Искупление

Сырость полуразрушенной хижины пронизывала каждый сантиметр её кожи. Только собственные горячее дыхание и багровые пятна крови на возмутительно контрастирующей с действительностью жёлтой футболке напоминали о том, что жизнь пока что теплилась внутри неё. Пока что. Она надеялась дать подопечной девочке из своего отряда шанс убежать отсюда как можно дальше. Хотя теперь в этом не было смысла, ведь ещё много таких девочек и мальчиков в будущем не смогут избежать этого места. Она умрёт, а дети всё так же будут не в силах противостоять тому, что готовит для них лагерь. Как не могла и её соотрядница в далёком прошлом. Взмах чужой руки. Острая боль. Мать сыра земля раскрыла руки в приветственном объятии. Абсолютное принятие, недоступное живым людям. Она всегда считала, что человечество обрекло себя в тот момент, когда перестало верить детям. Но теперь для неё это не имело никакого значения. Или… — Лебенёва, опять спишь? Ещё обеда нет. — Вот в обед и разбудите. — Не получится. Вставай, Писарь летучку объявил. «Вот чёрт, почему сейчас?» — мысленно возмущалась Анастасия Лебенёва, отрывая потный лоб от стола. Писарем звали их главного редактора, который, к большому сожалению любителей размеренной работы в офисе, имел привычку устраивать в коллективе издания мозговые штурмы. Анастасии Лебенёвой, проработавшей в онлайн-газете «СМИтение» немногим меньше года, импонировал такой активный рабочий подход руководителя, но только не в такие дни, когда за окном стояла отвратительная жара почти в тридцать градусов. Вытирая пот с лица, Анастасия не могла не заметить внутренней дрожи в теле. Этот сон с хижиной её когда-нибудь доконает. Холодными пальцами она искала на столе нужные для летучки предметы и задавалась вопросом, почему её так пугает этот странный сон, который снится ей с двенадцати лет, притом, что она пережила гораздо более ужасные вещи, которые могли бы приходить ей в кошмарах. Однако они не приходили. В отличие от сна про умирающую девушку в жёлтой футболке. За время обучения в институте Анастасия пережила довольно внушительное количество событий, произошедших в её стране. В стране, которой теперь не существовало. Сдав выпускные экзамены в школе на 94 балла из 100, она воодушевилась и налегке прошла через круг ада приёмных комиссий. Затем следовал круг ада из экзаменов, которые у каждого ВУЗа были разные. После уставшую абитуриентку застиг круг ада ожидания результатов. Наконец-то, по итогам экзаменов из пяти вузов, куда Анастасия подала документы, ей удалось попасть на бюджет в один. Предвкушающая учёбу на желанную профессию, Анастасия закупалась канцелярией в магазине. А выучиться девушка планировала на журналиста. Этот план у неё появился не так давно. Ещё в десятом классе школы она твёрдо была намерена стать военным лётчиком, а затем космонавтом. Да что об этом говорить, это было в совсем другой жизни… Да, в совсем другой. На первой неделе обучения Анастасии в начале пары про роль журналистики в обществе необычно понурый преподаватель предложил студентам заглянуть в новостную ленту. В тот момент огромный план профессионального роста и самореализации первокурсницы был разрушен законом о закрытии всех средств массовой информации в стране, кроме официальной ГСК (ГосСмиКонсалт), находящейся под тапком министерства обеспечения мира (миномира). К концу года большинство кафедр журналистики в стране закрылись, потеряв около восьмидесяти процентов студентов. Желающие выучиться на журналиста бюджетники, в том числе и Анастасия, автоматически перешли под крыло миномира и его новой кафедры, открывшейся в главных столичных вузах под названием «журналистика мира». Второй курс Анастасии прошёл под пафосными лозунгами, прославляющими «журналистов мира», работающих в ГСК, единственном медийном холдинге на всю страну. А в середине второго года обучения началась война. Война за мир. По крайней мере так писала Анастасия на практике в ГСК, после чего ей выдали значок журналиста мира и сказали, что через два года, после выпуска, она сможет носить его на работу с гордостью. Этот значок Анастасия выкинула в тот же день, прорыдав почти час над романом Замятина «Мы», который когда-то изучала в школе, а теперь скрывала на чердаке дома. Книга была объявлена «идеологически враждебной» и «клеветнической», как и многие другие. За хранение таких книг следовал расстрел. Под конец третьего года обучения Анастасия шагала в серо-зелёной форме журналиста мира по коридору института. Она сдала последний экзамен в этом семестре и закрыла сессию. Преподаватель, ставя ей пятёрку в зачётку, радовался больше Анастасии и гордо объявил её лучшей студенткой группы. «Стоило только вытянуть билет про миссию журналиста мира и толкнуть патриотичную речь», — с презрением думала девушка. «Главный долг журналиста мира — уважение к факту и к праву общества на получение правдивой информации», — повторяла про себя она, наблюдая за расцветающей природой за окном и за птицами, играющими среди веток. «Как же возможно исполнять долг, если правду запретили?» — задавалась студентка вопросом. Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила. Эти известные слова уже пару лет были запрещены, и Анастасия была рада, что в миномира до сих пор не научились читать мысли. Иначе она уже была бы расстреляна. Как и большинство «работников мира» в этой стране в период первой чистки. Размышления Анастасии прервало другое большое событие. Землю вокруг затрясло. Улицы накрыло сиреной. Через час министерство обеспечения мира было уничтожено армией союзных сил противника вместе со всеми военными базами в прифронтовой области страны. А государство, в котором Анастасия родилась и росла, перестало существовать. Хотя правильнее будет сказать, что государство переродилось. Четвёртый курс обучения уже проходил в новых условиях смены правительства и изменения политики прежде тоталитарного государства. На момент выпуска Анастасии полным ходом шло разоружение страны в соответствии с международным законодательством и восстановление старой Конституции, которую отменили незадолго до начала войны. Вопрос репараций, которые с момента подписания договора новым правительством обязаны были выплачивать граждане бывшего государства-агрессора, волновал немногих. И Анастасия понимала причину: отдавать часть дохода на восстановление страны-жертвы в качестве искупления вины было лучше и справедливее, чем отдавать ту же часть дохода на истребление её населения. Работая в новом издании, возникшем как раз после проигранной войны (как и все остальные издания), Анастасия не раз задумывалась о прошедших пяти годах заката режима. У неё было такое ощущение, что эти пять лет она провела в другом измерении. Иногда ей казалось, что это вовсе не она пару лет назад ходила по коридорам института в военной форме и каждый день поднимала флаг и пела гимн «страны-защитницы мира», что не она забиралась в квартиры расстрелянных предателей родины и собирала запрещённые книги, чтобы отнести к себе домой, потому что их хозяев уже не было в живых. Выпуская очередную статью в свет, Анастасия не могла не думать о том времени, когда за любое неправильное слово её, как и других работников уже несуществующего ГСК, могли посадить в тюрьму или сослать на фронт. Период диктатуры с культом вождя казался далёким и нереальным. Но именно потому что он был реальным, стало возможным то общество, в котором Анастасия жила сейчас. До совершенства было далеко. Однако с новыми принципами управления страны, основанными на старой Конституции и уважении прав и свобод человека, остатки прошлого государственного безумия должны были исчезнуть. Во время старого правительства Анастасии пришлось изменить свой стиль поведения, подстроиться под режим. Но она не изменила самой себе, чему с высоты этих пяти лет была рада. «Система рухнет, идолы канут в лету, а ты останешься», — говорил ей пару лет назад ветеран Второй мировой войны, который вскоре был осуждён по идеологическим причинам и приговорён к расстрелу как враг политики мира. Смотря на возрождавшуюся из пепла родину, Анастасия убеждалась в правдивости слов этого человека. — Лебенёва, птиц считаешь? Анастасия перевела взгляд с вида за окном на редактора. На лице Писаря не было места строгой раздражительности. Наоборот, уголки его губ приподнимались, отчего морщинистое лицо становилось ещё более морщинистым. Редактор вообще относился к Анастасии по-отечески, если так можно было сказать. Это сыграло девушке на руку в начале работы в газете и исключило то неоправданное снисхождение и презрение со стороны более возрастных работников, которое было нормальным явлением в довоенном обществе. За один день можно поменять власть, но поменять умы за один день нереально. Анастасия понимала это, поэтому даже в условиях свободы слова и защиты прав личности не стремилась раскрывать этому обществу всю себя. — Я не за птицами слежу, а за тем, как в очередной раз эвакуатор увозит красный Nissan. — Вот чёрт! — подскочил один из коллег Анастасии из отдела срочных новостей, крупный лысый мужчина сорока лет, и выбежал из комнаты собрания под смешки остальных работников. — Для того, кто обязан следить за горячими новостями, — добавила Лебенёва, — он иногда слишком медленный. Сосед и приятель Анастасии, тридцатилетний шатен с фамилией