Песнь Оминиса

Это всё продолжалось уже несколько недель, что успело порядком поднадоесть Себастьяну.   Даже новый студент заметил.   «Оминис…» — осторожно начал он, останавливая Себастьяна, когда тот выбегал из спальни в своей фирменной я-уже-везде-опоздал спешке. Он сжал его плечо и неловко откашлялся. — «Не хочу лезть не в свое дело, но… с ним всё в порядке?»   Он бросил многозначительный взгляд на почти пустой бутылёк «Сна без сновидений», который валялся на прикроватной тумбочке Оминиса. На новеньком снова были странные фиолетовые очки с драконьими глазами. Себастьян знал его уже несколько месяцев и уже перестал удивляться или задавать вопросы относительно его внешнего вида. В конце концов в Хогвартсе не было модной полиции.   Себастьян пожал плечами, потому что, что он мог ему ответить? Что это был не первый раз, когда Оминис делал всё что было в его силах, чтобы устроить себе выходные в больничном крыле от сильной передозировки зельем? Что к тринадцати годам он так часто пользовался снотворным, что мог бы соперничать с дядей Себастьяна? Что иногда от него так сильно разило лавандой, что Себастьян видел, как профессор Шарп просил его задержаться после урока?   Он не мог рассказать этого. Несмотря на крепнущую между ними дружбу, делиться чужими секретами и слабостями было определенно нехорошо. Но, видимо, странное поведение Оминиса стало более заметным.   В последние несколько недель ситуация ухудшалась. Положение дел стало почти критическим. Ни для кого из их соседей по спальне не было чем-то необычным накладывать заглушающие чары на балдахин своей кровати, это было практически обычной вежливостью — потому что, ну, мальчики-подростки. И опять же, не было ничего необычного в том, что Оминис пил сонное зелье. Но в последнее время он казался всё более напряжённым, всё более и более измученным с каждым днем, как будто даже этот напиток не мог принести ему успокоения, в котором он так явно нуждался. Он был напряжён, колюч и огрызался на всех так, что даже Себастьян порой боялся приближаться к нему.   «Не знаю», — ответил он. — «Откуда мне знать?»   Студент удивлённо вскинул брови.   «Кому, как не тебе знать?»   ***   Итак, через несколько дней или ночей Себастьян придумал хитрый план. Он тайно установил отталкивающее заклинание на балдахин Оминиса. Сам факт того, что это сработало, что на этот раз его магия оказалась сильнее, и заклинания Оминиса попросту были отражены, и сам он того не заметил, в обычных обстоятельствах можно было бы считать величайшим мастерством. Но в этот раз удовлетворение от силы и качества собственных чар было омрачено тревожным осознанием того, что такого не должно было произойти, и что Оминис, судя по всему, действительно был слишком измотан, чтобы заметить.   Тем не менее, перед отходом ко сну, Себастьян не стал плотно зашторивать свой балдахин, оставив узкую щель. Затем он потянулся за увесистым томом, который нужно было прочитать к Чарам, и который, по какой-то причине, возможно, связанной с тем или иным дурацким прецедентом, было запрещено выносить из библиотеки, и начал перелистывать страницы.   Прошла пара часов, ему пришлось несколько раз больно щипать себя за предплечье, чтобы не уплыть в манящие объятия сна.   Но потом — звук. Стон. Шуршание простыней. Стон. А потом — и это почти заставило Себастьяна остановиться, почти заставило его передумать и отвернуться, зарыться под одеяло и притвориться, что он никогда этого не слышал — слабый крик.   Но нет, он не мог сдаться. Он должен был. Ему приходилось сталкиваться и с гораздо более ужасающими вещами. …Наверное.   Собравшись с силами, он наконец встал, подошёл к кровати Оминиса и одним быстрым движением отдёрнул балдахин. Затем он забрался на кровать и снова закрыл балдахин, погружаясь в темноту.   «Муффлиато».   Оминис, чуткий к звукам и прикосновениям, мгновенно проснулся, что-то пробормотал спросонья.   