Песня на салфетке

«Я придумаю слова, запишу их… Запишу их на салфетке»

Сеульскую весну Хёнджин называет сладкой, потому что очень уж напоминает ему вкус глясе с шоколадным мороженым, который, к слову, делают невообразимо вкусным в кофейне, куда он обычно заглядывает после пар. Об этом месте он узнал совсем недавно, после того, как кто-то из одногруппников в общем чате обмолвился о классном песочном печенье оттуда. А после первого посещения этого уютного местечка десять раз пожалел, что не ходил туда раньше, ещё в школьные времена. И дело не только во вкусных десертах и кофе, и даже не в музыке, которая, несмотря на его тонкий вкус, ему нравится. По большому счёту он туда и ходит-то не ради простого перекуса. — Глясе с шоколадным мороженым и карамельный тарт готовы! — кричат из-за стойки, и Хёнджин, откладывая в сторону свой блокнот, поднимается с места. Он занял один из столиков, что ближе к панорамному окну, через которое открывается вид на распустившуюся королевскую вишню – выглядит невероятно. Оказавшись возле стойки, Хёнджин первым делом смотрит на бариста, хмурого парня с шоколадными волосами и висящим на шее кулоном в виде кошачьей мордочки – это первое, что бросилось ему в глаза однажды. Его зовут Ли Минхо – так написано на золотом бейдже; он очень красивый и обладает притягательным голосом – так думает Хёнджин. — Спасибо. — Хорошего дня, — Минхо говорит эту фразу всем и каждому, но Хёнджину кажется, что только ему – с некоторой сдержанностью и кривой улыбкой. Влюбиться в Минхо было несложно, а вот познакомиться с ним – непосильная задача по сей день. На первый взгляд это не кажется чем-то невыполнимым: нужно просто спросить его имя, назвать своё, оставить номер и ждать. Если Минхо напишет – у Хёнджина есть все шансы на хотя бы свидание, если не напишет… Хёнджин постарается не расстраиваться. Найдёт новую кофейню, со временем забудет о бариста с кошачьей улыбкой на одну сторону и будет жить дальше, как в школьные времена: без заведомо проигрышных влюблённостей. Но смелости сказать что-то, кроме заказа (кстати, каждый раз одинакового), не хватает. Даже сегодня, когда он был как никогда настроен на знакомство, язык так и не повернулся. Искоса поглядывая в сторону стойки, за которой Минхо принимает новый заказ, вероятно даже не зная о направленном на него взгляде, Хёнджин болтает большой шарик шоколадного мороженого в кофе и старается не думать о том, какой он неудачник. Завтра. Он обязательно сделает это завтра.

