Пристанище малыша-кита

Он говорил с неудачами на «ты», пока удача мелькала скрытной кошкой то тут, то там. — И в чём же причина, а? Наёмник сжал его плечо. От рук высокого мужчины несло полынным запашком, а с волос, чёрных с пепельным, на лицо стекала кровь. Серебрин впервые увидел их распущенными. Длина напоминала юноше об самураях, да вот человек перед ним совсем не благородный воин и даже не национальный герой. Командир всегда оставался собранным: тугой низкий хвост, ни единого пятнышка на одеждах, намекающего на деятельность, эмоции выверенные. — В слитке. Серебрин не отрывал от гостя взгляда, не хотел, чтобы укрылась хоть одна истинная эмоция командира. Мао говорил, что когда что-то не так или какой-то удар судьбы случается с человеком, тот теряет опору под ногами и это сразу заметно в глазах: безысходностью и отчаянием на выкате. У командира совершенно такой же взгляд. В такие моменты трудно надевать свою прежнюю маску. Наёмник криво улыбнулся, сощурил глаза, весело произнес: — Она же твоя приятельница, а подложила такую свинью! — весело только гостю и было. — Жаль, конечно, — медлил с продолжением человек, — Её похитили сегодня ночью. Серебрин удивился, она не выглядела столь ценной, как её старшая сестра. Разве что, как аурит. Но и это мимо — в этом ремесле она посредственна. — Ты пойдешь, и вызволишь её оттуда, как сказочный принц. А потом приведёшь к нам. — надавил командир. Серебрин вопросов не задавал, но это не значит, что их не было. Зачем им Снежицвета? Что она сделала? На самом деле, он хотел приводить её сюда. Не для неё это место. Как только забрезжил рассвет, наёмник покинул поместье. Серебрин же направился к поместью Цветка. Дорога, знакомая до боли в груди. Сколько раз он проходил здесь ребёнком? Сколько раз мечтал больше не возвращаться? И всё же ноги сами остановились перед воротами. Как в детстве — замер на минуту, всматриваясь. Вдохнул. Душица и мята. Ранним утром двор пустовал, слуги еще спали, но скоро начнут копошение. Но один не спал. Пожилой слуга, оттого сон его чуток, прежняя броня хрупка, как и кости. Годы он служил на благо рода, и раньше присматривал за Снежицветой, наставляя. Она всегда о слуге хорошо отзывалась, поэтому Серебрин считал решение спросить его: «Кто мог быть похитителем, быть врагом её?» верным. Слуга поделился тем, с чего начались узы Снежицветы и Бергина. Познакомились они в Великих Пустошах, где принято говеть о Богах, особенно, об огненном кузнеце, думать о нем, благодарить постоянно. Стояло такое же лето, как нынче. Из Пустоши несло горелым, из-за извержения вулканов в Тригорье, которые омрачили тогда Зелёные Русалии и вызвали землетрясение. К зиме они стали парой, даже собираясь обмолвиться, как закончат обучение. И такого свет доселе не видывал. Как если б какой писарь-дурак удумал соединить на едином полотне Ниуэ и Аконита. Поэтому, наверное, и разошлись. Странствующий во тьме, хозяин границ миров, некогда срезал золотые крылья Ниуэ, потому что птицам нет входа в его зону, кроме одной. Вороны.