По мере того, как глаза Себастьяна привыкали к темноте, света, пробивающегося сквозь тяжёлую ткань, становилось достаточно, чтобы он мог различить очертания тела Оминиса, свернувшегося калачиком. Он не видел его лица, на самом деле даже не хотел бы, не посмел бы. Ему лишь послышался приглушённый всхлип.   Он сделал глубокий глоток воздуха, а вместе с ним и всего мужества, что у него скопилось за пятнадцать лет. Он подвинулся, прислонил одну из подушек к спинке кровати и вытянул ноги.   Оминис замер. Его дыхание стало поверхностным, тихим. Теперь он, несомненно, проснулся.   «Итак», — начал Себастьян, откидываясь на одну из подушек Оминиса. Он вытащил из кармана слегка подсохших шоколадных тараканов и засунул один из них в рот. — «Мы поговорим об этом? Или хочешь поговорить о чём-то другом?»   «Поговорить о чём?» — голос Оминиса был едва узнаваем. Он был слишком хриплым, слишком тихим. Безразличие, которое он пытался вложить в него было бы гораздо более убедительным, если бы он весь не дрожал.   «О тебе. Что с тобой творится последние несколько недель. О кошмарах? Можем поговорить, о чём хочешь».   Оминис шумно сглотнул. Он чуть-чуть отодвинулся, ещё сильнее обвивая свои конечности вокруг себя. Казалось, он пытается взять себя в руки, успокоиться. Он явно проделывал это уже не раз, потому что, когда он заговорил, его голос звучал почти спокойно, устало.   «Не думаю, что ты поймешь».   Себастьян хмыкнул. Он запихнул в рот еще трёх тараканов и прожевал их. Пальцы стали липкими от растаявшего шоколада.   «Нет, перестань», — произнёс Оминис, наконец своими обычным голосом. Себастьян разрывался между уважением и тревогой из-за его способности так быстро закрываться и прятать свои уязвимости. — «Я не считаю это оскорблением. Просто иногда мы… видим некоторые вещи по-разному».   «А вот отсюда поподробнее».   «Даже если бы я и хотел, не вижу смысла обсуждать с тобой... ну, например, этот сон, который ты так мило прервал. Будить людей очень невежливо, между прочим».   «Да-да, можешь прочитать мне лекцию об этом завтра утром. К чему ты клонишь?».   Оминис вздохнул. Это был вздох страдальца. Он звучал так, как будто он мучился на этой земле уже не одну сотню лет.   «То, что для тебя ново и захватывающе, мне уже совершенно надоело. То, за чем ты бежишь, в погоне за будоражащей кровь опасностью, мне слишком близко знакомо».   Себастьян нахмурился, пытаясь расшифровать, что имел в виду Оминис, увязая в его замысловатых формулировках. Обычно ему очень нравилось то, как умно он говорил, но временами это бывало довольно утомительно.   «Ты имеешь в виду… Тёмные искусства?» — попытался он.   Оминис хмыкнул. Себастьян мог различить, что его веки закрылись, а голова откинулась назад. Пот высыхал на его липком лбу.   Где-то в животе Себастьяна пробудилась неясная, слабая дрожь — слабая искра гнева. Почему Оминис, при всей его силе и знаниях, мыслил так ограниченно? Если бы он только попытался заглянуть за грань жестокого обращения в его семье достаточно далеко, чтобы заметить огромные возможности, которые просто захлестывали, умоляя быть… Себастьян подавил это чувство. Сейчас было не то время и не то место, а он сам знал о частых проявлениях жестокости в семье Оминиса, хотя ему никто не говорил о них прямо. На протяжении всех долгих лет их дружбы ему частенько приходилось отворачиваться или закрывать глаза, чтобы не замечать оставшихся после них шрамов, физических или иных.   Он тяжело вздохнул. Решено. Он съехал вниз, укладываясь на спину, а затем повернулся боком, лицом к Оминису. Он протянул руку к его груди, позволил ей зависнуть там, где Оминис ещё не ощущал её, на бесконечно длинное мгновение замерев в своих нерешительных переживаниях.   А затем мягко опустил её. Другой рукой он натянул одеяло Оминису на плечи.   Оминис вздрогнул: «Что, во имя Мерлина, ты делаешь?»   «Прекрати болтать», — пробурчал Себастьян, прижимаясь ближе. Сквозь толстое одеяло он отдалённо ощущал очертания тела Оминиса, хотя и не касался его. Он ценил этот своеобразный барьер — так, то, что он делал, казалось, по крайней мере ему самому, чуточку более нейтральным, платоническим. Менее интимным. — «Из-за тебя мне неловко».   