──────── • ✤ • ────────

Джисон лениво перебирает струны, напевая что-то себе под нос, пока Хёнджин сосредоточенно смотрит в собственный блокнот, из которого минуту назад вырвал очередной листок с агрессивно перечёркнутыми словами лирики. Но написать песню не получается вовсе не из-за Хана, бренчащего под ухом, к нему он уже давно привык. Если бы дело было в нём – Хёнджин бы уже давно вытолкал его из своей квартиры. — Ты песню своему кафешному парню что ли пишешь? — Джисон даже не смотрит на Хёнджина, продолжая перебирать струны. — С чего ты взял? Джисон пожимает плечами. — Всё никак написать не можешь. Волнуешься. Он попадает в точку профессионально, а Хёнджин вместо ответа вновь выдёргивает лист и, скомкав его, бросает в сторону. Тот случайно прилетает на диван, где сидит Джисон, отвлекая музыканта; гитара тут же выскальзывает из рук, оставаясь лежать на пушистом покрывале, пока Хан разворачивает листок и с интересом изучает его содержимое. — Ты как мороженое… Оно мгновенно тает и я схожу с ума, — читает Джисон и неосознанно хмыкает. — Ты так любишь глясе… — Ой, заткнись. Джисон в ответ заливается смехом, убирая листок в сторону. Он двигается к Хёнджину ближе, забирает из его рук ставший до ужаса тупым карандаш и тянется к точилке. Джисон не главный по заточке карандашей, он просто знает, когда Хёнджину стоит сделать паузу, в отличие от самого Хёнджина. — Хорошие слова, — вновь подаёт голос Хан. — Я про лирику. Что тебе не нравится? — Он пошлёт меня, если я ему скажу что-то подобное. И так на меня смотрит, как на врага народа. — Разве он не на всех так смотрит? Мне казалось, что этот бариста в принципе не очень дружелюбный. Хёнджин лениво ведёт плечом: он не знает наверняка. Пару раз он видел, как Минхо улыбается искренне, без натянутости и с блеском в глазах. Но те улыбки не были обращены к клиентам или коллегам – он улыбался котятам, живущим в коробке рядом с кофейней, которых кормил и гладил. Это одна из причин, по которой Хёнджин боится сделать первый шаг к их знакомству: Минхо с людьми холодный до чёртиков. — Тогда вообще не посвящай ему песню, — выдаёт Джисон и, дунув на заточенный грифель карандаша, возвращает тот Хёнджину. — Ты никогда не будешь знать наверняка, из-за каких слов он тебя пошлёт, а из-за каких – позовёт на свидание. Поэтому лучше не рисковать, если не готов к этим рискам. Хёнджин хмурится, стреляя в друга каким-то критикующим взглядом. В смысле не посвящать ему песню? У Джисона, вероятно, внезапная амнезия, из-за которой он забыл последний месяц – Хёнджин ведь бесперебойно трещал о милом бариста. Иначе его предложение не объяснить. — Я не могу не посвятить ему песню, — напоминает. — Все мои мысли о нём, и вдохновение будто включается лишь в тот момент, когда я его вижу. Не знаю… — Хёнджин тяжело вздыхает и грубо проводит ладонями по лицу. — Как у тебя получается так легко писать музыку и тексты? — Я включаю свои чувства и отключаю всё остальное, — легко отвечает Хан. — Когда начинаешь думать о том, понравится твоё создание кому-то или нет, всё обычно идёт наперекосяк. А ты пиши, как чувствуешь. Играй, как чувствуешь… Из меня так себе советчик, но ты должен понять, что я говорю. Хёнджину не приходится глубоко задумываться над словами Джисона: обычно суть его реплик лежит прямо на поверхности. Да и вообще, раздумья это злейший его враг. Если он начинает думать, то пиши пропало, ведь анализ в его мозгах будет протекать вечность и обязательно ни к чему хорошему не приведёт. — Если твоё вдохновение включается при виде Минхо, то почему ты сейчас здесь, а не в кофейне? Вопрос хороший, правильный. Хёнджин вместо ответа срывается к выходу из квартиры. *** Аромат свежесваренного кофе забивается в ноздри с первым Хёнджиновым вдохом и кутает в нечто тёплое, по ощущениям напоминающее мягкий плед. Эта кофейня и вправду очень уютная. Если Хёнджину всё-таки придётся из-за своего позора покинуть это местечко и больше никогда сюда не возвращаться, он действительно многое потеряет. Ведь не везде найти такую атмосферу. Проходя к стойке, чтобы сделать свой заказ «Как всегда», сердце ухает вниз, в самые пятки, и огорчение тяжестью садится на оба плеча, потому что Минхо нет на рабочем месте. Девушка бариста, которую Хёнджин привык часто видеть в смене с Ли, приветливо улыбается и очень вежливо принимает у него заказ, хотя он уже совсем не уверен, что готов здесь остаться. Неужели он ошибся с подсчётом смен? Хёнджин дожидается