Пушка Гварнери

Моё имя мне не принадлежит. Я родился 1-о октября 1969-о года в Нью-Йорке. В тот день мама произнесла слово «Питер». Школу посещал мальчик по имени Питер. Университет закончил студент по имени Питер. Пост директора по связям с инвесторами пятнадцать лет занимает сотрудник Питер Брессанелло. Я получил свою фамилию от дедушки. Маэстро всегда называл меня Пьетро. Дирижёр придерживался мнения, что маленький мальчик обязан знать родной язык. Он учил внука итальянскому, а после его смерти продолжила бабушка. Мама полностью американизировалась в возрасте 33-х лет, когда залетела от мужчины, не готового стать отцом. Я рос в обществе музыкантов и женщины, которая предпочитала неправильных парней. У меня были только мама, дедушка и бабушка. Своего родного отца я ни разу не видел, а нового не приобрёл. На завтрак Майкл захотел молоко с хлопьями. Для нас с Уолтером я приготовил яйца с беконом и поджарил тосты с маслом. Я отрицаю завтраки, считаю это бесполезной тратой времени, но ради сына изменил свои принципы. Помню, как перед школой мама кормила меня кашей, а во время физкультуры мой завтрак выходил наружу. Кто в то время составлял расписание? Кто ставил физкультуру первым уроком? Повзрослев, утренний приём пищи обрёл значимость: на голодный желудок курить паршиво. Это было в возрасте 14-и лет. После 20-и каждый день начинался с сигареты, а не с еды. Ларс сидит возле меня и мечтает о беконе. Чем кормить собаку? Специальным кормом? Вчера перед сном я читал интернет и изучал золотистых ретриверов. От баранины мы откажемся, предпочтём другие виды мяса. Ларс ест больше меня! Утром он проглотил миску варёной индейки с овощами и потребовал добавку. Нужно избавляться от Уолтера — я не прокормлю четырёх обитателей дома. Дело не в деньгах, а во времени. Я привык просыпаться и готовить завтрак. Я привык приезжать после работы и готовить ужин. Я привык по выходным печь сладости и варить супы. Можно отдыхать когда-нибудь от готовки? И не только ночью. Майкл вылавливает из тарелки с молоком синий кружочек. — Даже не думай, — предупреждаю, хрустя тостом с маслом. — Я хотел дать Ларсу, — сын облизывает от молока хл… хлоп… хлопушку. — Собакам нельзя есть сладкое. Они могут заболеть и умереть. Сын предпочитает съесть яркий кружок, чтобы не навредить питомцу. Ларс скулит и смотрит Майклу в рот. — Тебе нужно что-то делать в детский садик? Говори сейчас, я не собираюсь вечером услышать, что, оказывается, на завтра задали гербарий. — Нет, гербарий мне нужен через неделю. Отлично. Если бы не я, он бы мне ничего не сказал. Майкл допивает молоко и отставляет пустую тарелку: — Когда мы поедем за игрушками Ларсу? Сначала ветеринар, потом зоомагазин. — Я сделаю дела в подвале, и поедем. От переизбытка эмоций, от пережитого вчерашнего дня я проспал всю ночь, не прерывая сон на ворочание и походы в туалет. Если бы не открывающаяся дверь, меня хрен кто разбудил. — А я думал, ты меня будешь встречать. Он без маски. Он в серой футболке и пижамных штанах. Он в чёрно-белых адидасовских тапках! Он домашний, а не безумный. — Прошу прощения, — сажусь на полу. — Почему не спишь на столе? — он ставит передо мной поднос с посудой. Два пожаренных яйца, три полоски бекона, пара тостов с квадратиком масла и кружка кофе. Ножик, вилка, салфетка. Вторая кружка наполнена наполовину водой. Зубная паста и щётка лежат рядом. — Боюсь упасть с него, — беру вилку и протыкаю яичный желток. — Сначала завтракаешь, потом умываешься? — Питер садится на стол, оставляя левую стопу на полу. — Предпочитаю умываться в раковине, а не в кружке. Да, я обижен. Да, я поцеловал его, и мне это жутко понравилось. Могу я продолжать обижаться на него? Он хочет от меня избавиться, видите ли, жертва ему надоела, а мне не надоела божественная пища! Что на обед? Кукурузный супец? Не бабахнешь на ужин барбекю? — Как твоё самочувствие? — Задница не болит, — засасываю полоску бекона и смотрю на Питера исподлобья. Смекаешь? Понимаешь, что может оказаться у меня во рту вместо свинины? — Выздоровление порой бывает мнимым. Мы не перестанем обрабатывать раны. — Хотите между булок мне помазать? — Да, выздоровление зачастую мнимое. А что ты хочешь от меня? Припёрся в пижаме! Где рубашка? Где