Оминис фыркнул, звук напоминал и смешок, и шокированный выдох. Он нерешительно повернулся на бок. Потом его плечи поднялись, опустились, и он замер, принимая объятия.   «То есть до этого тебе не было неловко?»   «Заткнись», — шикнул Себастьян. — «А теперь закрой глаза».   Из его положения ему не было видно, послушался ли его Оминис, но, по крайней мере, он больше не двигался и не болтал. Себастьян выдержал минуту, прислушиваясь к тишине, своим ощущениям, бережно складывая их в укромном, тайном уголке своего измученного, изнывающего сознания. Он тоже закрыл глаза, чтобы поставить себя на место Оминиса, представить, каково это для него — хотя он не мог на самом деле представить этого. Он подозревал несколько раз за те годы, что они росли вместе, что чувства, которые назревали в его уме, сердце, паху, были не такими тайными или безответными, как он иногда думал, когда не спал до поздней ночи. Тем не менее, он не смел рисковать. Он мог играть забавы ради с самыми тёмными материями, но не с Оминисом. Только не с их дружбой.   «Давным-давно жила-была ведьма», — в пол голоса начал он, слишком смущённый, чтобы переходить на полный шепот.   «Ты что, рассказываешь мне сказку на ночь?» — недоверчиво перебил его Оминис. Он снова ощутимо напрягся.   Себастьян шикнул на него.   «Заткнись. Третий раз повторять для самых умных не буду. Ты точно уверен, что ещё и не глухой в придачу?   Оминис фыркнул, но тем не менее немного расслабился.   «Итак. Жила-была ведьма. Молодая девушка. И она была хорошо воспитана... Ну, на самом деле её семья была сборищем идиотов, хотя они и были довольно сильными волшебниками. Они разводили всяких… фантастических тварей, и разводили их поколениями — так долго, что многие из них сами стали совсем как эти чудища».   Оминис издал сдавленный звук, нечто среднее между тихим смешком и всхлипом.   «Тихо. Но она… Она была совсем на них не похожа. Она была чистой, доброй. И она не любила тварей, а твари не любили её. Они видели в ней что-то такое, что пугало их. Они шипели и огрызались на неё, и они... Иногда они... В любом случае, они не были милыми, какими твари обычно никогда и не бывают. Но она была сильной, поэтому ей всё было нипочем. Она использовала свой гнев, чтобы становиться сильнее и сильнее с каждым днем, пока...» — Себастьян остановился, моргая. В груди было тесно. Мерлин, это просто смешно, о чём он думает? Чего добивается?   «Пока она, э-э-э…» — продолжил он, слова неуклюже ворочались на языке. — «Пока она не стала достаточно сильной, и не наколдовала себе очень красивое платье с... с оборками или чем-то таким и элегантные туфли, а потом превратила пару мышей в гипогриффов и... тыкву в карету...»   Оминис усмехнулся. Себастьян услышал в этом звуке влажные нотки.   «Что, это сказка. Хотел бы я посмотреть, как ты будешь придумать какую-нибудь интересную историю без подготовки, мистер Утончённый-Литературный-Вкус. И вообще, ты уже давно должен спать. Итак, она трансфигурировала тыкву в карету и уехала далеко-далеко под драматичную музыку. А потом она нашла подходящее место и использовала всё своё магическое мастерство, чтобы возвести невероятный, захватывающий дух замок, весь из камня и льда, и… ну, всё что хочешь себе представить. И тогда все увидели, какая она могущественная. И в нём она занималась, я не знаю, чем-то интересным там, возможно, что-то изучала. Она определенно была очень важной и знаменитой. Но замок…»   Он облизал пересохшие губы, прежде чем нерешительно продолжить.   «Но дело в том, что замок был таким величественным и ледяным только для посторонних глаз, потому что, ну, знаешь, ей нужно было поддерживать репутацию. Но внутри… Внутри он был таким, каким ей хотелось. Может быть, он менялся каждый день так, как ей хотелось, под её настроение. Она была очень искусной в своём волшебстве. Может быть, она… превращала его в уютную библиотеку. Или тёплую хижину в лесу. Или, может быть, в небольшой деревенский домик с загонами пушишек…   «Не пушишек», — пробормотал Оминис, и напряжение в его голосе выдавало, что он плачет. — «У них противные языки. Лучше нюхлеры».   