своего заказа прямо у стойки и направляется к своему привычному месту, не сразу замечая сидящего за соседним столиком парня, очень похожего на Минхо. Его голова опущена, из-за чего шоколадные волосы, спадающие на лоб, закрывают Хёнджину обзор – парень что-то увлечённо читает. Излюбленные и, кажется, давно выученные черты лица бариста позволяют себя увидеть, когда тот берёт серую кружку с вьющимся над ним паром и подносит к губам, чтобы отпить горячий напиток. Хёнджин падает на стул безмолвно, не сводя с Минхо глаз. Он никогда не видел его не за работой, расслабленным, в рубашке цвета хаки, а не в рабочей поло; признаться честно, картинка, что перед ним сейчас, завораживает, требует любоваться. Хёнджин так и делает, а когда Минхо поднимает на него взгляд, замирая на пару секунд, он и вовсе перестаёт дышать. «До чего красивый», – заторможено цедит внутренний голос, Хёнджин не может с ним не согласиться. Минхо привлекателен в любом образе и в любом настроении. Он до безумия магнетический, когда хмурится в разговорах с коллегами – его сведённые к переносице брови так сильно будоражат кровь. Стальной холод ему к лицу, он им плавит похлеще раскалённого ножа. Но вместе с тем, когда он улыбается, мягко, искренне, Хёнджину кажется, что весь мир вмиг замирает, останавливая стрелки на часах. Его послевкусие так сладко… В такие моменты он готов подарить парню Млечный Путь. Слова рождаются в голове поочерёдно, складываясь в предложения без усилий. Хёнджин суматошно хлопает себя по карманам, находит старую ручку, но понимает, что забыл дома свой блокнот. Он так торопился, что не взял с собой самое главное. Паника накрывает с головой, ведь он уверен, что по приходе домой забудет всё, что крутится в его мыслях сейчас. Удача в принципе редко преследует его, но не может же судьба быть так жестока к нему! Бегая растерянным взглядом по поверхности стола и цепляясь за подставку с салфетками, Хёнджин понимает, что других вариантов нет – он хватает сразу несколько штук, принимаясь аккуратно записывать родившиеся строчки. Хёнджин отпил от своего глясе лишь пару глотков, а к тарту и вовсе не прикоснулся. Зато текст его песни готов, несмотря на то, что он теперь понятия не имеет, что с ней делать. «Дарить ему!» – кричит внутренний голос, но Хёнджин пытается его остепенить, напоминая о страхе, холодящем кожу. Да и как он сможет преподнести ему такой подарок? Они ведь даже не говорили ни разу, чтобы просто так, без заказа… Хёнджин смотрит на исписанные салфетки, поднимает осторожный взгляд на Минхо, что, отложив книгу в сторону, теперь на что-то задумчиво смотрит в своём телефоне. «Была не была», – шепчет себе под нос Хёнджин и, стараясь как можно аккуратнее, отрывает от салфетки кусок с несколькими строчками. Чиркая цифры своего номера внизу, он ставит подпись. Направляясь к выходу из кофейни, Хёнджин задевает столик Минхо, оставляя рядом с его кружкой клочок салфетки. Он даже не ждёт реакции, скрываясь практически сразу. Но чувствует, что Минхо не оставит этот жест без внимания. «Ты так холоден, но когда улыбаешься, похож на растаявшее мороженое». *** Из Хёнджина гитарист не такой классный, как из Джисона, однако он вполне способен подобрать нужную своей песне мелодию. Он перебирает струны, внимательно вслушиваясь в музыку, что издаёт инструмент, и часто отрывается от игры, чтобы сделать пометку в блокноте. — A la la… — напевает Хёнджин, — нет, не то. Он устало вздыхает, убирая гитару в сторону, и хватается за блокнот. Конец второго куплета должен звучать чётче и чуть тише, думает Хёнджин и, стараясь попасть в собственную мелодию, зачитывает строчки. Получается неплохо, но ему хочется ещё лучше. Минхо должен влюбиться в эту песню. Хотя бы в неё. Кропотливую работу тормозит звук пришедшего на телефон уведомления, и Хёнджин, откладывая карандаш в сторону, тянется к телефону. Это, должно быть, Джисон, ведь он как раз обещал написать. Однако сообщение получено от неизвестного номера – Хёнджин хмурится, читая: «И часто ты общаешься с людьми через салфетки, Хёнджин?» Долго гадать не приходится, а вот краснеть, улыбаясь до сведённых скул, Хёнджин, наверное, будет до конца дня. Он не был уверен в том, что Минхо ему напишет, но он очень на это надеялся, скрывать бессмысленно. «Это был мой первый опыт», – отправляет в ответ и, не веря в реальность происходящего, блокирует телефон, поднеся тот к губам. Минхо: «Неплохо. И, кстати, слова тоже неплохие. Ты пишешь книги?»

