Следы

Мелодия льется плавно, тихими спокойными волнами -- совсем как тогда, где-то подле воды. Галька под ногами давно уж обратилась песком. Он рассыпается под стопами и липнет к коже, пока, казалось, те же самые волны бьются о щиколотки. Бьются мягко, бьются навязчиво, бьются резво, бьются настойчиво, все бьются и не утихнут, привлекая внимание, шумя и становясь лишь громче. Подобно собственному сердцу в груди -- оно скачет и мечется, оно стремится и рвется. Рвется вперед, за чужими руками, за чужими словами. За мягким смехом, который тянется, как нуга, и взрывается, как фейерверки. Он чувствовал это каждой клеточкой тела, каждой ниточкой и каждым узлом, и чувствовать хотел. Как льды вокруг него колятся, трескаются и расходятся, поддаются теплой морской воде. Только звонкие смешки скользят по мокрым камням, теряются в иле и уходят ко дну. Их почти подхватывают мягкие волны, но, как бы сильно Ванцзи не старался, как бы не менял мелодию, это не помогало. Ничего уже не помогало. Чужая улыбка мешалась с морской пеной, все уносилась вдаль, норовила исчезнуть в следующую секунду. Он делает шаг следом, еще один, и еще -- заходит в воду все глубже, оказывается там по колено и чувствует. Чувствует наконец, чувствует снова. Морская соль въедается в рассеченные полосы, в поля под бедрами и выше коленей, въедается в следы на спине, въедается даже в плечи. И все это болит, и все это кровоточит -- только слезы на глазах не от боли. Там, где они признавались в любви и там, где даже солнце было холоднее чужих надежных ладоней, больше нет ни следа от прежнего смеха. Море темнеет, сгущаются тучи, вдалеке взрываются грозы и ломаются камни. По воде нефтяные пятна, по воде бордовая кровь и соленые слезы. И волны, волны, волны, они несут его к берегу, они лишают последней надежды, они душат и в глотку лезут, волнуя нутро. Лань Чжань давится водой, слезами и смехом, давится солью, песком и кровью. Скрючивается на берегу и лишь сейчас ощущает да видит, как камни и ил мешаются со стеклом. Осколки воспоминаний, бутылок, кувшинов, фужеров, улыбок, касаний. Они впиваются в колени и кончики пальцев, превращаются в мелкую россыпь, в острую сладкую пыль. Ванцзи, наконец, снова в комнате. Тут давится уже воздухом, отчего на несколько секунд темнеет в глазах. Другая россыпь, теперь собственных темных волос, лежит на лице и плечах, падает с макушки подобно тем каплям, что срываются с пальцев. На драгоценном инструменте, на любимом гуцине, остаются грязные рубиновые разводы. Ему не привыкать -- он касается струн снова, создает под теми реки, пускает течением вниз по облачному корпусу, позволяет раскидывать русла, радушно служа истоком. Ждёт ответа из тишины, играет расспросы в небытие. Боль стекается к кончикам пальцев, селится под ногтями, занимает собой узорчатые подушечки. Да только и те узоры -- давно уже шрамы. Под ними не осталось прежних изогнутых картинок, знаков судьбы и обещаний фортуны. Не осталось их, не осталось ощущений, не осталось обещаний. Осталась только боль. Наказания превратились в поощрения. В приятный нюанс, в счастливый недостаток, в радостный прокол. Прокол иголкой, прокол в ухе, в пальце, в груди и коже. Она скользит от строчки к строчке, выискивая очередной нарушенный пункт. Нарыв и прыщ, налитый гноем, кровью, сукровицей, болью. И Ванцзи режет. Поддевает, острием ведет от заглавной буквы к жирной точке, от середины предплечья и до локтя. Ведет еще раз и давит сильнее, рисует затем поперек. Снова сдирает ногтями едва ли зашившие болячки, лезет глубже, надеется разодрать и наконец добраться до сути -- но в кровавой пелене нет ничего. Даже там ничего. Даже там он один -- из зияющих дыр, из кожи и органов никто не смотрит. А так хотелось бы отыскать в себе хоть что-то. Неужели не осталось совсем ничего? Лань Чжань не прекращает там рыться. Там, где лучистым солнцем помечено сердце, там, где облезают ожоги -- глубокие, яркие, они светятся, как подобает главной из звезд небосвода, и блестят глубокими ночами. Ванцзи докопаться все хочет -- только выдрать светило не решается, израненное и едва ли живое, оно являет собой воспоминание слишком ценное, чтобы так просто его выбросить. А вот сердце из груди вырвать да рассмотреть бы хорошенько. Рассмотреть лед, тонкая корка которого сливается с солью, лед, который въедается в ладони. Сначала он жег руки о чужую кожу -- касался, касался, касался, вел от затылка до щек, от шеи до груди, касался горячего живота и сплетал пальцы, целуя замочек. А ключ от того исчез, остался в чужом кармане и растворился в небытие. Теперь он морозил свои руки о соленый лед, как в старых-старых сказках, как в старых-старых пытках. Да только для него это скорее награда. Он чувствует. Алыми разводами по кипельно белым одеждам. Горячими поцелуями на подставленном лбу. Острым лезвием по податливой коже. Он чувствует.