торчащие волосы на груди? Где ширинка в конце-то концов, которую я буду расстёгивать? Меня не привлекают верёвочки, пускай мои губы и в состоянии их развязать. Надеюсь, под штанами нет трусов. Хотя… Я щурюсь и ничего заманчивого в паху у сидящего не наблюдаю. — Нам с Майклом нужно будет уехать на пару часов, — Питер слезает со стола и приближается ко мне. — Я тебя закрою, но к обеду вернусь. — Хотите попросить меня присмотреть за домом? — глоток горячего кофе и тост с маслом. Два яичка неплохи, но я бы отведал других. — Это обязанность Ларса, не твоя. Тебя я попрошу вести себя подобающе. — Могли бы и не предупреждать об отъезде. Так было бы проще. Кто заметит отсутствие жильцов, если в подвале никого нет? — Увы, в моём подвале плесень, которую я никак не могу отодрать с пола. Я для тебя плесень. Окей-окей. Понял. Знаешь, не такой уж ты и красивый. Не так я тебя и хочу. — Спасибо, — ставлю посуду в одну кучу и кидаю недоеденный тост. — Было недурно, — рыгаю, забывая о воспитанности, — но яйца лучше приправлять хотя бы солью. Питер склоняется и забирает поднос. Задерживается на секунду — я замечаю. Поднимает взгляд, но не смотрит мне в глаза. Его рука так близко, но я отворачиваюсь. — Умыться не забудь, — Питер отставляет на пол кружку с принадлежностями и встаёт в полный рост. — Принесу тебе медикаменты. Нижнее бельё нужно? — Останусь в грязном, — говорю в стену слева от себя. Я не чувствую мокрые трусы — мазь остановила кровь. Или спонжики? В любом случае, противные ощущения открытых ран и порезов исчезли. Хотя по правде я бы не отказался от новых и даже бы повторную пирамиду вынес. Всё изменилось, как только похититель обрёл лицо и имя. Моё заточение перестаёт пугать и начинает надоедать. Он так и будет приносить вещи, лекарства и еду, а я не получу очередную пытку. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Нужно задуматься о будущем. Следует решить, куда первым делом идти, когда меня выпустят из подвала. Питер уносит поднос с грязной посудой и возвращается ко мне с тюбиком мази, бутыльком антисептика, упаковкой спонжиков и лентой пластыря. Мы чиним игрушки, когда не хотим их выкидывать. Ребёнок приматывает солдатику отвалившуюся ногу, потому что любит его. Собака не приучена ездить в машине. Ларс сидит с Майклом на задних сиденьях. Голова ретривера высунута в окно, язык колышется на ветру. Ветеринар говорит, что собаке — 2 года. Ларс здоров, неправильный прикус присущ его породе. Питаться он продолжит, как и питался. Конечно, его хозяин тот ещё кулинар! Майкл огорчается, когда ветеринар предупреждает, что Ларс будет несколько дней перебаливать прививку от бешенства. Кастрация? В другой раз. Не при Майкле. Я делаю Ларсу паспорт, чтобы без проблем летать за границу. Нет, на Тори я его не свалю в отпуск. Подстричь когти, почистить уши. Поехать за игрушками. Ларс чуть не разносит зоомагазин! Как ненормальный мчится на здоровенный пакет с сухим кормом. Какой позор! — Я заплачу́, — собака вырывается у меня из рук и подъедает с пола рассыпанные шарики. Майкл выбирает игрушки, я — кожаный ошейник и длинный поводок. Ларс предпочитает валяться в лежанке, а не бегать по магазину. — Эту берём, — говорю продавцу, примеряя варежку для расчёсывания шерсти, — если Вы стащите собаку с лежанки. — Но, мистер, это Ваш питомец. — Он не ротвейлер, а лежанка — Ваш товар. Сейчас весна, риск подхватить паразита велик. Специальные лекарства от блох и клещей в зооаптеке имеются, чего не скажешь о человеческих презервативах. Забежать за классическими? — Карта магазина имеется? — продавец забирает из головы резиновый образ. — Что? — Карта покупателя у Вас есть? — Нет. — Заводим? Она накопительная. — Не надо, — достаю банковскую карту из кошелька. — Три тысячи двести сорок девять долларов, — цена набитой тележки. Сухой корм, который мне не нужен, стоит полторы тысячи долларов. С чем он?! С лососем! С настоящим, что ли? — Не мог разгрызть корм подешевле? — спрашиваю сидящего возле игрушек ретривера. — Что там с накопительной картой? — обращаюсь к продавцу. — Заведите, будьте добры. Я не люблю музыку. Я не слушаю музыку, не посещаю концерты, не имею любимых исполнителей и жанров. Я не смотрю музыкальные клипы и понятия не