Посреди бескрайней воды

ты моя слабость, мой анестетик от ран

будь жива в пыльном свечении гаснущих ламп

      Между вдохами и выдохами на отчаянно чужой бескрайней земле Лили Поттер совершенно не чувствует холода. Она, если честно, в последние пару месяцев не ощущает вообще ничего.       Помнит — и того меньше.       Дни сменяют друг друга пустыми закатами и рассветами, Лили едва ли сможет с точностью назвать число или месяц. Год не забудет, уж точно; тысяча девятьсот восемьдесят первый высечен на ребрах призывом демонов и худшим проклятием из когда-либо придуманных. Все кажется даже не сном — паузой на грани сознания. Той расплывающейся гранью, когда ты вот-вот потеряешь реальность и забудешься на долгую ночь, но все еще отчаянно цепляешься за силуэты в комнате и собственные гнетущие мысли. У магглов это зовется одним из бессознательных; Лили никогда особо не вникала в психологию, сейчас и вовсе не хочет знать список собственных диагнозов.       Ей не снятся кошмары. Ей не снится вообще ничего. Ночь начинается с голосом Джеймса, пахнет его теплом и греет руками. Порой он забывается, стискивает ее до оставленных синяков; в иные дни едва касается, боясь причинить новую боль. Лили ничего не чувствует, разглядывает темноту потолка или ночного неба, слушает дыхание мужа и молчит, зная, что он также не спит.       Через сутки Джеймс забывается лишь физически, кричит ее имя во сне и дрожит совсем не от холода. Лили баюкает в руках совсем не сына — его отца, что не в силах себя простить.       У нее есть выход, но озвучить его смелости нет.       Она не следит за тем, что происходит. Шумные разговоры с Альбусом Дамблдором, все еще рвущаяся наружу энергия Сириуса, ярость и обида Джеймса — все проходит мимо монотонным шуршанием пчелиных крыльев. Лили кивает за другими, отворачивается за ними вслед, пытается разглядеть подсказки на лицах и не отрывает руки от собственных плеч. Засыпает прямо за завтраком или ужином, черт его разбери в этой веренице монотонности. Отрекается от всего, в сотый раз повторяет, что она в порядке и у нее ничего не болит. Где-то между смертью и местью Лили Поттер отчаянно молит, не произнося ни слова. По-мо-ги.       В гладком зеркале воды прямой взгляд черных глаз и насмешливая ухмылка. То, в чем Лили никогда никому не признается: в благодарности. Абсолютной, чистосердечной и невероятно яркой. Искренней.       Это до смешного абсурдно, до абсурдного смешно; где-то между сном и бодрствованием Лили Поттер от всего сердца шепчет слова признательности Лестрейнджу, спустившему ей достаточно крови, чтобы забыться. Провалиться в тот мир между жизнью и смертью, где чувствуешь лишь обжигающий холод. Со стороны смотришь на собственное тело, на бьющегося в агонии — не столько физической, сколько моральной — мужа, на детскую одежду в руках врага.       Джеймс каждое утро пытается ее проверить заклинаниями, испуганно смотрит на каждое замедленное движение и относится, как к стеклянной статуэтке. Лили, в конце концов, не выдерживает. Припирает Сириуса к стенке — тот отмахивается, отрекается, отказывается идти против друга. Бросает лишь:       — Тебя пытали. Добавляет спустя несколько дней бесконечной мольбы:       — Джеймс думал, что ты не выживешь. Лили Поттер не уверена, что она смогла. Мир вокруг слишком напоминает Лимб.       Ей нужно лишь набраться смелости — потерять. Смириться с мыслью о том, что ничего не вечно, и церковные клятвы также могут разбиться о настоящую жизнь. Ей хочется верить в то, что Джеймса не обманешь. Что он понимает, копает глубже, видит самую суть — тщетно. Он по-прежнему рвется вперед, пока каждая клеточка ее тела молит: ос-та-но-вись. Забудь. Отпусти.       Лили отчаянно хочется открыть рот. Попросить Джеймса похоронить мысли о мести. Возмездии. Справедливости. Просто оставить все это в прошлом. Отречься от него, выжечь из памяти. Начать сначала, под новыми именами, подальше от Англии и всего Соединенного Королевства. Может, даже обменяться Обливейтами, чтобы наверняка. Найти профессии по душе, или вовсе сломать палочки.       Быть вдвоем.       Чистыми.       