«Песни. Тебе правда понравилось?»

«Да. Не помню, чтобы когда-то получал подобное»

«Да уж, не каждый решится оставить послание на салфетке :)»

«Впрочем, я не столько о салфетке, сколько о самом послании» Хёнджин краснеет пуще прежнего, не в силах что-то написать в ответ. Он всё ещё не верит в происходящее, несмотря на то, что между сообщениями больно щипал себя за руки (теперь точно останутся синяки). Но поверить нужно, ведь вот он, Минхо, бариста, по которому так долго страдает Хёнджин, пишет ему сейчас и точно не прячет в своих словах насмешки. Ему в самом деле нравится оставленная Хёнджином строчка, хотя тот так сильно боялся с помощью неё оказаться в его глазах дурачком. Упустить эту удачу – по-другому не назвать – будет чем-то безумно глупым, нелепым. Поэтому Хёнджин вновь снимает телефон с блокировки и наконец пишет ответ.

«У меня есть ещё кое-что. Ты будешь завтра в кофейне?»

Ответ приходит незамедлительно: «Да»

«Я приду!»

«Что ж, тогда до встречи, Хёнджин» Диалог сворачивается в отличие от глупой улыбки, что никак не может отпустить Хёнджиновы губы. Хван раскручивается на рабочем кресле, надеясь так остудить пылающие алым румянцем щёки, и подносит телефон к уху, слушая длинные гудки. — Как раз думал тебе позвонить, — встречает Джисон на том конце. — Джисон, — улыбку даже голосом не скрыть: та слишком яркая. — Что ты делаешь завтра после пар? — Ничего, а что? — Подыграешь мне? Я собираюсь подарить Минхо песню.