Бабурин, который был наставником девушки в первые месяцы работы, прикрыл свою улыбку ладонью. — Посмеялись и хватит, — подытожил Писарь, провёл по лбу платком (в пиджаке в такую жару было трудно работать) и продолжил говорить о письме, которое пришло в редакцию утром. Письмо было от представительницы одной волонтёрской службы. Она говорила о том, что более десяти лет назад отправляла в полицию информацию о преступлениях, которые якобы совершил директор крупного областного лагеря «Дружба» по отношению к детям. Под преступлением имелись в виду сексуальные действия по отношению к несовершеннолетним. Представительница однажды работала в этом лагере. После игнорирования её заявлений в полиции (она думает, по причине того, что директор лагеря состоял в провластной организации) и её увольнения она перестала следить за этой историей. Однако её последующая работа подразумевала взаимодействие с детьми. И недавно она снова столкнулась с напоминанием о том лагере. Один из её подопечных детей в организации рассказал ей историю с таким же контекстом про того самого директора того самого лагеря. Пускать ситуацию на самотёк представительница уже не решилась. Однако полиции она всё ещё не доверяла даже в условиях нового правительства. Оставалась надежда только на журналистов, к которым женщина и решила обратиться. Писарь отложил письмо. Не было удивительным, что оно пришло на бумаге. У общества после войны, как говорили социологи, обнаружилось своего рода посттравматическое стрессовое расстройство, которое проявлялось в том числе в виде недоверия интернету. Неспроста. При старом режиме за измену в интернет-пространстве было расстреляно полмиллиона человек. Писарь кинул письмо в уничтожитель бумаги и присел на своё место, осматривая своих подчинённых. — Ну, что вы думаете по этому поводу? — Если директор лагеря всё ещё на своей должности, — подал голос сотрудник отдела экономики, — значит, у него есть связи даже в новом правительстве. — Или про него просто забыли, пока была перестройка, и он ещё не успел себя проявить, — добавила другая сотрудница из его же отдела. — Это не отменяет того, что с этим кошмаром надо что-то делать, — сказал Бабурин и взглянул на Анастасию, ища поддержки. Та кивнула, однако её коллега и друг заметил, что она не в себе. Писарь тоже заметил, что Анастасия как-то странно уставилась взглядом в стол, пока слушала письмо. Однако он не спешил узнать её мнения, решив дать молодой сотруднице подумать. Подумать было о чём. Лагерь «Дружба» был очень хорошо знаком молодой журналистке. Когда-то её туда отправили на лето родители. Девочка была во многих лагерях, однако пребывание в этом лагере изменило Анастасию как человека. Тем летом ей исполнилось двенадцать лет. Да, между этим лагерем и снами, которые преследовали её столько же лет, была прямая связь. Впрочем, случившееся с ней там не было связано с директором лагеря. Она видела его всего пару раз и он показался ей не самым приятным человеком, но ничего из такого, о чём было написано в письме в редакцию, Анастасия про него не знала. Кошмары снились ей совсем по другой причине. В детстве девушке казалось, что у неё просто ПТСР, однако со временем она поняла, что дело гораздо сложнее. Лагерь не отпускал Анастасию. Тот, кто до сих пор обитал в том лагере, не отпускал её, как бы она ни пыталась забыть его. — Итак, я предлагаю, чтобы наш человек устроился в этот лагерь и расследовал это дело, — сказал Писарь, заставив Анастасию выплыть из омута своих мыслей. Бабурин наклонился к ней и шепнул: — Ты в норме? Анастасия чертыхнулась про себя из-за того, что кто-то снова сумел распознать на ней эмоции, которые она хотела бы скрыть. «Контролируй себя», — подумала она и тихо ответила другу: — Я в норме. — Есть желающие устроиться волонтёром на лето? — спросил Писарь. Анастасия хмыкнула, оглядывая коллег. Многие уставились в потолок, пол, в окно, кто-то почесал затылок, кто-то делал вид, что занят просмотром ленты новостей. — Лес рук. Сразу видно, дети — цветы жизни, — иронически сказал Писарь. После летучки Анастасия могла сколько угодно говорить Бабурину, что согласилась на это дело из жалости к Писарю («Ты видел его несчастное лицо? Он почти разочаровался в своём коллективе»), однако она знала, что приняла решение ещё в ту минуту, когда редактор читал письмо. Если тот, кто был в лагере, не хотел её отпускать… Что ж, она придёт к нему. В конце концов, однажды она уже сделала это. — Я хочу расследовать это дело, — громко заявила Анастасия. Коллеги за столом обернулись к ней с явным выражением облегчения и благодарности за снятое с них чувство коллективной ответственности.