. Он ведь не единственный мужчина в мире. Она ведь навсегда останется в его памяти. Он ведь не найдёт той, которая готова будет терпеть его характер ради его порой совсем неидеальной души, а не ради богатств. Молодой человек собственноручно оставил её за бортом своей жизни, дверь в которую специально запер на тяжёлый замок. И она без лишних скандалов приняла его решение, трепетно любила ведь, искренне лучшего желала, и если ему лучше будет без неё, то она готова отпустить. Готова не мстить ему за раздробленное в крошку сердце. Готова прийти в нужный момент ему на помощь. Готова быть просто подругой. Готова получать от него лишь похвалу и дружеские объятия, а не долгие мокрые поцелуи. Готова не любить его… не сейчас, но потом… потом обязательно янтарно-карие глаза с жемчужным блеском потухнут, не засияют трепетной лаской при виде одной только его фотографии.

***

Без сомнения жми на курок. Нас убьёт эта быстрая гонка, Иль скорей я быстрей разобьюсь, Спотыкаясь об наши обломки Скомканных, порванных чувств.

***

Густое облако пыли. Брызги грязи. Громкий рёв двигателя. Рельефные следы шин. Скалистая дорога. Тёмно-синие волны, вдребезги разбивающиеся о грани острых камней. Понимала ли кареглазая, из последних сил вжимая в пол газ, что неприлично высок риск слететь с глинистой дороги в бурлящие воды холодного моря? Понимала ли она, что, пытаясь оттолкнуть мужчину от себя подальше, она лишь крепче привязывает себя к нему? Толстым канатом связывает собственные кисти и с бантиком обвязывает его запястья, так крепко, так, чтобы позабыть его уже никогда боле не получилось. Лишь недавно узнав правду о смерти родителей, женщина искренне не понимала, что сильнее болело в груди: осознание того, что любимый человек скрыл от неё самую ценную в её жизни информацию или то, что он готов был от неё отказаться. Да, во благо, по крайней мере он так считал, но всё же слишком легко отрёкся от неё. Оставил шатенку стоять в премерзком одиночестве. Оставил, видя, как её тельце трясётся от ледяной дрожи и содрогается от горьких слёз. Кажется, тогда он в первый и в последний раз видел, как всегда сильная девочка сломалась, в миг потухла, как спичка. И, может, за первое она смогла бы простить парня, оправдав его тем, что он лишь боялся сильнее навредить ей, но второе искренне пугало девушку. Если ему удалось так легко завершить отношения при первой же серьёзной проблеме, а не повторится ли это вновь? Шины протяжно застонали, завизжали, зашипели. Запах горелой резины с ощутимым жжением проник в лёгкие, вынудил обоих пассажиров сухо закашляться. Облако светло-охровой пыли лёгким отголоском оставалось позади автомобиля. Чёрный джип, окутанный неким умбровым туманом, стоял в метрах двух от грани меж землёй и полной свободой с убаюкивающим морским шуршанием. Понимала ли она, в последний момент вжимая в пол тормоз, что была готова провалиться в вечные объятия тьмы лишь бы услышать от шатена причину, по которой он так легко поставил на ней крест? Неужели он никогда её по-настоящему не любил? Неужели врёт про любовь и сейчас? Прижав к груди побледневшие от испуга пальцы, девушка устало качнула головой. Наблюдать через лобовое стекло, как грунт обрывается в двух шагах от передних колёс, было, мягко говоря, страшно. Мужчина тяжело вздохнул, молча закрывая лицо руками и запрокидывая голову, крепко прижимаясь макушкой к подголовнику. Он, явно, напуган был нисколько не меньше. Последние следы поднятой минутами ранее пыли окончательно улеглись. Но салон по-прежнему заполняло лишь привычное гудение мотора и ласковые шорохи белеющих волн. Никто не мог решиться и слова произнести. Каждый смутно думал о чём-то своём, всё никак не приходя к ясности мысли и ровному дыханию.

***

Мне нисколько не больно. Я теперь ничего не боюсь. Я вдыхаю наши обломки. Скомканных, порванных чувств.

