Время любить

Свет позднего воскресного утра настойчиво будит сонное царство — маленькую запыленную квартиру. В ванной комнате прохладно, влажно и тихо. Зевающий во весь рот Такемичи в одних трусах застывает перед грязным зеркалом, почесывается и на ходу додумывает концовку своего авантюрного сна. Вот он, герой — с блистательной улыбкой, развевающейся шевелюрой и мечом в руке — рассекает сказочные просторы, побеждает дракона, спасает принцессу и… — Утро. Пока ты дрых, я с тебя рубашку стянул, — слишком бодрый голос до печенок пугает Ханагаки, и он начинает стыдливо озираться по сторонам, будто чувствуя себя пойманным за своими фантазиями. — У меня для тебя две новости. Первая. Сегодня выходной. Плавные тени, распластанные по полу, подсказывают направление, в котором нужно искать источник звука. Такемичи сонно моргает слипшимися глазами и лишь интуитивно, а не зрительно, ощущает, что принцесса из его сна невозмутимо восседает на гарнитуре, как на верхушке высоченного замка. Она энергично болтает ногами и неотрывно пялится на своего беспомощного рыцаря уже несколько минут, нарушая все королевские правила приличия. — Помедленнее, — хрипло останавливает Ханагаки, протирая веки кулаками. Ветер порывом врывается через приоткрытую форточку, вынуждая его съежится. — Отдай рубашку и ложись обратно. Сегодня выходной. — А ты хоть глаза открой для начала. И уши почисти. Я сказал то же самое, — холодно осаждает Манджиро, слазит с гарнитура и начинает нервно нарезать круги по кухне. Спустя время резко останавливается и поднимает посветлевшее лицо в сторону Ханагаки, заметив, что тот наконец продрал невидящие глаза. — Теперь утро. Дешевая, громоздкая, разношерстная мебель, которая мешает свободному передвижению по квартире, абсолютно не сочетается с легкой, прыгучей походкой Майки. Такемичи заторможенно наблюдает, как парень в украденной рубашке подлетает к нему, подтягивается на носочках, ласково и отрывисто взлохмачивает копну черных волос, лениво целует чуть правее уголка губ и вновь вспархивает на кухню. Вслед за ним тянется шлейф из свежих, приторных запахов, заставляющих глупо тянуть воздух носом. — Как я и сказал, сегодня выходной, а значит, у тебя уйма свободного времени. И ты потратишь его на меня. Не как в прошлый раз, — с намеком на обиду констатирует Манджиро и садится прямо на пол, вдруг становясь серьезнее. — А ты помыл вчерашнюю посуду? — завидев отрицательное мотание головой, Ханагаки не досадует и тут же выдумывает сделку, как принято делать с маленькими детьми. — Конечно же нет. Значит, помоешь — и весь день твой. Какая вторая новость? Майки поджимает губы, оглядывая свои обнаженные ноги, и бесцельно водит ладонями по деревянным половицам. Он чувствует раздражение от того, что сколько не вычищай пол — он все равно становится грязным через несколько жалких дней. Какой тогда вообще смысл его мыть? — Я хочу.. — он делает паузу, чтобы отыскать сгорбленную фигуру Такемичи в дверном проеме, — поговорить с тобой. Это и есть вторая новость. От неожиданности поперхнувшись воздухом, Ханагаки вываливается из дверей, с трудом восстанавливает прямое положение тела и громко фыркает. Как бы он не старался серьезно относиться к неуклюжим попыткам Манджиро играть во взрослого, каждый раз в его глазах появляются веселые огоньки. — Смеёшься надо мной, — укоризненно замечает Сано, складывая руки на груди. — Ничуть. Тебе показалось. Спрятав улыбку, Такемичи присаживается на пол и осторожно поднимает оскорбленное лицо собеседника за подбородок в виде извинения. Когда смотрят так спокойно и близко, упрямиться долго совсем не выходит, поэтому Манджиро смягчается, а Ханагаки победоносно шагает обратно в ванную. Уже оттуда доносится его освежившийся голос: — Взрослеешь. Давай говорить. Тему придумываешь сам. Умывая заспанное лицо, он в раздумьях разглядывает две зубные щетки и усиленно пытается припомнить, какая из них — его. — Каково это — любить меня? — несмело подает голос Манджиро. Достаточно громко, чтобы собеседник в удивлении выплюнул воду изо рта струйкой, заляпав все зеркало, и достаточно тихо, чтобы не услышал весенний ветер, задувающий в форточку. — Дурацкое у тебя начало разговора, — преодолев первую стадию шока, немного смущенно произносит Ханагаки. — Скоро ты спросишь, любил бы я тебя, будь ты тараканом из-под вон той половицы. — Такемучи, ну хватит, — морщится и хмурится Сано, явно не настроенный на шутки. — Я просто хочу понять. Негреющее апрельское солнце поднимается все выше, небо, спрятанное в зашторенном окне, слепит холодной голубизной. Ханагаки рефлекторно зажмуривается, отворачивается вглубь темной ванной и успевает заметить знакомую настороженность в глазах Майки. Это меняет дело. Прочистив саднящее после сна горло, парень рукой растрепывает волосы, чтобы создать любимый эффект небрежности, и озабоченно вздыхает. Такемичи начинает догадываться, почему собеседник задал этот нелепый вопрос, как долго он просидел в потемках головы Манджиро и какой от него ожидается ответ. Отнюдь не самый обыкновенный. Он задумчиво потирает руки, оглядывая окружающие предметы обихода в попытке найти хоть что-то полезное для быстрого ответа. И вдруг слова сами соскальзывают с его языка. — Любить тебя — это не помнить, какая зубная щетка моя, а какая — твоя. В квартире знакомо и светло, пахнет нечитанными книгами, залежалой пылью и неуловимым отголоском вчерашних специй, разносится по углам эхо слов. А Такемичи, будто услышавшему себя со стороны, становится очень стыдно. Неужели он не смог придумать ничего лучше для описания своих чувств, чем сравнение с гребаными расческами для зубов? Ханагаки неловко поводит плечами, злым взглядом сжигает дотла ванную комнату, несомненно виноватую во всем, и сердито выходит из нее, проходя мимо застывшего Манджиро. Мысленно освобождает его от обязанности мыть посуду и смиренно нагибается, так как ему кажется, что за такой ответ парень непременно треснет ему по голове чем-то тяжелым. — Зеленая, — а Майки в это время улыбается так громко, что весь дом слышит. — Твоя щетка зеленая, а моя — черная. Но это неважно. Я все равно беру только