имею, что сейчас в трендах, и за что получают награды молодые певцы. Мне нельзя слушать музыку. В 2008-м году я жил на Бродвее, буквально у самого быка в Нижнем Манхэттене. Жил один. Мама умерла, бабушка — подавно. В 2008-м году, в субботу, в дверь позвонил курьер, абсолютно не похожий на курьера. Он держал в руках коробку, на правой кисти у него спала голова змеи. «Questa è la tua eredità», — сказал мужчина на итальянском грубым голосом с акцентом. «Cos'è questo? — спросил я его. «Il Cannone Guarnerius», — ответил курьер с разными глазами и испарился. Джузеппе Гварнери носил прозвище «дель Джезу» и делал дьявольские скрипки, но дьяволом оказался Никколо Паганини. В руки семнадцатилетнего дурачка попала Пушка от самого мастера. Впоследствии скрипка стала «Вдовой Паганини», он не расставался с ней ни на день, а после своей смерти завещал Пушку своему родному городу Генуя, где она хранится до сих пор в палаццо Дориа Турси. В каком она состоянии? В идеальном. В тот день я отгонял от себя мысли, что держу в руках именно Пушку, ведь это немыслимо. Благодаря музыке, звучавшей у нас в доме на Бродвее, меня поставили в школьный оркестр. В 7 лет я взял из любопытства скрипку и сыграл то, что напевала одноклассница. Учителя и сверстники понятия не имели о моей родословной. Мне совали под нос ноты, выпрямляли спину и учили правильно держать инструмент. Помню, на меня ругались, а потом переставали ругаться, услышав мою игру. Учительница показывала на закорючку и спрашивала, какая это нота. А я понятия не имел в чём разница между «ре» и «соль». Это просто чёрные закорючки, которые мне не были интересны. Я не запоминал нотный стан, не память воспроизводила увиденное, а нечто иное. Наверное, Ля Минор гордилась мной в такие моменты. Мне стоило лишь услышать композицию и тут же её повторить. Я понял, что подарок — Пушка Гварнери, когда провёл по ней смычком. Этот инструмент отвратителен. Тембральные характеристики убийственны, сфорцандо получаются пробивными. Страдивари звучит по-тёплому нежно. Гварнери же слабая, без особой мягкости и глубины звука доска. Любой исполнитель на Пушке звучит так, словно он неплох, а скрипка хуже его. Страдивари подлизывается, играет маслянисто, позволяет исполнять глубокомысленные ричеркары. Выпендрёжники и люди, которым не хватает острых ощущений, любят Гварнери. Впервые я сыграл на Пушке Белле. Тогда наше знакомство только началось. Не сказать, что я в неё влюбился и потерял голову. Она мне просто была симпатична. Я пригласил Беллу к себе домой. Ни у кого не возникали мысли о сексе. Мы готовили еду и смотрели чёрно-белые фильмы, а потом в моих руках оказалась скрипка. Я проверял не Беллу. Я проверял себя — мой талант меня не покинул. В тот вечер мы впервые поцеловались. В тот вечер мы впервые занялись любовью. В маленьком оркестре Ля Минор играла на дряхлой скрипочке. Как оказалось — это было творение Гварнери. Я спросил у бабушки, откуда у неё оказался именно этот инструмент. «Я получила её даром. Помогла старику перейти дорогу, а он мне за это подарил скрипку». Пушка, оставленная в Италии в 1939-м году, сейчас стоит в моей спальне. Майкл пообедал томатным супом-пюре с цукини, Ларс — миской творога. Что будет у меня на обед — я не знаю. Догадываюсь, что отведает Уолтер. Майкл бросает мячик Ларсу на заднем дворе. Белые наушники воткнуты в мои уши. Белая сигарета дымится в правой руке. Длина композиции чуть более шести минут. Достаточно прослушать один раз и запомнить. Скрипка настроена. Ларс перестаёт играть в мячик и ложится на траву. — Что с тобой? — Майкл наклоняется над ним. — Укол болит? Я ставлю «Каприз» на паузу и кричу сыну: — Время сна. Поднимайся к себе в комнату и ложись спать. Я подниму на второй этаж Ларса. — Но сегодня выходной! — упирается Майкл. — Можно спать днём только в садике, а не доме тоже? Мне нужно, чтобы он сейчас заснул. Бетонные стены не пропустят звуки в его комнату. — Я сказал, спать. Майкл уходит домой. Телефон продолжает воспроизводить мелодию. Я давно не слушал «Каприз», следует возобновить воспоминания. Необходимо переодеться. Первый раз всегда волнительный. Оба партнёра переживают. Один готовится, настраивается, боится не угодить возлюбленному. Второй чувствует себя