***

Он нашел взглядом окно в комнате Снежицветы — приоткрытое. Толкнул раму, проник внутрь. Тихо. Серебрин знал: по-другому не будет. Она чудом внезапным здесь не засмеется. И все же… быть здесь казалось неправильным. Будто он входит в запретное место — опасное или святое — только предстояло решить. Первым делом ударила в глаза белизна стен, чуть потрескавшаяся в углах. На ней — цветочки да бёрезки, набросанные неуверенной рукой, местами стертые временем. Снежицвета их сама рисовала, — в семь или восемь лет, — когда говорила, что хочет, чтобы стены тоже «жили». Обманчиво просто. Жаль, простота эта была обманом, тщательно выстроенной ролью. Следующим он заметил ниши в стенах — токонома, где лежали её изделия. Слитки. Куколка. Ракушки. Это уже являлось более правдивым: кто она есть сейчас. На полу татами, а поверх — ковёр с изобилием орнаментов, весь красный, но по центру узоры сшиты белым-зелёным-синим — то листочки, то птичка, сидящая на ветвях. Спальное место отделяли сёдзи — раздвижные панели с полупрозрачной бумагой, где красовалась алая рябина. Заглянул за них. Кровать из резного дерева стояла у дальней стены. Старая, скрипучая. Серебрин улыбнулся — в детстве, когда их связь была крепче, чем сейчас, они залезли под неё, прячась от гувернантки Суйко. Снежицвета тогда ещё случайно ударилась лбом. До слёз, но не проронила ни звука. Провел ладонью по покрывалу — шероховатому, оранжевому. Раньше оно было синим. Покрывало сбито, но небрежно, а так, как если бы человек резко встал посреди ночи и больше не ложился. Подушки в золотистых наволочках лежали строго, будто их ни разу не мяли во сне. Всё вокруг было безукоризненно выверено — и в то же время противоречиво: слишком разная мебель. Строгие тумбочки, комоды разных эпох, высокий шкаф. Он не сразу узнал его. Слишком уж выбивался из золотисто-оранжево-белой гаммы. Они вместе красили его голубым, подражая то ли морю, то ли небу, и смеялись, не попадая в узоры. — Красить не умеешь, — уже в детстве голос ее звучал по-командирски. Снежицвета рассмеялась. Вовсе не унижая… Над изголовьем кровати висел пергамент с отрывками из бусидо. Ровный почерк. Рядом — гравюра: море и рыбак, изогнувшийся под тяжестью сети. Усталость в его спине — про неё ли? Ниже — лист с написанным от руки хокку:

Снег на ветру — дорога домой не ведёт никуда.