твою. — Ах ты ж маленький!.. — возмущенно восклицает Такемичи, но не успевает досказать нецензурное продолжение. Сано перебивает его тем, что с грохотом подскакивает с пола, как заведенная игрушка, пританцовывает что-то изящно-грубое и ложится обратно, хаотично дрыгая ногами. — Я хочу еще, — он перекатывается на живот и исподлобья, озорливо смотрит на Ханагаки, который до сих пор мерзнет в одних трусах. Чьи они, кстати, тоже является нерешаемой загадкой. — Каково это — любить меня? — спрашивает во второй раз, смелее и четче. Гремит немытая посуда, шипит масло на сковороде — Такемичи, оказавшись рядом с гарнитуром, по привычке начинает готовить их обычный завтрак. Случайно забыв, что сегодня не его очередь, или же забыв специально. — Значит, мой глупый ответ тебе понравился. Этого следовало ожидать, — бормочет Ханагаки и попутно думает о том, чем заменить повидло, без которого человек со странными вопросами наотрез отказывается завтракать. — Понимаешь, Манджиро, мне время нужно. Время и.. вдохновение, что ли, — он мельком оглядывается назад, почесывая искусанную шею. — Вопрос-то не из легких. Если будешь давить, я тебе ни слова больше не скажу. — Но сегодня выходной! В этом и заключается мой план, — торжественно провозглашает Майки, и, перепрыгнув диван, оказывается прямо за спиной у готовящего парня. — Мы будем гулять и говорить целый день. На улице и наберешься своего.. — он строит задумчиво-философскую рожицу, — ..вдохновения. Хотя мог просто набраться его во мне. Кофе сделай. Сквозь яркие белые лучи просвечивает пыль, оседающая на мокром носе и свалявшихся черных волосах. Временно оставив плиту, Такемичи разворачивается, чтобы мягко притянуть к себе Майки, который отдаленно напоминает одного из миниатюрных солнечных зайчиков, летающих по его бледному лицу. Но тот ловко выскальзывает из чужих рук, на прощание показывает язык и с разбегу запрыгивает на стол. — Ко-оо-фе-ее, — строго приказывает он, растягивая гласные, и садится в позу нетерпеливого ожидания, — сде-ее-лай. С са-аа-ха-аа-ро-оом. — Сначала ку-уу-пи-ии свой ко-оо-фе-ее, — подражает его интонации отвергнутый Такемичи, грозно ставит чайник и достает пакетики из закромов скрипящего шкафчика. — У нас совсем закончились продукты… Погуляем и на обратном пути сходим в магазин. Это не обсуждается. А пока чаем обойдешься, тунеядец. Сковородка с ленивым омлетом продолжает тихо шипеть, запах жареного раздражает аппетит, громыхают подготовленные заранее тарелки, чайник с жуткими визгами вскипает, а Майки все еще не отвечает на дерзость и даже не спрашивает по своему обыкновению, что такое «тунеядец». Тогда Такемичи недоуменно оборачивается и видит перед собой поразительную картину. Сложенные в замок руки, поддерживающие подбородок, подрагивающие веки, смешно приоткрытый рот, безвольно клонящееся куда-то в сторону тело… И утробное сопение. — Заснул, вот тебе и раз, — про себя растерянно проговаривает Такемичи. Как бы часто он не созерцал способность сожителя засыпать в любое время в любых обстоятельствах, это всегда будет искренне его удивлять. — Даром что встал раньше меня. И что мне с тобой делать? Будить? Не будить? Однако вскоре сопящий Майки, аккуратно отнесенный на диван, сквозь сон слышит стук вилки о тарелку и просыпается самостоятельно. Они завтракают, прерываясь на протяжные зевания, невпопад обмениваясь колкостями и бытовыми замечаниями. Когда Такемичи, не доев, начинает медлительно рассказывать скучную историю с работы, Майки выстреливает в него осуждающим взглядом, запихивает остатки еды ему в рот и начинает поторапливать вслух. — Быстрее, быстрее. Быстрее! Пока ты копошишься, все твое вдохновение хваленое уйдёт. — Не уйдёт оно никуда, у него ног нет. Ну что ты! Не лезь ко мне! Едящих не бьют! Через час расправившись с горой посуды, казавшейся непокоримой, почистив зубы не своими щетками, наспех заправив постель, одевшись недостаточно тепло для ветреной погоды и чересчур тепло для солнечной, они впопыхах выходят из дома. Манджиро с дракой выталкивает Такемичи в обшарпанный подъезд и с протяжным «ву-уух» слетает по перилам вниз. Его парень, нервозно нащупывая ключи в кармане, плетется вслед по лестнице. На улице пахнет растаявшим снегом и первой застенчивой листовой. В заброшенном, никем не любимом, неухоженном парке изредка появляются и исчезают спешащие куда-то люди, и лишь двое молчаливых парней задерживаются в нем чуть дольше положенного. Сегодня Майки пребывает в особо восприимчивом, чувствительном настроении, с любопытством изучая тротуар, прохожих, природу и Такемичи каким-то новым взглядом. Пока они в тишине прогуливаются по парку, подыскивая место для остановки, он то и дело поднимает голову вверх, замедляет и снова ускоряет неровный шаг, оборачивается на спутника и смотрит долго, не моргая, словно пытаясь разглядеть, что у смущенного Такемичи под кожей. — Здесь, — резко свернув с тропинки, Манджиро падает на душистую, вымокшую в росе траву и покрывается мурашками. — Я слушаю тебя. Уставший от бесцельного бродяжничества Такемичи присаживается рядом и еще раз нащупывает ключи в кармане. Его до сих пор преследует страх потерять их после того, как прошлой зимой оба оказались на заледенелой улице и смогли попасть домой только через несколько часов. Разнесенный на кирпичики старый фонтан тоскливо торчит из-за высоких деревьев, иногда издавая умирающие булькающие звуки, брюки и кеды постепенно становятся влажными, Такемичи все еще не находит, что ему сказать. Разговоры с Майки, несущие в себе хоть какой-никакой смысл, даются ему намного труднее, чем каждодневный набор несвязных слов и бессмысленных фраз. — Не могу ничего придумать, — признается он, чертя на земле палочки и кружочки. — Начнем с вопроса попроще? — Негодяй, — после короткой паузы отчужденно произносит Майки, не дрогнув ни одним мускулом лица. Медленно переведя непроницаемый взгляд на собеседника, бросает: — Не любишь меня. — Только не начинай, — слабо улыбается Ханагаки. Он не проводит рукой по чужим коротким прядям, растрепавшимся и неопрятным, лишь потому, что сейчас Майки бы это вовсе не понравилось. — Люблю. А вот ты