уверенным, почти что победителем. Никотин противопоказан половому контакту. От курения множество проблем, самая главная — эректильная дисфункция. Если у мужчины не поднимается на жену — бросай пить и курить. Если мужчину возбуждает мужчина, что делать? Я так и не купил презервативы. В какой момент мужчину начинает привлекать мужчина? Как переступить через девственную боязнь? У меня никогда не было с представителем моего пола. Как коснуться Уолтера и не отступить назад? Я — девственник в голубом озере. Теоретические познания у меня есть, желание таится, но разрешение Уолтер пока не огласил. В нас скрывается неопытность. Страсть вспыхнет, когда разорвутся струны. Конец наступит, когда Уолтер набросится на меня. Я исполню его желание — сыграю «Каприз № 24», но на свободу не выпущу. Нельзя потакать жертве. Ещё рано. Время Уолтера не пришло. Моё имя Дель Джезу, что означает «от Иисуса». Мне предпочтительнее быть «Иисусом». Я — спаситель заточённых. Мои руки невидимыми гвоздями прибиты к особому дереву. Пронзить меня нельзя копьём. Правдивые речи внушают веру в отречённых. Мои последователи благодарят за пытки и превозносят человека в масках. Сокровенное тело Уолтера раскроется, и я кану на дно. Девственность прячется за порочными желаниями. Сексуальные фантазии натянутся, как струны на грифе, и затрещат, как кости, когда я сожму запястья Уолтера. У меня не было секса шесть лет. Нервные клетки не восстанавливаются, чего не скажешь о девственности. Моё лицо покроется прыщами, как в юности после первого полового акта. Я закимарил. А что ещё делать? Не поприседать, не поотжиматься. Щеколда разбудила меня, а торчащая голова удивила. — О-о, вы уже приехали. — Мы приехали давно. Я готовил обед, — он не проходит в комнату. — Круто. И что будем обедать? — Ты — кукурузную похлёбку. Доедать вчерашнее. Это как: «Выкидывать сегодня ещё рано, а завтра будет поздно, поэтому ты доешь». — Тоже неплохо, — но хотелось бы новенького. — Сядь на стол лицом к двери. — Я ем на полу. — Сядь на стол. На столе не сидят — это некультурно. Я поднимаюсь с пола и сажусь на металлическую столешницу поперёк, свесив ноги. — Заносите поднос! — стучу кулаками по коленям. — Я хочу кушать. Первым делом Питер обращает внимание на медикаменты и зубные принадлежности на полке стеллажа. Первым делом я отмечаю белую рубашку в вертикальную голубую полоску, а уже потом скрипку и смычок. Пахнет вкусными духами. Пахнет ароматным мужчиной. — Кушать не будем, — понимаю я. Дверь закрывается. Питер удобнее берёт скрипку за гриф. Вот-вот наступит конец. После «концерта» я получу свободу. Слишком быстро. Я не готов. — Это займёт немного времени. После игры я принесу тебе обед. Чёрные зауженные брюки, полные броги цвета красного дерева, рубашка с короткими рукавами заправлена. Расстёгнутые пуговицы… Сложно было так прийти утром? — И всё же Вы — скрипач. — Нет, — опущенный смычок рисует в воздухе небольшие круги, — я не умею играть. — Пришли потеребить при мне струнки? Питер раскрывает рот и упирается кончиком языка в дальний нижний зуб: — С музыкой нельзя шутить. Скрипка не любит шутников. — Как и её хозяин, — киваю на чёрный инструмент, покрытый белыми разводами. — Но мне казалось, Вы привыкли к моему юмору. Скрипка странная. Она напрягает меня. Почему по телевизору показывают обычные деревянные, в смысле коричневые, а наяву мне приносят мрачную и угнетающую? Они же как звучат? Тю-рю-рю. Так смычком по струнам проводят? Я просто ни разу не слышал в живую их игру. Платочек чёрный в правой руке. Зачем он? Вытирать мои слёзы после потрясающей игры? — Это скрипка Ля Минор? — Нет, бабушка играла на другой, — Питер приподнимает инструмент и осматривает. — Это моя личная. Бабушка. Значит, дирижёр — его дедушка. Логика потрясающая, Уолтер! И как ты догадался? — Вы сказали, что не умеете играть. И как поступим? Вы включите музыку на телефоне и прикинетесь, что играете? Или у вас в ухе наушник? — Нет, — Питер по очереди показывает левое и правое ухо, — наушников нет. Я играю без подсказок. — Окей. Играйте, — показываю руками на Питера. — Вам нужно дать разрешение? Команду «старт»? Он убирает внутрь рта нижнюю губу. Сомневается. Не понимаю, почему. Только потеть не начинай от