Стол — завален бумагами, словно она покинула это место в спешке. Работала допоздна. Работает, чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не возвращаться… Склянка с настойкой полупустая, он приоткрыл сосуд — запах резкий, трава и спирт. Серебрин повернулся к окну — узкому, замечая, что рассвет сошёл. Присел на край подоконника. Многие вещи остались здесь такими, как в детстве, — будто её отсутствие было лишь длинным сном, а не бегством. Он решил проверить ванную. На комоде стояло зеркало, на древесине он заметил царапины, провёл пальцами по этим местам — там, где её ногти в раздражении врезались в поверхность. Глубокие царапины, словно следы когтей. А потом заметил в углу засохший цветок белены. Он не мог его игнорировать. Маленький, сморщенный, почти превратившийся в пыль, он лежал на полу. Цветок, которому здесь не место. Серебрин аккуратно взял засохший цветок двумя пальцами, стараясь не сломать его, вышел в основную комнату, и поднёс к глазам. Белена — яд. Лекарство. Дверь между мирами. Кто оставил её здесь? Снежицвета? Вряд ли. Она не работала с ядами, её магия была другой — тяжёлой, резкой, материальной. Слитки, металл, алхимия. Белена не вписывалась в её мир. Тогда кто? Ответ был очевиден. Борецкие. Бергин. Цветок был оставлен намеренно. Был посланием. Но каким? Предупреждением? Приглашением? Напоминанием? Серебрин разжал пальцы. Белена упала на стол, оставляя едва заметную пыльцу. Он читал о ней ночь напролёт, собрал все манускрипты и книги, которые смог найти. Здесь, в клане, имелась в единственном экземпляре «Тайны ядовитых цветов» — сборник известных цветов мира. Жаль, что нужное Серебрин не нашёл, однако это было не главной проблемой. В лавке Кузко, седого чужестранца, можно было найти практически всё, что угодно. За определённую плату, конечно. И связи. Два других манускрипта обошлись в смешную цену — пять серебряных монет, и оказались намного полезнее: «Ритуалы через призму растений» и «Ликорис и аконит: двойная смерть». Он нашел, для чего использовалась белена в ритуалах — в основном, любовных, со стороны мужчин, что стремились очаровать, «окутать» женщин особой беленной магией. Как ядовитый цветок, она тесно связывалась со смертью, была одним из трех цветов, открывающих вход в подземное царство, где господствовали мёртвые. Он и про остальные прочёл — аконит и ликорис. О последнем написано много. Это красные цветы, растущие на грани жизни и смерти. Их аромат — как прощальный поцелуй, их магия — как незримый клык, пронзающий тело. Серебрин вёл пальцем по строкам, зачастую перечитывая одни и те же строки по несколько раз. Из головы не выходил Бергин. Он знал его слабо, припоминал смутно и даже ни разу с ним не говорил. Хотя они состояли в одной гильдии. Слишком разнились положения — Бергин из рода основателей, Борецких, что испокон веков заняли остров Бочка, поселившись на вершине горы и построив поместье «Под кроной солнца». Тайный, скрытый род. Некромаги, кукловоды, управляющие гильдией убийц. Величественные. Безупречно учтивые и смертельно опасные. Они не показывались на свету, но всегда знали, что происходит в тенях. Что правда, что миф — неясно. Зато кристально понятно, что такие семьи не оставляют следы правды в словах. Только в записях. Он же — из низшей ветви рода Водных, чья магия не связана с энергией некро, а значит, априори изгой, да и к тому же в раннем детстве жил с матерью не в Аниве, где и находится колыбель Водных, а в Бочке. Там его мать жила с отцом — выходцем из не клановых людей, простолюдинов, что являлся некромагом. Серебрин потянулся рукой и взял карандаш, вновь перечитывая строки, затем выделил нужное, понадеявшись, что таким образом вернет концентрацию. Ликорис. Аконит. Переход. Граница. Кровь. Слова и символы оживали в памяти, соединялись, складывались в узор, который вел его к Борецким. Очевидные факты он знал и так, да что там, их знали все. Но кто знал подноготную? И осмелился бы о ней сказать? Эта мысль снова направила его к Кузко, да вот цена кусалась — целых сто монет! Но это оправдалось информацией, что Серебрин получил. Не просто слухи, ходившие в народе обрывками, избегая лишних деталей в разговорах с опаской и полушепотом. Гильдия не поощряла любопытство. Слишком много знаний вели к слабости. Чем глубже погружаешься, тем легче сломаться. Понять — значит заразиться. Усомниться — значит пошатнуться. Но Серебрин не мог остановиться. Что-то всю жизнь гнало его вперед, изнутри, словно колющее шило. Именно это требовало стараться еще во времена учёбы в академии некромагии на материке. Тогда он выбился в лучших на первом курсе, получил место среди тех, кто мог изучать больше позволенного обычным ученикам. И сейчас он искал, спрашивал, платил за крупицы знаний. Серебрин откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В комнате царила полутьма с тишиной. Манускрипты лежали перед ним, но ответы их были неполны. Не удовлетворяли. А значит, оставалось лишь одно — соединить всё им узнанное в одно, проанализировать, отделив зерна от плевел, и пересобрать в новое единство — совершить синтез.

Борецкие. Всегда жили на границе с великим лесом.

Ликорис. Аконит. Переход. Граница. Кровь.

Он выписал эти слова на листок. Обвел карандашом слово «граница». Пробормотал: «Жили на границе…» От слова провёл стрелку ниже, написал, затем спросил себя: «На какой границе?». Вспомнил: Великий лес — зона перехода между жизнью и смертью. Значит, — Серебрин дописал, — между. А между чем еще они жили? — подумал. — Светом и тенью. Нечеловеческим и человеческим. Они не просто некромаги. Серебрин припомнил обрывки описаний. Бледные лица, гладкая кожа, бездонные глаза, смотрящие неотрывно, как хищники, что приметили добычу. «Если долго смотреть в ответ, то и позабудешь, кто ты есть». В их присутствии холодает. Он обвёл слово «кровь», вспомнив знания от Кузко, который дал ему почитать старый свиток с одним из их ритуалов. У Кузко был не оригинал, и не копия, просто отрывки, что он успел подсмотреть, перенести себе, поклявшись делиться этой информацией с минимальным числом людей и брать с них магическую клятву о неразглашении. Потому что если Борецкие узнают, что Кузко знает (хоть и так мало!), то мир лишится такого информатора. Борецкие не просто вплетали кровь в ритуалы, вся их жизнь текла в крови. Но не в той, что проливалась клинком.