Молва

Ручьи собираются в паводки, шепчут злое, шумят отголоском разнузданных склок и свадеб. Спаять моё сердце с неласковым — ваша воля; отдать мою руку немилому — отдавайте. Журчит в перелесках молва о грядущем худе, курносые кумушки льют её, точно ладан: по осени, дескать, спроворят в чужие люди, в другую семью, где не будет любви и ладу. И быть её мужу безгубым подземным змеем, не знающим ласки от сотни таких же, прежних. Тоска изъедает, да нечего делать — смейся, шути, мол, научишь лелеять, беречь и нежить. Щетинятся рощи, под инеем гнутся ветви, весна зубоскалит, ледком заживляя раны, когда расшивали подол васильковым цветом, тебя в посажённые матери выбирали. Лицо моё — выводок родинок и веснушек, кудрявая бронза колышется под покровом. Клялась быть безмолвно-сговорчивой и послушной, когда ты мой облик заклятием распорола, рассеяла сырость озёр в обожжённой глине, продела в игольное ушко надменный норов. Увы, твои бренные чары не помогли мне — осталась невзрачно-пронырливым зверем норным. Назавтра село содрогнётся от игр и гульбищ, предместья падут, даже почва нальётся ядом. Ручьи облачаются в реки, твердят: полюбишь до третьего зноя, до первого листопада.