себя — нет. — Что? — Что слышал. Фонтан булькает особенно громко. На мгновение Манджиро обнажает свою растерянность, беззащитно приоткрыв сухие губы, но в следующий же миг исправляется. Он сощуривается и снисходительно хмыкает, как добрый учитель над грубой ошибкой ученика, и отводит взгляд, ничего не выражающий, обратно на небо. — О чем ты говоришь. Я люблю себя, — каждый слог немного громче, чем предыдущий, пытается отчаянно доказать свою правоту. — Я лучше всех. Я красивый, смешной, сильный, сексуальный, я умный и.. — он переворачивается на бок и ложится в элегантную позу, намеренно прикрывая раскосые глаза и самодовольно улыбаясь, — снова красивый. А ты засмущался, хороший мой. Значит, я прав. — Послушай, — слегка рассерженный Такемичи широким движением размазывает по земле нарисованные фигуры, и его голос приобретает глубокий оттенок. — Ты не знаешь, что такое любить себя, Манджиро. О, поверь, ты так, так далек от этого! Вот скажи, сколько раз ты просил меня убить тебя? — Дай подумать. Раз, два.. так-так.. всего шесть раз. Или восемь, если фразы во время секса считаются, — усердно считает по пальцам Сано, пытаясь перевести в шутку разговор, который становится для него слишком откровенным. Однако пристальный, будто глубоко скорбящий взгляд Такемичи больно и остро режет льдом, из-за чего Манджиро тут же осекается и опускает руки, позволяя собеседнику продолжить. Внутри него при одном лишь воспоминании все содрогается. — Так вот. Любить себя надо по-настоящему, изнутри, а не снаружи, — тем же суровым тоном продолжает Ханагаки. — Как, например.. не знаю. Эта гусеница, — он тычет пальцем в проползающее мимо зеленое насекомое. — Она не будет хвастаться своему Такемичи тем, какая у нее красивая.. ну… — распаляющийся парень не может вспомнить слово и злится на себя за это, — ну, условно, кожура, хотя сама боится того, что под этой кожурой скрывается. — Кожура, — с нервным смешком отражает напряженный Майки, но тут же потупляется и обращается в слух. Бедное насекомое, чудом избежавшее плена, улепетывает в сторону кустов. Такемичи же повышает интонацию, искажается в лице, гонимый давней горечью, и начинает эмоционально жестикулировать, пугая своим поведением и всю дикую живность в округе, и Манджиро заодно. — Гусеница любит себя просто так. Просто потому, что вот она такая есть на свете, единственная и неповторимая. Любит ползти, любит есть, любит свою жизнь всегда и везде и действительно хочет жить, как бы много плохого с ней не произошло. И когда она совершает ошибку, — Ханагаки чуть привстает и размахивает руками, подозрительно часто шмыгая носом, — она все равно продолжает любить себя. И никогда не винит себя в том, что случилось не по ее вине. Сначала думает о своем личном счастье, о свежих листьях себе на завтрак, например, а не о счастье других. Какое гусенице дело до остальной стаи, если у нее самой все идет наперекосяк? — донельзя возмущенно, сквозь застывшие слезы восклицает Такемичи, не собираясь прекращать свой крикливый монолог. — Гусеница вправду любит, поэтому не обманывает себя и понимает свои чувства. И всегда будет хотеть лучшего для себя. Она может превратиться в бабочку и улететь в любой момент, если здесь ей станет плохо и.. голодно, потому что она свободна. Разве ты можешь так, Манджиро? Ты свободен? Ответь мне! И… — Хватит. Холодно-завывающий порыв ветра раздувает его мокрые длинные ресницы в разные стороны. Майки чуть нагибается к земле, слепо водя пальцами по лицу, и со страшной методичностью гладит заднюю сторону шеи. Ему пусто, глухо, плохо и тихо где-то там, глубоко в голове, и он усиленно призывает дрожащее тело выровнять загнанное дыхание, чтобы вернуться в настоящее. Сбитый с толку болезненной темой, Манджиро во все глаза смотрит на посеревшую траву, как на спасательный круг, чтобы вновь почувствовать твердую опору под ногами, вернуть себе умение слышать, говорить и различать цвета. Этот способ справляться со слабостью он придумал сам, интуитивно, и после многолетнего применения довел почти до совершенства. Оправившись от тревоги, ненависти и паники всего через несколько минут, он гордо-уязвленным взглядом упирается в затихшего Такемичи, будто говоря ему: «Ладно, ты прав, но что теперь? Какими средствами ты этого достиг? Чего ты этим добился?» — Прости. Я увлекся, — раскаянно мямлит Ханагаки, вытерев лицо подолом футболки, и снова начинает чертить палочки и кружочки, только чуть более плавные, чем прежде, на земле. Он потерял весь свой запал сразу, как только учуял чужой страх. — Прости. — Ничего, — немного смягчается Сано, но не сразу берет руку, протянутую ему в качестве примирения. Что-то сухое и отстраненное остаётся в его обыкновенно мягком голосе. — Ведь и вправду.. нравился бы я себе, не стал бы задавать таких вопросов. Я просто захотел понять, как это чувство.. любовь ко мне.. ощущается. Глупо. Оставим. — Ну что ты! Хороший вопрос, правда, — подползает ближе Ханагаки, заискивающе заглядывая в потускневшее лицо Майки, который прячет глаза и старательно уворачивается от прикосновений. — Зато я люблю тебя, прям как эта гусеница, и поэтому смогу придумать ответ. Честно! Смогу, вот увидишь! — парень бросает сам себе вызов, слегка сжимает чужие пальцы и сверкает уверенностью. Несуразный в своей короткой мятой футболке, расстроенный собственной неосторожностью, продрогший под солнцем и ветром самый простой человек. Майки смотрит на него, и мир теплеет. Прохожие не замечают их, расположившихся в богом забытом уголке парка. Такемичи порывисто вскакивает с травы, делает первый шаг и с громким ойканьем спотыкается о корягу, чем вызывает у собеседника не сдержанную вовремя полуулыбку. — Любить тебя, — его наконец осеняет светлая идея, и он, благословляя чертову корягу, торжественно произносит, — это постоянные взлеты и падения. Как будто сначала проваливаешься в канаву, где темно и страшно, — его ноги намеренно заплетаются, тело глухо стукается о землю, — а потом.. — Такемичи следит за тем, чтобы зритель наблюдал за ним безотрывно, и начинает торопливо развязывать шнурки. Секунду спустя кеды уже летят куда-то за фонтан. — А