Дур-р-р-а!

Ах, как же мне было тошно да примерзко! Как грызло глотку мне призлое чувство! Поднималось вверх по дыхалке, заполняя лёгкие чёрной, гнилостной ненавистью. Липкой такой, зловонной.... Цеплялось за сердце черными нитями, обнимало стенки, сдавливало. Погода была серая, точно пыльная. Блеклое солнце слабо освещало удручённо мокрую улицу, больше походящую на не самого свежего вида кашу. Творожистый, полурастаявший снег лежал на чёрной земле, покрытый грязным осадком, а прямо под ним, мирно спали полугнилые листья, жухлая жёлтая травка, да всякого рода животная грязь. Пахла прекрасная и благоухающая Барнаульская весна примерно тем же. Люди были, кажется, даже хмурее туч, скопившихся над моим наилюбимейшим городишкой. Нахохленные и запутавшиеся в своих тяжелых, как их же одежда мыслях, они прятали глаза в заледенелую дорожку и через силу держали равновесие, дабы не грохнуться на спину. Все они были до слёз скучными и однотипными... Даже цветная одежда их казалась мне не ярче серой мышиной шерсти. Спрятав красный от холодного ветра нос в колючий чёрный шарф, я шла по улице так медленно, лениво... Даже старики, которых в этой местности побольше чем дворовых собак, кажется, были побыстрей меня.. глупая шапка сползала наверх, оголяя уши и требуша длинные, спутанные в один гигантский клок волосы. А я иду и чувствую - веки мои тяжелеют, ресницы сцепляются, и слёзы текут, так томно и скучно... Отображая сонную улицу, увесистые капли сползают по бархатным щекам и холодеют на морозце. Я зеваю... А всё же, зря я вчера пораньше не легла. Хотя, при таком стрессе уснёшь тут... Зеваю ещё раз... А мне ведь ещё работать надо и проектики делать... И ещё... И как я могла совершить такую глупость? Стыд да какой, Боже! И сердце болит.... И... Сердце вздрогнуло, нога заскользила, и с грацией нетрезвой цапли, я с глухим и скромным - "Ой!" упала на спину и замерла. И тут же, надо мной раздался звонкий, переливистый смех. Громкий такой, насыщенный! Нахальный... А я так и лежала, пристыженная и угнетённая. С силой зажмурившись, трусливо сжалась, преисполненная обидой и горечью. Почти плакала, осознавая свою неуклюжесть и безвольность. Ах, как могла я быть такой беспечной? Как позволила себе довериться тому, кто так бесстрасно рвал меня на части? Как только позволила себе вылезти из своей норки и высунуть носишко в люди? И не любила я никогда. Никогда не целовала руку первой. Не понимала важности... И вот, открыла я глаза, чтоб посмотреть на своего насмешника, как в них ударил яркий свет, проклюнувшегося сквозь сердитые тучи солнышка. Но ни единого человека рядом не было. Разве что... Там, прямо надо мной, высоко на веточке полулысой берёзы, сидела упитанная сорока. Ловко прыгая с веточки на веточку, та весело смотрела на меня своими блестящими чёрными глазками, щёлкала клювом и хохотала. Да так нагло! Жуть. Птица пышная такая, кокетливая. Хвостиком тёмным и длинным трясёт, с одной грациозной чёрной лапки на другую такую же мнётся. Даже издали видела я, как переливаются блестящей синевой её лоснящиеся спинка да крылья. Большие, красивые крылья! Особенно выделялись и её кремово-белые бока и поблёскивающий, чёрненький, острый, как гвоздик клюв. И при том, при всей своей игривости, видно было, что птица знает себе цену. Грудку чёрную вперёд выпячивает, головку выше поднимает! Важная такая! Важная и озороватая! Да ещё так беспардонно каркает! И в каждом карканье её, я так и слышала насмешливое "Ха-ха!". Один раз, мне и вовсе показалось, что сорока отчётливо крикнула мне надменное и громкое - "Дур-р-р-а"! "Ну и барыня..." - Невольно подумала я, медленно поднимаясь с места и неотрывно наблюдая за птицей. А сорока всё прыгала и прыгала, хохотала скрежещущим смехом, и забавно хохлилась. Вертела хвостом, взмахивала крыльями, головой укоряюще качала... Стрекотала и резвилась, будто совсем молодая, и силы на радость имеются! Будто нет в её жизни никакой печали и обиды. А я стою, как "дур-р-р-а" посредь дороги, и смотрю на неё.. Ни в сторону двинуться, ни глаз отвести! Как оледенелая, и пошевелиться не могу. А сорока - раз! С веточки спрыгнула, вспорхнула и хлоп-хлоп-хлоп-хлоп на соседнее дерево! А я что? А я за ней! Не на дерево конечно... Так, под соседней берёзой встала и стою, смотрю дальше... Она побесилась, попрыгала отрадно, и снова хлоп-хлоп-хлоп-хлоп! А я, будто на поводу! Подхожу, смотрю... Потом, снова хлоп-хлоп-хлоп-хлоп... И снова... И снова... И бегала я так за ней минут пятнадцать, боясь ненароком неудачно закрыть глаза, и потерять чёрно-белую барыню из виду. А она то через дерево, то через дорогу, то вообще на другую часть улицы! А я за ней... И бегаю я так за сорокой, как ума лишённая и чувствую, как дрёма моя медленно пропадает, а вместе с ней и обида дикая. И чувствую я, как наползает на моё лицо чистая, искренне радостная улыбка. Улица светлеет, приобретает краски. Прохожие, что так косо смотрят на меня, вдруг стали гораздо интересней и красивее. Тучи торопливо прячутся за крыши девятиэтажек, в то время, как радостное весеннее солнышко теплеет... Словно, тоже улыбается. Но вот, сорока громко каркнула, взметнулась и исчезла на соседней улице, оставив меня стоять одну на дороге. А я стояла... Смотрела ей вслед... И улыбалась.