Себастьян грустно рассмеялся. Грудь сдавило ещё сильнее, сердце сжалось. У него ныло все тело, вплоть до кончиков пальцев, как нелепо. Мерлин, он что, совсем расклеился?   «Ну значит нюхлеры. Там могли быть кто угодно. И к ней в гости постоянно приходили друзья, и…”   Его голос сорвался. Он покачал головой, потираясь щекой о мягкий хлопок. Он думал о многочисленных бутыльках «Сна без сновидений», которые опустошались в какой-то безумной надежде забыться, он думал о глубоких тенях, которые залегли под глазами Оминиса, думал о том, как он вздрагивает от малейшего звука. Он думал о его силе, о его удивительно сильной магии. Он думал о цене, которую Оминису пришлось заплатить за неё, у него не было другого выхода. Эти мысли, тревога, неприятный клубок в животе — развязали ему язык, заставили прекратить выдумывать сказку.   «Оминис», — произнёс или, скорее, прохрипел он. Его лицо пылало от смущения. — «Ты же знаешь, что можешь… Что можешь поговорить со мной. Я знаю, что мы не всегда на одной стороне, знаю, что ты не поддерживаешь всего, что я делаю. Мне всё равно, пока ты рядом. Ты мой друг. Ты всегда будешь моим другом».   Пальцы Оминиса легко коснулись руки Себастьяна, аккуратно сжав её.   «Спасибо», — прошептал Оминис. — «Может быть, когда-нибудь я расскажу».   «Хорошо», — ответил Себастьян. Он снова опустил голову на подушку и замедлил дыхание до расслабленного и успокаивающего. — «А теперь засыпай».   *** Примерно через час, убедившись, что Оминис крепко спит, Себастьян отодвинулся от его тёплого бока и выскользнул из-за балдахина.   Недавние переживания будоражили мозг, и он, лишь мельком взглянув на свою кровать, вышел в гостиную. Её высокие своды были залиты зелёным светом. Каждый раз, когда он спускался сюда ночью, Себастьяну казалось, что он погружается прямиком под воду озера.   Новый студент сидел в гостиной, развалившись на краю белого дивана и аккуратно вытянув ноги на столе между чайными сервизами. Он держал в руках стеклянный прозрачный шар — внутри него кружились серебряные и голубые всполохи.   «Что это такое?» — спросил Себастьян, подсаживаясь и откидываясь на подушки.   Студент дёрнул головой, вздрогнув, выныривая из своих мыслей. Он пожал плечами и затолкал шар в карман.   «Этим я открываю замки. В некотором смысле. Всё сложно.»   Себастьян только кивнул, слишком уставший, чтобы разбираться с очередной странностью нового друга. Он откинул голову назад и уставился в окно. Он едва различал несколько блестящих, танцующих искр света в толще воды за окном. Он заметил какое-то другое, совершенно сверхъестественное движение — тени мелькали, как это часто бывает глубокой ночью. Возможно, русалки, хотя Оминис бы посмеялся над этой идеей.   «Ему уже лучше?» — спросил студент через некоторое время.   «Нет. Может быть. Не знаю».   «Я уверен, что  что бы ты ни сделал, это помогло», — со всей серьезностью произнёс студент. А потом: «Знаешь, ты ведь ему тоже нравишься».   Голова Себастьяна дёрнулась в сторону. Он нахмурился.   «Что?»   Студент только пожал плечами ещё раз. Рассеянный изумрудный свет отражался от его лица, искажая черты.   «Ты знаешь о чём я. Хочешь поговорить об этом?»   Себастьян поднял бровь, пытаясь изобразить насмешку или по крайней мере безразличие, несмотря на подступивший к горлу ком.   «Хочешь поговорить о драконе?» — парировал он, снова откидываясь назад.   Студент поджал губы.   «Справедливо».   Несколько минут они просидели в обволакивающей тишине, просачивающейся из углов комнаты с завистливо-зелёным блеском.   «Ладно», — проговорил Себастьян, когда тишина начала постепенно переходить от дружеской к напряжённой. — «Готов поговорить о более сложных заклинаниях, которым не научат на занятиях?»   Студент просиял.   «Думал, ты никогда не спросишь».