С целым миром на ладони, светлым будущим.       Может, и Сириус смог бы так же. Они стали бы счастливыми. Однажды. Смотря на гладкую поверхность воды, в чьей топи прячутся немигающие черные глаза Рудольфуса Лестрейнджа, Лили Поттер твердо знает: этому не бывать. Джеймс никогда не согласится. Джеймс никогда не сможет поверить в то, что она правда хочет чего-то подобного. Лили помнит, еще слишком ярко и в деталях, ту смелую девочку, что заслужила его любви. Только как теперь быть, когда от нее ничего не осталось? И дальше притворяться другим человеком?       Лили Эванс боролась за правду. Лили Поттер, с высеченным на ребрах тысяча девятьсот восемьдесят первым, готова отречься от самой себя и всех принципов, лишь бы не остаться одной. Она не справится. Не сможет найти даже намека на причину для дальнейшей жизни. Раньше Джеймс был ее проклятием. Ноткой остроты и противоречия в правильной жизни. Тем, кто вызывал особенные эмоции, непредвиденные, неожиданные, будил внутри нее самые темные и опасные стороны. Джеймс Поттер был ее катализатором.       Сейчас же Джеймс Поттер стал ее воздухом, без которого невозможно жить.       И это стоило того, чтобы соврать.       На утесе перед Нурменгардом шквалистый ветер из года в год пытается вырвать с корнем треклятую иву, умостившуюся на его склоне, — незваную, принесенную ветром сотни лет назад. Джеймс и Сириус убрали палочки; в их руках совершенно обычный маггловский инвентарь. Земля слишком сухая, поддается с трудом наточенному полотнищу наточенных лопат.       Альбус и Геллерт не произносят ни слова.       Где-то за прикрытыми веками Лили Поттер видит лишь насмешку в глазах Лестрейнджа. Шевеление пальцев. Игривый взмах штанинами детских ползунков. Ей отчаянно хочется закричать.       Хоронить, в общем-то, даже нечего.       Альбус говорит первым — стандарты Хогвартса преследуют их спустя годы, давая иллюзию хоть какой-нибудь, пусть и ложной, но стабильности; нечто привычное из безвозвратно утерянной жизни, от того крайне неуместное. Джеймс упорно смотрит в землю. Только желваки перекатываются на напряженном лице, выдавая его раздражение, если не праведный гнев. Геллерт молчит и наблюдает в стороне (на его имени слишком много черных пятен, чтобы решиться заговорить, слишком много злого негодования от Джеймса), вместо него шуршащими листьями качает ветвями плакучая ива, между корнями которой зияет могила того, от кого ничего не осталось. Сириус Блэк, откинув отросшую челку, откашливается, возвращая осевший голос.       — Нам будет тебя не хватать, Гарри. Все должно было быть не так.       Лили Поттер не плачет. Внутри нее лишь бескрайняя пустота, в которой разливаются чернила пристального взгляда Рудольфуса Лестрейнджа.       Джеймс молчит. Через отчаянное сопротивление поднимает взгляд на Лили, понимая, что он не заслуживает прощения.       Волны бьются о скалы.       Гарри больше нет, и это реальность.       Лили отчаянно пытается подобрать слова, но все они не имеют никакого значения. Даже через подаренную амнезию. Даже через защитное оцепенение шока после пережитого. Что вообще можно сказать, когда ты хоронишь своего ребенка? Первенца. Того, чье тело забрали на потеху темным волшебникам, а ты был не в силах помешать даже этому.       Мне жаль.       Прости.       Я не знаю, как жить дальше.       Без тебя нет нас.       Гарри.       Все, что у нее от него было, — вещи, оставленные в Гордриковой Впадине, да пара носочков, купленных накануне утром. Это Лили помнит: солнечный конец октября, прогулка за свежими овощами. Молодая волшебница, продающая безделушки. Новенькие детские носочки. Нежно-голубые, украшенные вышитыми вручную золотыми снитчами. Лили купила их, даже не задумавшись. Спрятала в карман, да так и забыла. А потом пришли они, и Гарри не стало.       Она молчит, вытаскивая из нагрудного кармана пару детских носков. Смотрит на них, но не видит собственных рук. Все туманное. Ничтожное. Несуществующее.       Нежно-голубое падает на серую сухую землю, вышитое золото отражает закатывающееся солнце.       Лили Поттер не произносит не слова.       Гарри больше нет.       И их с Джеймсом тоже.