потом неожиданно для себя выкарабкиваешься из канавы и, счастливый, ходишь по мягкой траве. Голыми пятками. Он, стараясь казаться как можно беззаботнее, демонстративно прохаживается взад-вперед, утаптывая ростки и полевые цветы, не веря, что действительно делает это, и краснея от того, насколько ужасно сейчас выглядит. Однако его мучительные догадки о том, что представление зрителю не понравилось, развеиваются очень быстро. Ведь Майки бесшумно встает, снимает шлепанцы и повторяет за ним, начиная путь с той же самой отправной точки. Трава приятно щекочет его освобожденные ноги, влажная земля обволакивает и успокаивает загрубевшую кожу. Сано целенаправленно попадает в каемки огромных следов, оставленных Ханагаки, своими маленькими ступнями, и, не поднимая головы, тихо бурчит: — Хочу еще. — Еще?.. — снова спотыкаясь о ту же самую корягу, измученно выстанывает Ханагаки. Большой палец на ноге распухает, ноет от повторного удара, и в этот момент парня вновь осеняет. — Любить тебя — это боль от новых синяков и.. — оглядывается через плечо на человека, все еще аккуратно вышагивающего по его следам. — Старых шрамов, — тут же подсказывает Майки. Достигнув своей цели, он с размаху упирается лбом в чужую спину, так, что еще бы чуть-чуть, и они бы потеряли равновесие. Нежданный тактильный контакт почему-то до глубоких внутренностей будоражит обоих. — Я знаю. Еще. Растревоженная ими трава пахнет уже не так душисто, природа, перепуганная двумя странными людьми, затихает в ожидании. Такемичи отсчитывает в уме чужие вдохи-выдохи и просит молчаливо, но, как ему кажется, запредельно громко и отчаянно: «Давай же, обними меня. Обними, давай, давай же, Майки». — Любить тебя — это когда на улице все еще день, но на небе уже можно увидеть луну, если.. если очень постараться. Это.. ощущается нереально, — даже не посмотрев вверх, почти шепотом произносит Ханагаки. Просто он знает это чувство. И знает, каково это — по-детски удивляться, казалось бы, обыкновенным вещам, которые прячет в себе, как в коробке чудес, человек, молчаливо стоящий сзади. — Когда ты заснул на кухне сегодня утром, я снова поцеловал тебя, — невольно роняет он. Воздух трещит духотой. Вдох-выдох. Еще целую минуту после своего заявления Такемичи безрезультатно пытается разобраться в том, что произошло. Манджиро, помятый, повеселевший и раззадорившийся, уже катается вместе с ним по прохладной земле, собирая на одежду грязь, смешанную с росой в кашу, и все норовит оказаться сверху. Бодается лбом, лягается ногами, коварно отвлекает внимание Такемичи, приближаясь к его губам, дразнясь, облизываясь и снова отдаляясь, ничего не давая взамен за свои возмутительные трюки. Возня, ругань и череда несильных ударов в живот ожидаемо заканчивается победой Манджиро, и тот, окончательно восстановив гордость, позволяет себе улыбнуться широко и развязно, поудобнее устраиваясь верхом на сопернике. — Будешь знать, как приставать к спящим, — поучительно произносит он, наклоняя голову чуть вбок. Сано оценивающе оглядывает слившегося с зеленью Такемичи, который сдался ему без сопротивления, и, потеряв самообладание, тянет руки к его вспотевшему, раскрасневшемуся лицу. Холодными пальцами жадно очерчивает скулы, шею, подбородок, легонько дует на глубокие глаза, по-тихому сияющие, и знакомые линии губ. Плавные и острые, цвета клубничной жвачки из автомата, наверняка пахнущие свежескошенной травой и омлетом. Майки бы многое отдал, чтобы почувствовать их дрянной вкус прямо сейчас. — Мне кажется, что я каждый день узнаю о тебе что-то новое. Я знаю тебя, как облупленного, и должен предугададывать все твои действия, шутки, жесты и слова, но я так.. я так не могу, — тихим полувздохом. Такемичи смотрит на человека сверху очарованными, дрожащими, печальными глазами и говорит нечто непозволительное. — Ты удивляешь меня. Ты похож на головоломку, которую я буду разгадывать всю свою жизнь. — А ты никогда не отличался умом, — для вида усмехается Манджиро, но сам чувствует, как внутри от слов и голоса звенит капель. — И что же, по-твоему, головоломка сделает через пару секунд? Тебе же нужно практиковаться в ее.. разгадывании. — Не знаю, — честно, почти беззвучно отзывается Ханагаки. Пользуется колебанием в лице Манджиро и с силой притягивает его за затылок к своим приоткрытым губам. — Но знаю, что сделаю я. Им очень мокро и очень клубнично. Когда солнце по воображаемой дуге поднимается на самую вершину, то навеянные северным ветром тяжелые облака заслоняют его, а затем и вовсе крадут с неба. Вмиг становится темнее и прохладнее, поэтому Такемичи и Майки, нехотя покидающие парк, синхронно скукоживаются. — Пойдем кушать вредную еду, — упорно настаивает Манджиро, кутаясь в чужую рубашку, небрежно накинутую на плечи. — Или я умру от голода и холода. — Потерпи. Дома поедим, — намекая на нынешнее материальное состояние, уговаривает Ханагаки. Его губы все еще саднят и слипаются, а голова немножко кружится. — Стой.. это кто там возле перекрестка, с портфелем? Мицуя, похоже? — Он самый, — прищурившись, подтверждает глазастый Майки и радостно срывается с места. — Наперегонки, Такемучи! — Ты же понимаешь, что мы не в детском саде… Эй-эй! Да куда же ты! Майки, черт бы тебя побрал! Частый топот ног и рваное дыхание разносятся по людным улицам, раздражая безликую толпу прохожих. Ожидающий зеленого света Мицуя издалека различает знакомое сочетание голосов, разворачивается в их сторону и приветственно улыбается. В одном тонком черном топе ему тоже должно быть холодно — заключает бегущий на всех парах Ханагаки, который еле поспевает за буквально летящим по тротуару Манджиро. — Следи за ребенком, Такемичи. Если он продолжит так носиться, то в один прекрасный день обязательно на дорогу выбежит, — напутственно проговаривает Такаши, с чувством пожимая обоим друзьям руки. — Тогда ему точно каюк. — Наконец-то избавлюсь от этой маленькой орущей катастрофы, — подыгрывает шутке Ханагаки, пытаясь унять одышку, и деловито кладет руки в карманы брюк. Однако невнятный внутренний порыв заставляет тут же вытащить их обратно. Он, сам не ведуя, что творит, призывающе теребит