***

Когда молодой человек, которого Эда месяцами искала у берегов злосчастной Италии, через две недели после своего фееричного объявления в Стамбуле позвал светловолосую голубоглазку замуж, последние надежды на счастливый финал окончательно умерли в сердце так долго страдавшей женщины. Она не хотела быть той, кто легко забудет о любимом человеке, но и ползать в ногах того, кто даже не пытался её услышать, ей тоже не хотелось. Порой её навещали мысли о том, что всё просто встало на свои места. Серкан обрёл свою идеальную до боли девушку, а Эда обрела возможность улететь в Рим на учёбу даже с возможностью удалённой работы в ArtLife, как никак, она теперь акционер. Все были, кажется, в настоящем плюсе, в лучшем варианте развития событий, которые когда-то были описаны в жалком договоре. Только вот кареглазая не видела ни единого положительного момента, долго страдая от того, как её мужчина нежно обнимает другую, дарит той свою ласку и называет будущей Болат. Кажется, ночи проведённые в слезах стали уже чем-то до горечи на языке привычным, болезненной обыденностью, невыполненным обещанием. Сколько раз девушка обещала себе, что в последний раз стирает со своих затёртых до алых пятен щёк солёные крупицы? Миллионы, наверное. Сколько сумерок она провела, не утыкаясь носом в мокрую ткань подушки? Кажется, ноль со дня их сорванной свадьбы. Лишь спустя немалое время, когда к ней всё же пришло осознание того, что ситуация не станет лучше, кареглазая наконец научилась засыпать без горьких слёз, научилась сдерживать болезненные волны в груди, которые в итоге и вовсе пропали, научилась любоваться любимым человеком издалека, научилась жить с дикой любовью, наконец укратив ту. Шатенка искренне ценила каждый момент проведённый в счастливом прошлом, оттого отказаться от самого родного парня ей не удалось. Она продолжала умело врать всем про свадьбу со своим лучшим другом детства, с последней надеждой веря в то, что это поможет вернуть ей свою любовь, однако она теперь не была так наивна, эмоциональна и легкомыслена, как прежде. Морально она уже была почти полностью готова к тому, что её авантюра не даст результата, но всё же сдаваться без боя не собиралась. Это был её последний выстрел, и она поклялась, что если вновь промахнётся, то навсегда оставит свои попытки вернуть себе молодого человека, продолжит лишь просто восхищаться им со стороны, принимая своё поражение. Однако пуля попала точно в цель. В самый центр.

***

Я не видела всех твоих граней, Прячась в омут бессмысленных слов, Восхищалась твоими глазами И не знала какой ждет итог.

***

Когда врачи назначили парню целый курс различных таблеток и уколов, кареглазая мысленно радовалась тому, что ситуация ещё не так страшна, что химиотерапия минует двери их дома, что самого страшного не произойдёт. Шатенка искренне верила в то, что приличный курс препаратов сильно не повлияет на достаточно спокойное состояние молодого человека, но как же она ошибалась. Первый месяц был самым, пожалуй, безобидным и, с романтизированной точки зрения, милым. Мужчина, постоянно нуждающийся в эмоциональной поддержке, буквально повис на хрупких плечах своей девочки: он по возможности старался не выпускать её тёплое тельце из своих объятий, находя в ритме биения её сердца свой личный покой, он нередко засыпал на её коленках во время дневного перерыва от работы, он часто просил её сказать ему что-нибудь прекрасное, рассказать про их счастливое будущее, поделиться своими светлыми мечтами… и это могло бы быть чем-то безобидно хорошим, если бы не одно весомое «но». Девушка, будучи всегда склонной к самопожертвованию, буквально отдавала ему всю себя, совсем не замечая, как её золотисто-карие глазки совсем перестают сиять. Когда ему было плохо, а это, к слову, происходило буквально всегда, она находилась с ним рядом, всеми возможными силами утешая. Но стоило грусти найти на неё, как женщина оставалась в полном одиночестве со своими моральными страданиями и страхами. И дело было даже не в том, что молодой человек не хотел её как-то поддержать, а банальное — она ему никогда ничего не говорила, боялась, что лишь сильнее напугает и без того встревоженного своим недугами мужчину, да и с детства как-то уж она привыкла проживать все страдания в гордом одиночестве. Второй месяц стал ещё большей проблемой для морально истощённой шатенки. Спасать утопающего было, оказывается, не так сложно, как спасаться от него. Лекарства действовали на парня крайне негативно, от чего он стал ещё более агрессивным и вспыльчивым, нежели ранее. Если раньше он нуждался в ласковых поцелуях в лоб на ночь, то сейчас в свободе. В некоторые дни он буквально прямым текстом просил кареглазую покинуть его спальню и уйти ночевать в гостевой, а утром нередко извинялся перед несчастной девчонкой, искренне коря себя за её заплаканное личико. Молодой человек, в целом, стал уже неприлично часто просить у любимой женщины прощения. Сначала за повышенный тон, потом за необоснованное обвинение в чём-нибудь, затем за разбитую посуду… как долго кареглазая стояла на кухне, изо всех сил стараясь приготовить для своего возлюбленного что-нибудь самое лучшее, и как же громко она плакала, когда все её старания за один миг сметали со стола. Последнее, что наконец вынудило парня задуматься о приглашение психолога на дом для работы с его неконтролируемой агрессией, стало то, что однажды он, к счастью, во время поймал себя на том, что замахнулся на истошно рыдающую девочку, напугано зажмурившую глаза. Ещё пара мгновений и он был сделал непоправимое, он бы ударил ту, которая искренне пыталась ему помочь. Благо, мужчина всё же успел осознать происходящее и среагировал, одёргивая собственную руку. Кажется, в тот вечер они оба просидели в слезах больше часа. Кажется, в тот вечер кареглазая впервые призналась ему в том, что уже по-настоящему его боится. Боится, но любит, от того и бросить не может… На следующий день к ним всё же приехал специалист, ведь если бы всё и дальше было пущено на самотёк, то беда бы уже точно не миновала двери их дома.