волнения, а то я тоже запотею! — Я много лет не играл… — О-о, если Вы сфальшивите, я не замечу, потому что ни черта не разбираюсь в музыке. Слушаю Леди Гагу. — Не знаю такую, — Питер качает головой. — Алехандро-Алехандро, — напеваю мотив. — Але-але-хандро, — щёлкаю пальцами. — Там ещё Роберто и Фернандо — Ваши друзья-итальянцы. Ты из пещеры? Как можно не знать Леди Гагу? Питер смотрит на меня и кладёт на левое плечо чёрный платок, на него — широкий край скрипки. А-а-а, а я думал: как скрипачам не больно зажимать подбородком деревяшку. Оказывается, они подкладывают мягкую ткань. — Существуют мостики и подушки, — Питер замечает моё озарение. — Они могут, как угробить звук, так и улучшить. Всегда приходится выбирать между здоровьем и музыкой. Я предпочитаю подкладывать платок, чтобы не сломать плечевой сустав и деку. — А говорите, не умеете играть, — ловлю его на лжи. — Лучше мне не играть, поверь. — Набиваете себе цену. Питер стоит передо мной передом, голова под углом: левая рука в тридцать градусов прижимает к плечевому суставу скрипку, подбородок лежит у края. А такой страшный чёрный цвет не отпечатается на коже? Он же угольный! Смычок в правой руке замирает над струнами на грифе. — Paganini — «Capriccio 24» la minore, — прозвучало как: «Паганини каприччио венти кваттро ля миноре. От произношения можно слегка возбудиться? — Eseguito da Pietro Bressanello sul Cannone Guarneri, —«эзегуито да пьетро брессанелло суль канноне гварнери». Опять какие-то итальянские мужики. Питер смотрит на меня. А что я? Мне-то что делать? Урок итальянского прослушали? Всё? Я смотрю на него в ответ, не понимая. — Бончёрно, — выпучиваю на него глаза. — Это единственное, что я знаю по-итальянски. — Попроси, чтобы я сыграл. — Играйте. — Не так. Опять умолять? Что тебе от меня нужно? Кричать? Цирк какой-то устраивает, честное слово. Я уже есть хочу! Где там обещанный кукурузный супец? — Играй, — мой голос почему-то опускается. Сгусток слюны пенится в горле. — Играй! Ту-туруру-ру, туруру-ту — я мастерски слышу музыку! Могу воспроизвести любую мелодию на свой манер. Смычок едва касается струн. Меня удивляет нежность и плавность скрипача. Разве чёрная дьяволица способна на такую сладкую музыку? О-о, какие-то скачки и скáчки начинаются! Всё же хорошо было! Смычок передвигается слишком быстро по грифу. У меня в ушах зудит назойливый паразит и катает лапками серу. Перерыв полсекунды. Ой, эта сволочь зажужжала интенсивнее. Я представляю муху, которая кружит над моим говном и радуется. Извините, за такое сравнение. Скрипка меня слышит, поэтому меняет музыку. Длинно, продолжительно и мучительно. Печаль застилает глаза Питера. Опять насекомое летает перед носом! А-а, я понял! Это такая фишка. Музыка всегда будет меняться. Я на грёбаных горках: то поднимаюсь, то качусь прямиком с каньона. Это насилие. Меня насилуют смычком. Я представляю, как он проходит через голову. Пальцы Питера двигаются на грифе, но скрасить мелодию они не помогают. Дай мне смычок — я сыграю лучше, хоть и не умею. Это похоже на извращение над музыкой. А теперь меняется. БДСМ-ные нотки удлиняются и царапают кожу на предплечьях. Звук — царапины. Смена. Коротко, отрывисто, мелодично, но меня кто-то продолжает аккуратненько долбить в анус. Ой, бл… я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Голова аж дёргается. Это снятие скальпа и разрез горла. Мозг шинкуют острым лезвием. А где мне восхищаться, простите? Это музыкальный шедевр? Что-то моё сердечко не выпрыгивает из груди. Набор звуков, честное слово. В принципе, деревянной рукой хаотичный набор нот играть не так уж и сложно. Талант Ля Минор меркнет, мои ожидания не оправдываются. Как от такого сильного напора не рвутся струны? Я бы не поставил на рингтон эту композицию. Может, на будильник вырезал момент, где я чуть не обосрался. За ужасом музыки теряется Питер. Я слушаю-слушаю, а должен смотреть на объект желания. Скрипач спокоен — это удивляет. Инструмент нервно дёргается, человеческие руки двигаются в обыкновенном темпе. Нет страсти, нет импульсивности, но и плавность отсутствует. Нет, Питер не деревянный. Просто не вяжется то, что я вижу, с тем, что слышу. И эта музычка свела с ума Маэстро? И во время этого хаоса