заинтересованного Майки за локоть и, заполучив его ладонь, демонстративно соединяет их пальцы в замок. — Ты?.. — приоткрыв рот, Сано растерянно очерчивает слово в воздухе. Большая капля приземляется ему на нос, начинается дождь. Мицуя, тактично притворившись, что ничего не заметил, продолжает вести легкую, шутливую беседу с Ханагаки о погоде и работе, а брови притихшего Манджиро тем временем ползут куда-то за орбиту. Он переводит непонимающий взгляд с их соединенных рук на Такемичи, слишком самодовольно выпрямившегося, и обратно, и снова на него. Это что-то новенькое. Сано удивляется настолько, что даже забывает про голод и свою яростную хотелку по-дружески подраться с Мицуей, чтобы вспомнить милое сердцу детство. Внешние звуки, шум дождя, цвета и формы расплываются в кашицу на фоне, остается только ощущение тепла на кончиках его влажных пальцев, пульсация крови в отчетливо выпирающих венах, прижатая близко-близко большая ладонь, и кажется… О нет, нет-нет-нет. Этого не может быть. Кажется, Сано Манджиро краснеет. У всех на глазах. Среди бела дня. — Ты как на это смотришь, Майки? Майки, прием, — снисходительным тоном привлекает внимание Такаши, терпеливо выжидая, пока друг, точно провалившийся в другое измерение, прислушается к нему. — Так вот, я вообще-то на пляж шел, мы с Дракеном собирались мяч покидать. Хотите с нами? — Ага, — рассеянно кивает Сано, не до конца уверенный, что именно у него спросили. Но Такемичи вроде не возражает и руки не расцепляет, значит, им предложили что-то хорошее. — Пойдемте. Только.. еды мне купите.. жадины. Ну в конце-то концов. Договорившись перекусить дешевыми закусками на пляже, они втроем шагают туда, откуда за много километров пахнет солью и свободой. Мицуя быстрой, уверенной походкой идет чуть впереди, чтобы предоставить парням больше личного пространства, и очень старается не прислушиваться к их неловкому диалогу. — Признайся в этом. — Еще чего, — отворачивается в сторону кустов Ханагаки, гордо поднимая нос. Майки, уже успев преодолеть смущение, липнет к нему, как репейник, и показушно размахивает сцепленными руками из стороны в сторону, распугивая сердитых прохожих. — Признайся, что хвастаешься мной перед другими. Иначе что это сейчас было? А? Что это было? — напирает он, пытаясь заглянуть в синие глаза и все там прочесть. Облизывается лукаво, вновь и вновь поднося замок из пальцев ко рту, планируя дразниться так уже до конца своих дней. — Это тоже твой способ любить меня? — Ради всего святого, Манджиро, — умоляюще шикает на него Ханагаки, — потом обсудим. Мицуя же услышит. — А что так? Уже не хочешь похвастаться тем, какого парня себе отхватил? — разочарованно тянет Майки, специально выкручивая громкость томного голоса на максимум. — Да он же просто обзавидуется! Покажи ему меня. Покажи! Чем ближе они подходят к морю, тем хуже у Такаши выходит не подслушивать разговор за своей спиной. Но вот белокаменные лестницы уже появляются на горизонте, выпутавшееся из облаков солнце льет свет на бескрайнюю водную гладь, весенний бриз овевает открытую кожу. И разговор вместе с дождем затихает сам собой. Спустившись на пустынный пляж, они замедленным шагом идут по скрипящим доскам мимо одиноких шезлонгов и сложенных зонтиков. На холодном песке еще не валяются пластиковые бутылки и косточки от черешни — сейчас не сезон, синяя вода недружелюбная и суровая, вокруг пахнет заброшенностью, опустением и сквозным ветром. И вот же оно, пенящееся, буйное, ревущее разрушительными волнами, до последней капли борющееся с весной за свою полную свободу. Сливается с небом где-то там, на горизонте, тянется к берегу обманчиво мягкими шажками, а затем набрасывается на сушу всей толщей воды безжалостно и беспощадно. До него рукой подать. Майки любит море. Майки больше не думает ни о чем, дышит полной грудью и с всепоглощающим блаженством расширяет бездонные зрачки. Он не умеет выражать восхищение словами, но этого и не требуется — Манджиро сильнее сжимает чужую руку в своей, словно безмолвно спрашивая у Такемичи: «Ты тоже видишь? Ты тоже чувствуешь это, как и я?», и тот его понимает. — Какая хорошая компания собралась, — разрезает тишину приятный басовитый голос. Дракен, благоразумно одетый по погоде, опирается на ларек горячих лепешек и жестом подзывает парней к себе. — Выбрались-таки в свет из своей берлоги? — Сегодня можно. Сегодня выходной, — важно поясняет Манджиро, просияв радостной улыбкой и приобняв друга за плечи. — Бери мне лепешку с сыром, а Такемучи — с яйцами. — Мне с помидорами, — поправляет Ханагаки, отвесив подзатыльник ехидно хихикающему Майки. Пока парни обмениваются рукопожатиями, безобидными шутками и кратким описанием последних новостей, Сано под шумок скидывает с себя всю верхнюю одежду. Затем доверительно вручает бесценную рубашку на сохранение Такемичи, пропуская мимо ушей его возражения и строгие «Манджиро, даже не думай». Салютует на прощание всей компании.. а через секунду его уже и след простыл. — Простудится же. Лекарства сейчас дорогие, — озабоченно замечает Рюгуджи, наблюдая за тем, как Сано разбегается и отчаянным прыжком будоражит гладь ледяной воды, да так, что рябь доходит до самых буйков. Такемичи лишь куксится и беспомощно разводит руками, в ответ на что Дракен понимающе усмехается. — А, ладно, черт с ним. Смысла останавливать все равно нет. — Всегда так было, — посмеивается Такаши, с наслаждением кусая свою горячую лепешку и аккуратно присаживаясь на край шезлонга. — Столько лет прошло, а он все еще творит первое, что в его бедовую голову взбредет. И как ты с ним в одной квартире уживаешься? — Сам без понятия. Просто терплю его, — сухо пожимает плечами Ханагаки, принимая в руки дымящуюся лепешку. В движениях парня виднеется сплошная усталость и огромное нежелание бегать по аптекам, сутками торчать у постели с градусником и мокрым полотенцем, а также насильно поить строптивого больного горькими отварами. — Знали бы вы, как мне с ним иногда тяжело… Все трое глубоко вздыхают и, не в силах поддерживать беседу, на время замолкают. Такемичи морщится, обнюхивая свою копеечную еду и съеживаясь от пронизывающих завываний