***

Мы в один гроб с тобою не ляжем, Я не дам себя вновь обмануть, Упиваясь тем райственным садом, Что уже никогда не вернуть.

***

Спустя тяжёлые полгода эмоциональное состояние мужчины пришло в норму, он стал явно идти на поправку. Женщина же с настоящим облегчением выдохнула, искренне радуясь тому, что весь пережитый ужас остался в том кошмарном прошлом. В грядущем будущем же она видела спокойствие, безмятежность, счастье. Ей хотелось думать, что когда врачи наконец сообщат о том, что её молодой человек победил болезнь, то в их жизни вновь будет та нежная идиллия любви, полной смеха и искрящихся глаз. Как же она ошибалась. Вновь. Получив заветную новость от доктора, кареглазый первым же делом вернулся в фирму, ушёл буквально с головой в работу, совсем позабыв про ту, что сидела с ним бессоными ночами, сквозь слипающиеся глаза читая ему его любимую книгу. Парню даже хватило совести на то, чтобы попросить кареглазую больше не появляться в стенах его офиса, затем он стал с ней крайне холоден и в стенах дома: мог позволить себе просто пройти мимо тепло улыбающейся девушки, с горящими глазами рассказывающей ему про свой день, мог показательно брезгливо отодвинуть её от себя после совсем уже не нежного секса, мог назвать её именем своей бывшей… Он вёл себя просто отвратительно, кажется, даже чересчур, ибо несколько раз даже его родная мать читала ему лекции о том, что его поведение просто перешло все возможные рамки дозволенного. В конечном итоге Эда всё же нашла в себе силы уйти от давно уже не любившего её человека… хотя если быть совсем честными, то она просто сделала тест на беременность после длительной задержки и, получив положительный результат, пришла к тому, что она не хочет, чтобы её ребёнок вырос в семье с отцом, который не любит ни его самого, ни его мать. Да и на самом деле, хладнокровный мужчина уже явно не заслуживал того, чтобы узнать о собственном отцовстве, слишком уж большая честь после того, что он сотворил. Одним днём Эда без каких-либо предупреждений сбежала в Италию, впервые радуясь тому, что её бабушка выкупила у ArtLife нескромное количество акций, которые дали девушки приличное количество нулей на счету банковской карты. По приезде в Рим она первым же делом и без лишних сомнений заблокировала номер своего теперь уже бывшего, действительно не желая его более слышать. Она потратила на неблагодарного человека слишком уж много своего времени. Она отдала ему слишком большую часть своего сердца. Она больше не собиралась повторять подобных ошибок, желая посвятить оставшуюся жизнь учёбе, цветам и главное — своему ребёнку. Ей хотелось стать лучшей матерью для своего дитя. Ей хотелось дать ему всё самое прекрасное. Ей хотелось отдать ему всю свою любовь.

***

Ты опять ничего ведь не понял, Я одна средь обломков стою, Собирая себя по осколкам, И уже ничего не боюсь.

***

Спустя пять лет видеть мужчину, которого ей даже после всего произошедшего не удалось разлюбить, было мягко говоря отвратительно. Ей хотелось выговорить ему все свои обиды так же сильно, как просто нежно поцеловать, утопая в его ласковых руках. Только вот второго она себе всё же не позволила сделать, не могла, ведь знала, что если вновь сделает шаг в пучину чувств, то та затянет её с головой, а такого безрассудства она больше не могла допустить. У неё была прекрасная малышка, которая для Эды была гораздо важнее какого-то мужчины, пускай даже самого любимого в её жизни мужчины, пускай даже отца этой самой милой девочки. Однако выбора меж дочерью и несостоявшемся мужем уже даже стоять не могло. Приоритет был до ужаса очевиден. Йылдыз была готова принять парня в семью лишь в том случае, если он докажет, что действительно этого достоин, только все его поступки гласили об ином. Парень по-настоящему старался вновь заполучить внимание кареглазой, пытался вновь стать причиной счастливой улыбкой той, открыто заявлял о любви к прекрасной шатенке, но для той весь этот спектакль был уже пройденым рубежом. Её волновало не то, сколько красивых речей он толкнёт ей за чашечкой кофе, не то, как ласково он коснётся её плеча, не то, как он будет с трепетом на неё смотреть. Её волновало то, как он будет вести себя с их общим ребёнком, и каждый новый поступок мужчины лишь сильнее заколачивал ту дверь в девичьем сердце, которую Эда когда-то готова была ему открыть. Мужчина обходился с маленькой девочкой, так сильно нуждающейся в отце, как когда-то обходился с её матерью: игнорировал, обижал, пытался всячески избавиться от неё. Финальной точкой для женщины стало то, что Серкан отрёкся от собственной дочери даже после признания в том, что маленькая Кираз является членом четы Болат. Честно говоря, иного она от него и не ожидала, однако чувство сильнейшей обиды подавить не удалось. Ей было по-настоящему больно слышать о том, что он не готов стать отцом для их милейшей дочки, кажется, для Эды это было в сотню раз обиднее, чем мысль о том, что однажды молодой человек отказался и от неё самой…

***

Я пыталась собрать из осколков Наших скомканных, порванных чувств. Любовь