дирижёр встал и зааплодировал скрипачке? Видимо, я не разбираюсь в музыке, и мой потолок — это Леди Гага. Такое себе представление — зря потратил деньги. Нет, не зря. Питер убирает смычок от грифа и щиплет струны пальцами левой руки. Это как гитарное соло. Красавчик-гитарист теребит свою «электро», как член, и девочки в зале пускают ему волны оргазмов. Короткие пальцы — преимущество, а я всегда думал, что шутка Господа. Кисть Питера легко двигается по грифу. Моё воображение рисует его пальцы на члене в момент эякуляции. А ты ловкий и виртуозный и… И оставляешь щипки этими пальцами на моих рёбрах. Если в мире и существует самое красивое соло, то оно звучит сейчас. Мелодичный свист поднимается по лопаткам. Может ли мёртвый предмет плакать? Ты обводишь ладонью шею и спускаешься к ключицам. Я ощущаю твой парфюм, потому что ты наклонён ко мне. Взрыв струн заставляет трещать мои кости от переизбытка крови под кожей. Кажется, у меня открылся порез на животе. Может ли музыка выдавливать глаза из глазниц? Что происходит — не понимаю. Мне становится холодно в майке. Ты не продал душу дьяволу, чтобы так восхитительно играть. В твоих руках скрипка из преисподней. Питер стоит на месте и двигает корпусом. Вены вздуваются на предплечьях, оголённые бицепсы напрягаются и создают тени мускулам. Хочу, чтобы твоя левая рука была у меня на груди. Тянусь расстегнуть ремень на чёрных брюках. Жажда секса поглощает, прям хоть на стену лезь. Я вцепляюсь кистями в столешницу, но ей не удаётся остановить то, что зарождается в нижних конечностях. Музыка течёт по икрам, целует колени и ложится на бёдра. Желаемое ещё никогда не было столь сдерживаемым и недоступным. Я бы кричал «браво», но внезапно рот пересох. Я бы аплодировал стоя, но спортивные штаны выдадут моё восхищение. Белая майка прилипла вдоль позвоночника. Ты не порвёшь струны, когда в конце я наброшусь на тебя. Ещё в начале было понятно, что Уолтер не устоит. Его недовольное лицо говорило отвращением, но закричало возбуждением. Так принято. Это нормально. Каприз играет на нервах слушателя. Музыкальный инструмент уступает человеческому таланту. Я закрываю глаза на финальной ноте, потому что с открытыми не принято целоваться. Уолтер даёт мне возможность опустить скрипку со смычком и набрасывается на мои губы. Чёрный платок с плеча падает на бетонный пол. Сколько бы лет ни прошло, я продолжу убивать музыкой слушателей. Каприз заставил нас сделать то, на что мы не решались. Секс требует шоу и соответствующего сопровождения. Уолтер целуется жадно, жадность не позволит ему выпустить меня из подвала одетым. Он выше ростом, поэтому пригибается. Длинные пальцы паралитическими тиками расстёгивают пуговицы на рубашке. Новый поцелуй грубый и требовательный. Вчера обиженный был робким и сладким, а сегодня жаркий и солёный. Уолтер забирает у меня скрипку со смычком и кладёт на полку стеллажа. Частички мозга не заполнились безумством, жалость и воспитанность управляют двумя пальцами. Уолтер глубоко дышит и проводит ладонями по бокам под расстёгнутой рубашкой. — Сейчас, — прижимает меня к себе и подводит к столу. Я — мужчина в подвале. Я занимаю мужскую позицию. Руки на ягодицах и губы на шее не изменят мои принципы. — Что ты говорил на итальянском? — горячее дыхание обжигает волосы на груди, левая кисть мнёт пах. — Представил номер. Назвал, — от трения по брюкам у меня возникает эрекция, — композицию, исполнителя и скрипку. — У тебя сексуальный голос, когда ты говоришь не по-английски. Пушка Гварнери выстрелила тяжёлым ядром и попала в голову Уолтера. Его мозг вытекает из разбитого черепа и через язык передаётся мне. Мы слишком долго играли в жертву и похитителя. — Сыграешь ещё как-нибудь? Люди подсаживаются на секс либо после первого раза, либо после второго. Уолтер поддался мелолагниафилии, которая исходит от меня, стоит взять в руки скрипку. — А как же Леди Гага? — мой вопрос заставляет приостановиться Уолтера на молнии брюк. — Где я и где Леди Гага? У меня нет шанса перед ней. — У тебя и передо мной нет шанса. — Если ты не гей, — он вытаскивает возбуждённый член из трусов, — тогда что это? — Я представлял, что играл на женском теле, поэтому слегка увлёкся. — А я видел тебя, поэтому мне снесло