──────── • ✤ • ────────

Хёнджин волновался всё утро, причём с самого пробуждения (хотя и сон был тревожным), и продолжает волноваться, когда, резко выдохнув, нажимает на дверную ручку и открывает себе дорогу в помещение кофейни. Перед ним стоит не такая сложная задача: он всего-то должен исполнить собственную песню перед человеком, которому она посвящена. Он знает, что для того, чтобы всё точно получилось, ему стоит быть чуть увереннее, но внутренняя дрожь никак не останавливается, а ладони не перестают потеть. И ситуация только усугубляется, когда Хёнджин, подошедший к стойке, встречается взглядом с Минхо. — Добрый день! Готовы сделать заказ? — заученные фразы, сказанные достаточно ровно, долетают до Хёнджина не сразу. Он, вдруг засмотревшись на бариста, будто заново в него влюбляется, напрочь лишаясь способности слышать. — Может быть, как и всегда? Хёнджин. — Да, — прочистив горло и слабо улыбнувшись, — было бы здорово. Спасибо! То, что Минхо запомнил его имя, Хёнджина приятно удивляет; разливает что-то густое и тёплое в груди и заставляет, поджав губы, уйти от стойки к своему излюбленному столику как можно скорее, чтобы спрятать пунцовые щёки от чужого взгляда. Тянущиеся минуты совсем не волнуют, Хёнджин за ними даже не следит, увлечённо наблюдая за работой бариста. Тот принимает заказы, ходит за стойкой туда-сюда, делая кофе и доставая десерты с витрины – ничего необычного, но сегодня это вызывает у Хёнджина какие-то совсем новые эмоции. Все противоречивые чувства смешались во что-то единое, не до конца известное, но приятное, теперь щекоча изнутри, где-то под грудиной. Он уверен, что это из-за предвкушения приближающегося представления собственной песни. Хёнджин напрочь забыл о карамельном тарте, что стоит перед его носом, лишь попивает глясе, пялясь на Минхо из-под кромки большой кружки. А когда взгляд вдруг сталкивается с чужим, таким далёким, но до жути пронзительным, резко вспоминает о своём десерте, опуская голову. Это было неожиданно. А ещё очень неловко. Теперь Минхо точно будет думать, что Хёнджин всё это время пялился на него безотрывно. И то, что это действительно так, вгоняет в краску. — Ты бы хоть не краснел, как рак, — внезапно раздаётся над ухом, отчего Хёнджин дёргается и тут же недовольно цокает, следя за тем, как Джисон садится на соседний стул. — Всё-таки он на тебя смотрит. Я же правильно понял, о ком ты вечно болтаешь? — Хан смотрит на Минхо без стеснений, щурится из-за своего плохого зрения, дабы лучше разглядеть. У Хёнджина от такого откровенного любопытства брови на лоб лезут. — Во-о-он тот шатен, который сейчас… — Да прекрати на него так пялиться! — шёпотом возмущается Хёнджин, дёргая друга за плечо, чтобы тот посмотрел на него. — Он ведь смотрит, сам сказал! — Так на тебя же, — легко бросает Джисон, наверняка даже не думая о том, что так смущает Хвана ещё больше. — О! Ты тарт заказал. Почему не ешь? Можно я съем? Хёнджин молча кивает. Ему сейчас вообще нет никакого дела до этого тарта. По правде говоря, он даже не хотел его заказывать: с самого утра кусок в горло не лезет. Но Минхо было невозможно отказать, несмотря на то, что он, в общем-то, и не настаивал – так, просто предложил, потому что Хёнджин молчал и только хлопал глазами. — Не передумал? — спрашивает Джисон, отправляя небольшой кусок десерта в рот, а Хёнджин не сразу понимает, о чём его друг вообще говорит, потому, переведя на него взгляд, хмурится. — Песню петь, — объясняет, заставляя Хёнджина вздохнуть. — Не передумал, но мне страшно. Вдруг ему не понравится, или я как-то опозорюсь, пока буду петь… Голос дрогнет например. — Не будешь волноваться и думать об этом – голос не дрогнет. Хёнджин с грустью усмехается: — У тебя всегда всё так просто. — Потому что нечего тут усложнять, Хёнджин-а. Тарт, кстати, очень вкусный. Зря ты не съел его. Хёнджин и сам понимает, что усложнять ситуацию незачем; прекрасно знает, что чем больше он волнуется, тем хуже делает самому себе. Однако всего этого почему-то недостаточно для того, чтобы расслабиться и со спокойной душой исполнить песню. Вместо этого атака непрошеных мыслей становится только агрессивнее, Хёнджин отчаянно пытается от них отбиться. Помощь Джисона в этом деле велика, особенно когда он отодвигает от себя тарелку с недоеденным тартом и резко хватает Хёнджина за руку. — Куда?.. — Песню твою показывать, — не отпуская Хёнджиновой ладони, Джисон освобождает гитару от плотного чехла. — Мы же сюда за этим пришли. — Я забыл весь текст, — вдруг говорит Хёнджин и пугается собственных слов. Но Джисон, цокнув, закатывает глаза и продолжает тянуть друга за собой. — Тебе кажется. И вправду – кажется. Хёнджин и не знал, что умеет так волноваться. Даже во время вступительных экзаменов он не испытывал такого стресса; потели ладони – помнит отчётливо, но сейчас и без потных ладошек уровень его напряжённости велик. Тем не менее Джисон прав: они пришли сюда за этим. Поэтому под озадаченные взгляды посетителей кофейни и её работников вытаскивают два стула ближе к стойке, чтобы сесть и, кивнув друг другу, положить начало в исполнении задуманного. В помещении воцаряется хрустальная тишина, после того как пальцы Джисона скользят по струнам вниз, издавая первые звуки. Хёнджин перестаёт дышать. Он, сцепив пальцы в замок где-то между разведённых коленей, смотрит вниз, боясь поднять взгляд, ведь может случайно пересечься им с Минхо. Взять себя в руки просто необходимо, иначе ни черта не выйдет, Хёнджин только больше опозорится: его неуверенность будет ужасно контрастировать с достаточно уверенными заявлениями в тексте собственной песни. Вместе с мелодичным свистом, что скользит между губ, Хёнджин наконец поднимает голову, устремляя взгляд в пустоту. Боковым зрением видит, что на него смотрят. И чёрт с ними, с посетителями кофейни, сотрудниками – Минхо смотрит, и это сейчас ужас как волнует. Хёнджин начинает петь, но продолжает избегать чужого взгляда, натыкаясь собственным на лица посторонних людей. Эмоции тех поменялись кардинально: с замешательства на искренний интерес и даже восхищение. На самом деле для посетителей кофейни и его сотрудников такой «концерт» – не что-то новое. Ребята с его факультета частенько поют здесь и играют ради репетиции или просто так. Наверняка, многие из присутствующих думают о Хёнджине и Джисоне так же, мол, устроили здесь представление от нечего делать. Но, опять-таки, чёрт с ними, с посетителями кофейни, сотрудниками – Минхо, вот чьи мысли Хёнджину важны. — У тебя такое сладкое послевкусие, о котором даже не подозреваешь. Хёнджин прикрывает глаза, надеясь, что хотя бы так его волнение уйдёт на задний план, забрав с собой и дрожь, что бьёт по его голосу. Надежда умирает последней. Но так нельзя. Когда человек посвящает песню другому человеку, он должен смотреть тому в глаза. Минхо уже, вероятно, и без его блестящих от страшно сильных переживаний глаз понял, что всё это представление устроено для него. Ведь Хёнджин не просто так спрашивал о том, будет ли он работать сегодня, и заверял в том, что у него есть кое-что ещё для него. И всё же он должен посмотреть на него, чтобы показать свои чувства, а не просто спеть о них. Еле как поборов свой страх, Хёнджин переводит взгляд именно на Минхо, когда произносит те самые строчки, некогда оставленные им на салфетке: — Ты так холоден, но когда улыбаешься, похож на растаявшее мороженое… Минхо смотрит на него в упор глазами, полными неприкрытого интереса. Его рот приоткрыт, а из-за уголка выглядывает кончик языка. Хёнджин от его вида теряется на секунду, забывая вступить в припев, из-за чего Джисон легонько пихает его в плечо головкой грифа. Смотреть на Минхо так же безотрывно, как это делает он, у Хёнджина не получается: у того взгляд будто обнажающий до самого костного мозга, глубокий. Хван уверен, что забудет о песне к чёртовой матери, случайно утонув в его зрачках. И всё же он изредка посматривает в его сторону, всеми силами борясь с обжигающей краской, растекающейся по его щекам. Безуспешно – та побеждает раз за разом. — Я просто буду немного смотреть, немного любить. Даже если не получится «немного», я сделаю так, чтобы ты не заметил. Заметил, буквально кричат чужие брови, что рывком устремились вверх. Заметил, уже тише повторяет мягкая смущённая улыбка, которую Минхо дарит пребывающему в шоке от такой реакции Хёнджину. Кажется, это мороженое только что растаяло для него. *** Джисон купается в овациях и благодарит публику за такую высокую оценку за двоих – за себя и за Хёнджина, который, соскочив со стула, теперь не знает куда себя деть. Он то ли должен сам подойти к Минхо, то ли дождаться, когда тот подойдёт к нему и попросит объяснить этот концерт. Понятно одно: им необходимо поговорить. Оттаскивая стул на место, откуда тот был взят, Хёнджин не замечает, как к нему подходят сзади. И чувствует чужое присутствие рядом только в тот момент, когда собирается развернуться и случайно наступает на чью-то ногу. В первой мысли всплывает Джисон, но тот обязательно начал бы кричать, делая из незначительной ситуации трагедию мирового масштаба. Зато вторая мысль оказывается верной, Хёнджин в этом убеждается, когда слышит: — Привет, — сказанное знакомым голосом, что уже какой месяц встречает его за стойкой в этой кофейне. Хёнджин неловко чешет затылок. — Прости, я наступил тебе на ногу, — но Минхо лишь отмахивается: — Всё в порядке. Молчание не заставляет себя долго ждать, но Хёнджин уверен, что его уже стоит прервать, потому что как-то это слишком неловко. Должен ли он теперь спросить Минхо о том, понравилась ему песня или нет? Минхо всё же соображает быстрее: — Хорошая песня. Мне понравилось, — он не улыбается, не светится от счастья и говорит этот комплимент с почти что нейтральным выражением лица, но Хёнджину достаточно искренности в его голосе. И глазах, смотрящих с безграничной теплотой. — Спасибо, я очень рад! — Ты бы… — Минхо хмурится, прочищая горло. Заметно тушуется, видимо, подбирая слова, и опускает голову, пряча взгляд, а Хёнджин только пугается. С таким видом, как у Минхо, сказать можно многое, в том числе и не совсем приятное. — Что? — Хёнджин хочет стукнуть себя по лбу за свою нетерпеливость, но не успевает сделать это даже мысленно, вновь сталкиваясь со взглядом Минхо, теперь уверенным, настроенным серьёзно. — Может, прогуляемся вечером? Вот-вот у Хёнджина отвалится челюсть, которую придётся позорно подбирать у всех на глазах, потому что он правда удивлён. Предложение Минхо желанное, но неожиданное настолько, что Хёнджин не знает, как ответить. Язык утратил свои функции, онемел к чёртовой матери. — Моя смена заканчивается в шесть, — тем временем продолжает Минхо, смотря на экран часов на своём запястье. — Мы могли бы встретиться после… — Я зайду за тобой! — перебивает, вновь не справившись со своей нетерпеливостью. Но Минхо по-доброму усмехается. — Хорошо. Тогда до вечера, Хёнджин. Помахав рукой, Хёнджин думает о том, что ещё никогда он не ждал вечера так сильно, как сейчас.