ветра, тоскливо поднимает голову.. и случайно ловит на себе взгляд человека в море. Замерзший, оживленный и свежий-пресвежий Манджиро восторженно и бесстрашно барахтается в черно-синем бурлящем водовороте, умело приручая встревоженные волны. При этом он успевает сверкать в сторону Такемичи ласковыми полуулыбками и протягивать к нему свои дрожащие ладони. Ну надо же так умудряться. Ханагаки полегоньку размякает, смотря вдаль, и отвечает то, что действительно думает. Так же устало, хоть и тепло, и даже немного обреченно. — Но понимаете, я хочу, чтобы он остался таким навсегда. Это моя главная задача. Лекарство можно купить, синяки — обработать, поорать друг на друга и помириться… — он продолжает неотрывно глядеть в сторону моря и сам не замечает, как его голос становится тихим и сердечным. — А этот его блеск в глазах уже не вернешь. — Ну, конечно, конечно, — неловко произносит Мицуя, который не рассчитывал на такой интимный тон разговора. Он резко меняет тему, обращаясь к Дракену и игнорируя застывшего в придыхании Такемичи. Лепешка остывает. На языке скользит легкий вкус соли с морских глубин, Манджиро смотрит только в его синие глаза. Поднимает руки и плавно кружится над водой, разбрызгивая ледяные капли во все стороны, смеется светло и чуть слышно. Небо, робкими оттенками переливающееся в закат, целует его мокрые плечи. Такемичи смотрит на него, а видит лето. Игра в волейбол длится не так долго, как изначально планировалось. Команда, состоящая из полного сил и уверенности Рюгуджи, а также юркого, ловкого Манджиро по логике должна проигрывать команде подуставшего Мицуи и Такемичи, не шибко заинтересованным в победе. Однако счет говорит об обратном. Майки с ног до макушки трясется после своего безрассудного заплыва. Он, дрожащий и поминутно чихающий, постоянно промахивается, бьет по воздуху и слабо подает мяч, заслуживая этим выговоры от рассерженного напарника. Сано будто совершенно разучивается играть, виновато бегая по песку, в чужой промокшей до нитки рубашке смотрясь комично и безобидно. Но когда неловко, размашисто и чуть косо подает Такемичи, то Манджиро силой воли подавляет дрожь и расходует на игру свои последние силы. Он прикрывает глаза и чувствует упругое натяжение сетки, утопающие в песке быстрые шаги напарника, дальность полета мяча и звон хлопков по накаченной резине. И снова возвращается в игру, чтобы доказать всему миру — их с Ханагаки особенные отношения не помешают ему втоптать соперника в грязь. Но.. но о боги, какой же красивый закат! — Сразу бы так, — одобрительно кивает вспотевший Дракен, когда счет наконец сравнивается. — Еще немного поднажмем и поставим этих выскочек на место. Да ведь, Майки? Как в старые-добрые. — Вообще… Знаешь, я.. — с сомнением в голосе отвечает запыхавшийся Сано, краем глаза улавливая волшебное свечение на небе. — Я устал. Давайте на сегодня закончим. — Честное слово, я тебя совсем не узнаю, — недоуменно поводит плечами Рюгуджи, все еще не выпуская мяч из рук. — А как же победы? Твоя вечная страсть? Манджиро зябко содрогается, заправляет взмокшие пряди за уши и, сгорбившись, инвалидной походкой плетется к сетке. Приподнимает ее, без капли страха вступая на вражескую территорию, оборачивается и спокойно отвечает совсем растерявшемуся Дракену. — Моя вечная страсть.. не победы, — задумчивая пауза, ослабевшая улыбка. — Больше не они. На море расцветает малиново-лиловое зарево, с огненными крапинками и голубыми отголосками закат. Буйная синяя вода успокаивается, мерно омывая берег, четко вычерченный диск оранжевого солнца закатывается за горизонт, оставляя после себя мыльные разноцветные разводы. Мицуя, усмехаясь, поторапливает по-доброму сердитого Дракена и направляется к выходу с пляжа, не попрощавшись, чувствуя своим тонким восприятием, что кое-кто безмолвно просит оставить их наедине. Вечером у моря становится сыро и промозгло. Рассыпаются на тысячи маленьких облачков огромные тучи, волны холодны настолько, что способны на ходу покрыться тонкой коркой льда. Но Майки не подает виду, с плеском прохаживаясь голыми ногами по вспененной воде. Закоченевшие пальцы судорожно сжимают снятые шлепанцы, прилипает к пяткам мокрый песок, Такемичи идет впереди. Они вместе смотрят на закат. Это все, что имеет значение. — Ты упрямый, — после получасовой тишины провозглашает Ханагаки и разворачивается. Не ожидая увидеть такой нежный свет в его лице, он оторопело отводит взгляд. — До костей промок, голодный и хочешь домой, а продолжаешь молчать, как рыба. — Когда ты успел полюбить море? — невпопад спрашивает Сано, притворившись, что не услышал упрека, и закидывает руки на чужие плечи. Он задает вопрос с четким пониманием того, какой хочет услышать ответ. — Так, ладно, я понял, к чему ты клонишь. Давай сначала. Я сам, не мешай мне, — обстоятельно подготавливает речь Ханагаки, чувствуя, как собеседник с каждым пророненным словом тянется все ближе. — Любить тебя — это мириться с твоей тупоголовой упрямостью. Любить тебя — это любить море. Других вариантов просто не существует, — измотанно улыбается он, прислушиваясь к родным крикам чаек. — Любить тебя — это понимать, почему ты не стал доигрывать партию волейбола. — Пойдет, — довольно прикрывает глаза Сано. Когда дыхание его человека уже долетает до покрытой мурашками кожи, он выпутывается из объятий и в одного продолжает смотреть то на синий простор с золотыми расплывчатыми дорожками, то на Такемичи. — Красивый. — Я? — с легким удивлением тянет Ханагаки, ярко представляя в голове, как невыгодно сейчас смотрятся его грязные, смешанные с песком и листьями волосы, сморщенное лицо и согнувшееся в три погибели тело. — Не ты. Закат, — ничуть не растерявшись, бросает Манджиро, ступнями все глубже зарываясь во влажный песок. Море ласково бьет им по коленям, небо опускается все ниже, тлеет догорающими красками. Майки резким движением стягивает штаны с онемевшего Ханагаки, ожидающего чего угодно — поцелуя, плесканий, драки или побега с темнеющего пляжа — чего угодно, но не этого. — Раздевайся! — Сано кричит оглушительно, обманчиво нежно берет его руку и силой затаскивает парня в студеную