Пристанище малыша-кита

— Так во-о-т чем отличается Снежицвета? — слишком близко голос прозвучал. Его. Несомненно. Она резко подняла голову, столкнулась с янтарными глазами. В голосе отдавало насмешкой, но в глазах таилась страсть. Волнистые чёрные волосы упали на лоб с одной стороны, лишь подчеркивая неуловимую асимметрию линий. Лицо осунулось, огрубело, стало действительно мужским, красивые черты ничто не портит. А маленький шрам на подбородке почти не заметен. Люди и говорят, может, что шрамы украшают мужчин, да вот она так не считала. Правящим кругам они ни к чему — только отпугивают. Как он пошёл на это? — Насмотрелась? — Т-ты... — сбилась, едва сдержавшись, чтобы не сказать, что он изменился. Ей. Должно. Быть. Плевать. — Как посмел похитить меня, ублюдок!  Он широко улыбнулся, облизнув зубы языком. А после лицо замерло — глаза правильной миндалевидной формы скосились в прищуре. — А почему не посметь, всё уже давно решено. Ты просто отсрочаешь неизбежное, а ведь я самый лучший для тебя вариант. — Нет, не решено. У тебя и меня больше ничего никогда не может быть. Он покачал головой. Яркой вспышкой лёг на его лицо багряный свет, подсветил те черты, о которых Снежицвета уж забыла. Вышитая гравюра — знак некромантской гильдии. На самом деле, он также не любил злиться. Ведь гнев некромага — вещь страшная. Может и из-под земли достать, если захочет и если сил хватит. И воскресить. Он точно сумеет. Чужая рука приближалась к щеке. Он собирался коснуться. Снежицвета перехватила руку в пару сантиметрах от своего лица оттолкнула. Вдруг желудок снова скрутило спазмом, к горлу подкатила тошнота. В голове стало пусто и отбивался какой-то странный ритм. Под языком ощутила горечь. — Скажи моё имя. — Что? — собственный голос показался невнятным, будто она попыталась говорить под водой. — Скажи имя. Он мягко, почти нежно, взял в ладонь её подбородок и приподнял так, чтоб они смотрели друг на друга вновь. Холодно. По коже встрепенулись мурашки. — Бергин. Когда он произнёс её имя, мир задрожал — словно где-то в глубине памяти распустился грязно-жёлтый цветок.

Глава 1. Белена.

«Белена — ядовитое растение с грязно-жёлтыми цветками с лиловыми прожилками и одурманивающим запахом. Символ помешательства и раздора.»

Я больше не хочу смотреть в твои глаза

Немые, видеть боль и нож спасения

polnalyubvi, «Дикий райский сад»

Грязно-жёлтый венчик, напоминающий воронку, лежал так ровно-ровно, почти идеально. Разве что мешал выемчатый лист — распластал свои иголки. Старьё шептало: их лепестки крадут разум и память, меняют на чувства. Сплошной спектр чувств. Ощущений… Стопы гладят песок, волны продолжают приходить и их объятия ошпаривают. Море такое чистое, почти как кристаллы чистейшей гравировки, вдруг приобрело красное. На поверхность вылезла рыба с разорванным брюхом. Послышалось чавканье, затем бормотание. Перед ней распустила алые кудри волос девушка — из моря вышла. Не оборачиваясь, прошипела: спасла меня, но как смела уйти, ты — людская дочь, и обречь себя... на погибель. Последние её слова смыло бурным приливом и та испарилась паром. И запах ощущался столь явно; стелился будто по низу, поднимаясь, как тёплые потоки воздуха; окутывал её как следует. Не сложно догадаться, чья это весточка. Теперь волосы были прямыми ярко рыжими, над головой виднелась часть арфы. Мама? Мелодия грустна, море буйно, небо чёрно. Эта песнь о мужчине, что невольно стал агнцем в игре сил. Сил, не знавших провала. Долго они молчали. Снежицвета открыла глаза — тяжесть век не дала сделать это сразу — и не увидела ничего конкретного. Весь порыв сконцентрировался на первостепенной задаче: вернуть зрение. Она попробовала не единожды. Открыть. Закрыть. И постепенно туман обрёл форму. Снегирь нахохлил грудку, завертел головушкой да в глазах-бусинах почудились нотки ужаса. Лёгкой поступью подбирался к нему горностай. Ча-ча-ча. Над снегирем взлетела чайка. Как это смело, встать напротив хищника и защищать не своего сородича.    Всё-таки птица птице рознь. Тёплые объятия моря были словно околоплодными водами. Прощаться — не хотелось. Хотелось спрятаться от перипетий наземно-воздушного. Уж больно шумели.    И чайка упорхнула в небо, и рассыпалась внезапно. Лишь падал вниз цветок рыже-лилий — даже смотреть было невыносимо, голову поднять и получить боль.    Лилии упали Снежицвете в руки. Холод слёз разогнал сны. Но привёл в действие, казалось, заржавешие механизмы. Ещё минуту назад она была ни жива, ни мертва. Одну чёртову минуту. Продлить бы её. И чайка станет медовым всем, и лилии вернуться туда, куда надо. Может так, наконец, разрешится тревожащее её? Очагами вспыхнула боль по всему телу. Снежицвета сжала в кулаках шёлк покрывала. Сквозь стекло пробился свет зарева, рассыпался по комнате игрой тени и света. Стало полегче. Она оглядела комнату, этот кроваво-красный и чёрный, соблюденный в каждом предмете. Красная постель, чёрный прикроватный столик, чёрно-красная ваза, но розы — не красные. Жёлтые. Шторы со стенами чёрные. Знакомо. Снежицвета хохотнула. Её веселила мысль, что он здесь не изменил ни единой детали. Будто мог он цепляться за неё также, как она... Не мог. Не смел! Это лишь её свойство. Её преданность на грани с отчаянием. Он не достоин этого. Она провела ладонью по бархату, ощущая, как ткань цепляется за кожу, — словно память сама не хотела отпускать. Комната впитала запах соли и водорослей, дышала тяжёлым светом, и в каждом предмете чувствовалась его тень. Но ведь когда-то всё было иначе. А ведь когда-то море шептало ей совсем другое...