──────── • ✤ • ────────

Смена Минхо заканчивается ровно в шесть. За окном уже темнеет, а в некогда тёплый воздух вплетается прохладный ветер, придавая тому свежести. Это тот самый момент, за который Хёнджин любит весну. Теперь, конечно, он будет любить её куда сильнее, ведь по левую руку, что он сунул в карман серой кофты, шагает Минхо, совсем рядом. Они идут молча, наслаждаясь мелодией, созданной из хаотичных звуков улицы, но время от времени всё же посматривают друг на друга, будто в ожидании первого шага, хотя все первые шаги уже были сделаны. — Почему именно мороженое? — вдруг спрашивает Минхо, и Хёнджин, который всё это время ждал хоть каких-то слов от него, сейчас чувствует себя застигнутым врасплох. — Ну… — Хёнджин прокашливается. Как бы это сказать... — Ты холоден ко многим, кого я видел рядом с тобой в кофейне, но при этом, когда улыбаешься котам на улице… не знаю… Я подумал, что это выглядит так, будто лёд превращается в крем, а потом игра слов и… Как-то так. Хёнджин вновь кашляет в кулак – слова обожгли глотку, но почему-то жар прильнул ещё и к щекам. Немного неловко от признания, а тихий смех со стороны – совсем беззлобный – заставляет Хёнджина чувствовать себя ещё более неловким. — Вообще, я имел в виду мороженое в твоём кофе, — говорит Минхо с невероятной лёгкостью, пока Хёнджину будто молот на голову грохнулся. — Хотел узнать, почему именно глясе. Но твой ответ выдался даже более занимательным. Хёнджин даже не подумал о таком смысле чужого вопроса. Вернее, он уверен в том, что смысл точно не такой, каким его озвучил Минхо. Тот, вероятно, просто хотел вогнать его в краску в очередной раз. Смиловался бы: Хёнджин и без того красный, как варёный рак. — А я не люблю сладкое, — продолжает Минхо. — Поэтому не ем мороженое. Хёнджин уже хочет сказать о том, что обязательно даст попробовать десерт, который часто готовит ему мама, после которого Минхо точно полюбит сладкое, но оказывается заведомо перебитым: — Но то «мороженое» мне понравилось очень сильно, — Минхо почти что сразу хмыкает. — Ты мило смущаешься. Не посчитай меня каким-то ненормальным, но твоим щекам идёт этот румянец. — Я не смущаюсь! — выходит нетвёрдо, хотя Хёнджин изо всех сил старается звучать уверенно. — На улице просто холодно, — и прикладывает ладони к щекам: неужели так сильно горят? Минхо в ответ смеётся, тихо и вновь беззлобно. Радует, что он хотя бы не насмехается, а действительно считает Хёнджиновы пунцовые щёки милыми. Сам-то Хёнджин их ужас как ругает за чрезмерную чувствительность к подобным внезапным комплиментам от Минхо. Кстати, о комплиментах. — Я никогда не видел, чтобы ты искренне улыбался людям, — начинает Хёнджин. — А про смех я вообще молчу. Ты так добр по отношению к котам на улице, но холоден с людьми. Минхо мягко улыбается и смотрит на Хёнджина. — Как можно не быть добрым по отношению к котам, которых выбросил на улицу человек? — спрашивает, но вопрос риторический; а после кидает вдогонку ещё один: — И как можно не быть холодным к людям, когда они способны на подобное? — Не все люди способны на подобное. — Знаю, — Минхо согласно кивает головой, — но ничего с собой поделать не могу. Я и в универе не очень-то общительный. — Ты учишься? А на кого? — На ветеринара. Удивлён? Хёнджин смеётся. Это действительно неудивительно. — А ты на факультете искусств? — спрашивает Минхо, и Хёнджин отвечает кивком. — Удивлён? — передразнивает, заставляя Минхо, опустив голову, тихо засмеяться. С Минхо легко, хотя Хёнджин ещё утром не мог подумать о том, что сможет вести себя вот так расслабленно рядом с ним. Тревога и страх отошли даже не на второй план, а на тридцать второй, освободив место