пучину. Море принимает их, как своих, сердце бьется так громко, что даже непристойно, заглушая крики чаек и всеобъемлющий шум волны. Теперь лечиться придется обоим. Такемичи громко стучит зубами, его лицо синеет, а рот незлобливо ругается. Он прикасается губами к мокрой черной макушке, которая торчит из-под слоя воды, затем, будто извиняясь за излишнюю сентиментальность, жестоко давит на голову Манджиро и буквально топит его в соленой бездне. Тот беспомощно пускает пузыри, опускаясь на самое дно, и обессиленно обнимает чужие ноги. Он еще долго-долго боится всплыть на поверхность, чтобы не встретить там насмешливо-приторный взгляд. — Я запомню это, — не без уверенности говорит любующийся Такемичи. И Майки видит, Майки чувствует, Майки знает, что он действительно будет помнить все до самых бесполезных мелочей — мышечное ощущение в груди при вдыхании соленого воздуха, умирающие солнечные блики на пальцах, дурацкую игру в волейбол, дурацкое купание на пустом пляже поздним апрелем. — Я тоже.. я постараюсь, — растерянно обещает Манджиро. Теперь закат все видел и все знает. Через пятнадцать минут ураганный ветер несет их прямо к мерцающему в темноте супермаркету. Погода сегодня переменчивая, непостоянная, и грохочущий ливень застает их врасплох. Перепрыгивая лужи, поскальзываясь на растекающемся тротуаре и захлебываясь дождевой водой, Ханагаки испытывает настоящие душевные муки. И даже Майки по своему обыкновению не очарованно ловит капли ртом, а лишь убыстряет усталый шаг. Радует только то, что промокать уже больше некуда. — Самое необходимое — и сразу домой, — будто экономя слова, коротко констатирует Ханагаки, как только они, водяные монстры, заваливаются в сухое и теплое помещение. Манджиро, потянувшись, бесцеремонно отжимает волосы прямо на пол и кивает. Бесформенная масса незнакомых людей, что-то ищущих на полках, покупающих и бесследно уходящих, пялится на них из углов магазина, хотя ничего удивительного в продрогших парнях, оставляющих лужицы на кафеле, нет. Такемичи задерживается в одном из отделов и радуется, как малый ребенок, когда с первой попытки ему удается достать из глубин холодильника сегодняшнее молоко. Он горделиво показывает находку безучастному Манджиро, который уже закинул в тележку все, что нужно лично ему — повидло, кофе и пачку клубничной жвачки, а также себя самого. — Повезло-то как. Свежее, — по-хозяйски озвучивает Ханагаки, удовлетворенно кладя булькающий пакет рядом с правой ногой Майки. — Не сравнить ли это знаменательное событие с любовью к тебе? — Только попробуй, — с кислым подобием улыбки выдавливает Сано. За стенами раскатисто, леденяще яростно хохочет гром, вынуждая его боязливо передернуть плечами, влажная рубашка тяжелеет и неприятно виснет на ноющем теле, искусственный, враждебный свет супермаркета слепит кошачьи глаза. Холодильники напряженно шумят, между полками мелькает много-много похожих друг на друга злых лиц. Майки не хочет быть здесь. Он все никак не может найти удобное положение в тележке, мечась по ней, как беспокойная юла, и почти физически страдая от полученных за сегодня впечатлений. Стоит ему лишь мельком задуматься о сухой, пыльной маленькой квартире и мятой постели, как ему сразу хочется плакать. Как ни крути, сегодня был очень тяжелый день. — К отлету готов? — вдруг вопрошает откуда-то из-за спины задорный голос. Не став дожидаться ответа, Такемичи сжимает рукоять тележки и резко срывается с места. Сано, испуганный неожиданным движением, визгливо вскрикивает. В дикой панике он цепляется за металлические прутья одной рукой, чтоб не вывалиться к чертям собачьим и не разбить лицо о кафель, а второй защищает пакет молока, прижимая его к груди. Тележка с грохотом, который переплюнул саму разбушевавшуюся грозу, катится мимо полок, картонных коробок и холодильников, мимо осуждающих взглядов толпы и камер наблюдения. Жалобно скрипят колеса, водитель продолжает рваными рывками набирать скорость. Майки оглядывается через плечо и со странным смешением злобы и глубокой нежности кричит ему: — Ты сумасшедший! А страх и тревога с каждым оставленным позади метром отпускают, тело теряет вес, становится легким и свободным, словно Такемичи своей глупой выходкой научил его летать, и Манджиро перестает так отчаянно цепляться за прутья, поднимает руки вверх и как-то само собой.. начинает смеяться. Наконец-то. — Сумасшедший! Сумасшедший! — на крутых поворотах громко повторяет он, кажется, вовсе позабыв другие слова. Свежее молоко выпало из тележки еще два отдела назад. — И тебе нравится это, — постепенно тормозя, с великим знанием дела произносит Ханагаки. От той рассчитанности движений и естественной уверенности, с которой он плавно подкатывает тележку к кассе, внутри сердце трепещет. — Ведь любить тебя — значит стать таким же сумасшедшим, как ты. А потом он берет сладости. Прямо с кассы, те, которые баснословно дорогие и простому человеку недоступные. Берет просто так, не пытаясь угодить чужой просьбе, ведь Майки за всю жизнь ни словом о них не обмолвился — знал, что такую роскошь они позволить себе не могут. Однако Такемичи умнее. Он видел, как Манджиро каждый раз пожирал эти несчастные конфеты голодным, жадным взглядом, и почему-то именно сегодня решил купить ему мечту. Почему? Он и сам не знает. Но когда Майки, отважно переступая порог супермаркета, вновь полный сил для сражения с грозой и дороги до дома, запихивает в рот восхитительную конфету, берет за руку и спрашивает у него, то Ханагаки задумывается совсем ненадолго. Ведь за выходной это далеко не самый сложный вопрос. Ноги мелко семенят по выплаканному тротуару, улицы, районы, фонари и дома шаг за шагом сменяют друг друга, появляются и пропадают. И вот, спустя целых двенадцать часов, они возвращаются в обшарпанный, изрисованный и обкуренный подъезд. Запах луж, свежести и ревущего неба пропадает и уступает место сухости, тишине, знакомому вкусу пыли. Обоим кажется, что они совершили кругосветное путешествие, притом несколько раз, и наконец возвратились в свою тихую гавань, так и найдя никакого определенного ответа, кроме того, что дома лучше. В последней надежде