крышу. — Подожди-подожди, — останавливаю мастурбацию, — у тебя порезы, а у меня нет с собой лубриканта. — Это такая проблема? Трусы с брюками остаются на мне, но к ним присоединяется рот. Уолтер умеет удовлетворять мужчин орально. Отсутствие приторной смазки играет на пользу. Натуральность побеждает химозность. Минет приближает потерю моей девственности. Язык на головке заставляет меня сесть на стол и подставить под спину руки. Мягкое нёбо щекочет виски. Обильные слюни закрывают член презервативом. Поцелуи ниже живота. Поцелуи под членом. Самый откровенный минет. Губы Уолтера накрывают миллиметры паховой области. — Если ты не отцепишь от меня рот, всё закончится, не начавшись. Уолтер снимает с себя спортивные штаны и трусы, остаётся в майке и кедах. К чёрным боксерам прилипли ватные диски. Пылкий парень запрыгивает на стол и ложится спиной. — Повернись, — встаю над ним на коленях, мастурбируя. — Тебе же нравится моё лицо, — Уолтер пододвигается ко мне тазом и закидывает голени на бёдра. Его член твердеет — не коснусь. — Я могу тебя поранить. У меня нет презерватива. — Не сдержишь пыл? — он проводит пальцами по животу. — Не сдержу. Уолтер облизывает ладонь и слюнями смачивает анальное отверстие. Второй рукой мастурбирует мне. Я люблю минет, люблю, когда меня удовлетворяют разными частями тела. Предпочитаю сдержанную красоту и первые шаги к сближению. Я робкий и стеснительный, неуверенный в себе и замкнутый. Я так и останусь мальчиком со скрипкой и не вырасту в мужчину. — Ты не мажешь синяк, — Уолтер смотрит на правый бок. — Вчера нарисовал сетку перед сном. — Надеюсь, после секса я удосужусь хотя бы подушечки? — Я подумаю. У Майкла есть плюшевый котик в пижаме и с маленькой подушечкой. Я отпорю её и дам тебе. — Ты — самый жестокий похититель в мире. Поцелуй Уолтера возбуждает до предела. Эрегированный член находится между двумя животами. Я развожу ноги Уолтера в стороны и, обхватывая основание кулаком, вхожу. Гладкая головка чувствует порезы и дыры, в плечи вонзаются крепкие руки. Уолтер терпит, я даю ему время привыкнуть ко мне. Узкое пространство бьёт током в промежность. Я стягиваю белую майку и склоняюсь. На очередной поцелуй увеличиваю темп. Уолтер спускает с меня брюки и кладёт руки на ягодицы. Возраст сыграет злую шутку и не позволит долго простоять в планке. Не говоря о члене, который щекочет волосатый живот и выпускает предэякулят. На фоне Питера я чувствую себя ничтожеством. В общей сложности у меня было пять мужчин, но ни один не вызывал восхищение именно как мужчина. Секс всегда одинаковый, половые органы не отличаются особым строением. Опыт, темперамент, желание. Холодный снаружи мужчина оказывается горячим внутри. Мужественность в поступках, в мыслях, в волосах. Тонкие губы обладают насыщенностью. Лёгкий привкус табака и пряности говорит о харизматичности. Если бы у меня стоял выбор быть геем или натуралом, я бы выбрал первое при условии, что моим постоянным и единственным партнёром будет Питер. Белая рубашка в голубую полоску намокает. Я снимаю ткань с плеч и слизываю плотную соль с правой стороны. Питер притягивает меня на бёдра и ставит кулаки за мою спину. Его глаза беспрерывно закрываются, рот со стонами хватает воздух. Я целую в щёку и провожу носом по губам. В первый раз с мужчиной не так, как с женщиной. Питеру не хватает на мне груди размера так третьего. Короткие пальцы оставляют над правым соском белые полосы. Мне нравится его фигура. Я предпочитаю мужчин крупнее себя. Моё тело длинное и жилистое, руки так и тянутся схватить за живот и широкую шею. Питер, как «Каприз». Переменчивый и непостоянный. Вспыхивает и тут же затухает. Единственное, что отличает его от других мужчин, — Питер не отпускает. Мне нравятся чувства, которые я испытываю в данный момент. Нарастающее удовлетворение окатывает снизу вверх. Мы не поставили на себе клеймо Стокгольмского синдрома. Мы не похититель и жертва. Я — посетитель кофейни, Уолтер — улыбчивый бариста. Мы понравились друг другу и оказались на одном столе. Я не разделываю молодое тело, не мучаю, не надругаюсь. Уолтер хотел меня, я — его. Уолтер — пансексуал, я — гетеросексуал. И вот к чему мы пришли. Так бывает. Странно, конечно, но так бывает. Белла бы