не заболеть Такемичи прямо на пороге снимает с себя всю вымокшую одежду и, спотыкаясь об оставленные в прихожей пакеты, перебирается в ванную. Майки нагоняет его и с ухмылкой, очень-очень опасной, прикрывает дверь. Вид заляпанного утром зеркала смешит обоих. — И всему виной твое любопытство, заметь, — больше про себя ворчит Ханагаки, чтобы несерьезные слова не долетели до чужого слуха. — Погреемся, потом ужинать, а потом спать. Что ты хочешь из еды? — Вчерашнее, — тотчас отзывается Сано, залезая в пока еще пустую ванную и сиротливо обнимая себя обеими руками. — Посмотрим что-нибудь перед сном. Или я не засну. — Завтра вставать рано. Я могу отказаться? — шутливым тоном задаёт вопрос Такемичи, заранее доставая два полотенца из шкафа. Заметив неподдельную досаду на лице собеседника, он вздыхает и исправляется. — Посмотрим, конечно, если я не усну. Только не сердись на меня. — Ну скажи мне, когда это я сердился на тебя? — показательно морщится Манджиро, а сам, довольный ответом, внутренне улыбается. — Но я в отместку отключу все твои будильники, чтобы ты проспал, и тебя уволили. — Не так. Ты отключишь все мои будильники, чтобы подольше поваляться со мной. — Неправда. — Правда. В комнате, как и утром, прохладно, влажно и тихо. Через несколько минут Такемичи полностью голый сидит на бортике ванной и терпеливо регулирует температуру воды, покуда Манджиро капризничает и сдувает с кончиков пальцев разноцветную пену. То ему горячо, то холодно, то «Иди уже ко мне». Утром, днем и на улице касаться хочется далеко не всегда, но вечером, ночью и дома — постоянно. Ощущение горячей, знакомой на ощупь, обжигающей или мягко-прохладной кожи, малейшего трепетания дыхания человека для него так незаменимо, что даже страшно. Если это у Манджиро отнять, то, как парень себе представляет, он перестанет дышать в ту же секунду. — Быстрее, — безответно зовет он. Спустя мучительное количество времени и капель воды Такемичи все же залазит в тесную для них двоих ванную, очень тяжело опускается на дно, с плеском, кряхтением и оханьем. Он беззастенчиво и бесстрашно устраивается между чужих ног, ложится спиной на грудь Манджиро, медленно погружается в теплую воду и расслабленно закрывает слипающиеся глаза. Отмокать после ветреного дня перед долгой рабочей неделей — это всегда приятно. Отмокать с осознанием, что если случайно уснешь, тебя неуклюже оботрут и отнесут из ванной на руках, подражая тебе самому — приятнее вдвойне. — Майки, не сегодня, — утомленно просит Ханагаки, когда невинные поцелуи в мокрую шею вовсе перестают походить на невинные. — У меня все болит после прошлого раза. Хватит меня возбуждать, я устал. Попросил же. Ну Манджиро, — он изворачивает руки, чтобы остужающе хлопнуть по чужим щекам. — Очень жаль, — огорченно тянет Сано, однако поток поцелуев не останавливает. Обветренными губами очерчивает изгибы сгорбленной спины, проводит мокрыми пальцами по лопаткам, оставляя на коже длинные влажные дорожки, и снова возвращается к бледной шее. Зализывает свои же старые, все никак не заживающие укусы, размеренно и плавно массирует поникшие плечи, обнесенные пузырями, словно перламутровыми цветами. Так красиво и пастельно, так непохоже на правду и совершенно неразличимо со сном. То, как предательски учащается дыхание неподвижного Такемичи, когда Манджиро опускается чуть ниже по позвоночнику, в таком положении более чем заметно. — Не передумал? По-моему, вышло бы прекрасное завершение дня, Такемучи, — он тяжело и низко давит на его имя, и в этом глубоком звуке, отраженном эхом, можно утонуть. — Оставь с-свои жалкие попытки. Завтра. Обещаю, что завтра, но не сегодня, — строже и дрожаще, но все еще мягко отказывает Ханагаки, чувствуя, как с каждым новым прикосновением волей-неволей теряет контроль и вскоре действительно передумает. А Сано тем временем трагично вздыхает и останавливается. — Интересно, — внезапная мысль приходит в голову Такемичи, и он без промедлений озвучивает ее, чтобы скрасить неловкость отказа, — как бы ты ответил мне на тот вопрос? Любить меня — это хотеть всегда и везде? Пар неровными слоями ложится на стекло и волосы, вода потихоньку остывает, поэтому кто-то из них открывает краник ногой, чтобы сделать ее погорячее. Слабая струйка еле содрогает мыльную гладь ванной, запахи их тел смешиваются, переливаются, дурманят. Майки, наговорившийся на целый год вперед, наивно надеется уйти от разговора легкими поцелуями в плечи. Он просто катастрофически не знает, что сказать, и начинает искренне сочувствовать тому, кто отвечал на этот запутанный вопрос целый день. Заметив его замешательство, Такемичи поднимает голову и смотрит долго, пронзительно, сине-пресине. — Отстань. Это все нечестно, — не выдерживает давления Майки и порывается раздраженно встать из ванной, чтобы выйти прочь. Однако чужие руки не дают ему. — Я приму любой ответ, — тихо прерывает его Ханагаки. В поддержку своих слов он с ленивой нежностью льнет к нему и подставляется для новых прикосновений, сонным взглядом обозначая, что дает Майки неограниченное время подумать. — Только правду. Тогда Манджиро благодарно наклоняет голову, затихает и, напрягая все оставшиеся душевные силы, вспоминает. Все то, что было сегодня и вчера, все то, чего он не заслуживает, но почему-то получает бескорыстно и незаметно, то, что самыми разными, порой изобретательными, смехотворными и странными мелочами удерживает его на земле. Майки чувствует тепло здесь и сейчас, чувствовал его в солнечном парке и на ветреном пустынном берегу, в мрачном супермаркете и под проливным дождем, будет чувствовать завтра, в следующий выходной, через неделю и через две. Хочет верить, верит и знает, что он дома всегда и везде, дышит не собственными легкими, смотрит не своими глазами, говорит не своими устами, как бывает у людей, но другими, и потому уже навсегда в безопасности. И пусть сам Манджиро любить себя не может, у него есть любовь другого. Он целует долго. Он отвечает. — Любить тебя — это есть сладости, которые ты купил. Любить тебя — это научиться краснеть... И хотеть всегда и везде. Глупо ведь, да? Любить тебя.. это продолжать жить.