меня не поняла, да и я себя не понимаю. С рождением Майкла я потерял ориентацию: не запутался, а отрёкся. В жизни всякое бывает в первый раз. В жизни каждого из нас свой Уолтер. Пытки не предполагают секс. Я не занимался сексом с жертвами. Почему сейчас мой член до сих пор в анальном отверстии Уолтера? Почему мои губы отвечают на его поцелуи? Всё просто: я не знаю, что придумать для очередной пытки. Я перегорел желанием сексуально пытать Уолтера. Нотный стан не бесконечный. Переменчивость заканчивается постоянством. Мои руки подняты над головой. Его кисти прижимают запястья к столу. Кандалы, из которых не выбраться. Я целую Питера, подаваясь лицом вперёд, и получаю очередную сигаретную затяжку. Он ускоряется. Знаю, что это означает. Питер успевает вытащить и выпустить оргазм на мой живот. Он откидывается назад и подставляет под спину руки в локтях. Мокрые волосы на торсе под расстёгнутой рубашкой выглядят мужественно. На головке остаются капли спермы. — Он долго будет пялиться на меня? — Питер смотрит на мой член. — Я могу мастурбировать на тебя и… — Мастурбируй на меня не при мне. Питер принимает на столе дурацкую позу: верхняя часть туловища лежит, ноги ниже колен свешены. Учащённое дыхание отступает, живот замедляет колебания. — Всё нормально? — нависаю над ним. — У меня кровь ниоткуда не течёт. — У меня тоже, — приглаживаю мокрые волосы на груди. — И где твой обещанный пыл? Я же говорил, ты набиваешь себе цену. — Тебе не понравилось? — Понравилось, — я смущаюсь, потому что впервые за недели пребывания в подвале чувствую себя абсолютно удовлетворённым. — А тебе? — Я не помял твою culo. А в целом… да, понравилось. — Могло быть и лучше, да? — вытягиваю губы. — Это было неожиданно, словно порыв. А по поводу «куло»: не знаю, что это, но обращайся в любое время. Ты знаешь, где меня найти. — Не ходи по подвалу без трусов. Я не сдержусь. Питер расплывается в улыбке и смеётся глухим смехом. Он удовлетворён. Кто его удовлетворил? Я. Кто получил синеглазого красавчика? Я. Глупый. Глупый Уолтер. Не-а, мне ещё рано улетать на свободу. С помощью Питера, с помощью глубоких поцелуев и мастурбации я удовлетворяю себя. — Это месть? — Да, — втираю сперму в волосатый живот Питера. — Скажи спасибо, что не на голову. — Спасибо, Уолтер, — он берёт меня за руку, — что перестал обижаться, — подозрительная улыбка на тонких губах. — Ты такой дурачок, когда обижаешься! — Питер смеётся на весь подвал. Он не целует меня перед уходом, но дверь не закрывает. Уходит в распахнутой рубашке. Моё тело успевает остыть после секса, но в джакузи я бы не отказался поваляться. Питер возвращается с подносом: две глубокие тарелки, два стакана с соком, приборы на две персоны. — Я тоже проголодался. — Имей в виду, мне нравится твоё пузико, — надеваю свитшот поверх майки, потому что немного замёрз. — У меня нет никакого пузика, — Питер ставит поднос на стол. Мой кукурузный суп, в другой тарелке, похоже, томатный. — Бери сказанные слова обратно, — пристально смотрит мне в глаза. Полосатая рубашка сменилась чёрным полом, брюки — голубыми джинсами. — Не буду! — делаю глоток сока. — Фигуристые мужчины — моя тема. — Возьми обратно, — настаивает. — Хорошо. Если тебя это так коробит, то я не прав. Ты… в отличной физической форме. — Так гораздо лучше. Питер уходит из комнаты. Я слышу быстрые шаги в коридоре и по деревянной лестнице. Бахнуть супца, пока его нет? Как-то невежливо, всё-таки тут две порции. Питер возвращается — слышен за спиной топот ботинок. — Уолтер, — я оборачиваюсь на голос и ловлю носом мягкую подушку. — За то, что забрал свои слова обратно. Так просто?! А что я должен сказать, чтобы получить кровать с одеялом? Питер изменился. Не подобрел, но стал мягким. Мне это нравится. Подушка означает, что меня не выселяют. Это хорошо. Я могу наслаждаться дальнейшим пребыванием в чужом доме. Мы склоняемся над тарелками и едим за одним столом. Чёрная скрипка лежит на полке стеллажа. Я отгоняю мысли о том, что она свела меня с ума. Дело не в музыкальном инструменте, а в исполнителе. Мне действительно достался самый талантливый. Питер замечает, на что я смотрю, и спрашивает: — Расскажи мне о Леди Гаге. Что она поёт? — О-о-о-о... Втянута в порочный роман...