тёплому комфорту и удовлетворению. Рядом с Минхо хочется улыбаться и наслаждаться, наблюдая за тем, как его губы растягиваются в ответной улыбке; весна в этом году намного слаще предыдущих. Они гуляют по парку, успевая купить себе по стаканчику кофе в закрывающемся кофейном киоске. Минхо, получив свой горький американо, не забыл поморщиться на выбор Хёнджина – тот взял латте с карамельным сиропом, да ещё и сахара туда насыпал. — Давай махнёмся? — предлагает Хёнджин с игривым весельем в глазах, а Минхо почти что сразу соглашается, видимо, прекрасно понимая, что этому любителю сладкого хватит одного глотка, чтобы вернуть себе свой карамельный латте. В парке немноголюдно и тихо, а оттого Хёнджину их с Минхо прогулка кажется ещё более сокровенной. Особенно, когда они занимают свободную скамейку подальше от людских глаз. — Кстати, — начинает Минхо оживлённо, — хочу тебя разочаровать. В песне ты говорил: «Я сделаю так, чтобы ты не заметил». Так вот, кажется, я заметил. Хёнджину не приходится напрягать свой мозг, чтобы понять, о чём говорит Минхо: он прекрасно помнит текст своей песни, а потому сейчас теряется, не зная, как реагировать. — Это плохо? — неуверенно уточняет Хёнджин, мысленно пытаясь заставить горячую краску отлить от лица, на что Минхо сразу мотает головой в отрицание, а после убивает тихим: — Я рад, что заметил. Хёнджин, поджав губы, отворачивается, скрывая от Минхо своё довольное лицо. То светит так ярко, что вечернему парку больше не нужны фонари. — Вообще я… — снова подаёт голос Минхо и чешет затылок. Он не смотрит Хёнджину в глаза, когда тот поворачивается, и вновь выглядит смущённым, как тогда, в кофейне, где предлагал погулять после его работы. Но всё же, собравшись с силами (это у него выходит лучше, чем у Хёнджина), вздыхает и продолжает: — В кофейне я не могу отвести от тебя взгляда, пока ты не видишь. И машинально пялюсь на твой столик, даже если тебя нет, — уверенно признаётся, заставляя Хёнджина раскрыть рот от удивления, и тут же оговаривается: — Не подумай, что я маньяк! Уже второй раз за этот вечер говорю странные вещи, я знаю… — Ничего, — Хёнджин шмыгает носом. — Наверное, я тоже странный. — Почему? — Потому что хожу в ту кофейню, только чтобы тебя увидеть. Они так и замирают, смотря друг на друга взглядами, полными изумления и растерянности. Осознать, что всё это происходит в реальности, а не во сне, не так-то просто. Ущипни сейчас кто-нибудь Хёнджина – всё равно не поможет. В процессе создания песни он боялся, что Минхо его пошлёт к чёрту; в кофейне, за несколько минут до исполнения той самой песни – что Минхо она не понравится, и сильно сомневался в необходимости воплощения своей рискованной идеи. А теперь, сидя с бариста на скамейке в тихом вечернем парке, он узнаёт, что взгляд того был прикован к нему каждый раз, когда он заходил за кофе. Да разве может такое происходить взаправду? Минхо первым отвлекается от их игры в гляделки, проигрывает только для того, чтобы достать свой телефон и показать его заднюю панель Хёнджину. Под прозрачным чехлом – то, что заставляет Хёнджина прекратить дышать и вконец потерять дар речи: оторванный от салфетки кусок с нацарапанной на нём строчкой из Хёнджиновой песни. Тот самый, который он оставил на столике перед Минхо вчера. Этот жест трогает до глубины души с таким же трепетом, каким Хёнджин касается чужого чехла, повторяя кончиками пальцев контур букв, немного неровных из-за текстуры салфетки. — Я так же, как и ты, не показывал своей заинтересованности в тебе, потому что боялся получить отказ. Да и не то чтобы я очень умею признаваться в каких-либо своих чувствах, сразу теряюсь. Впрочем, ты это и сам наверняка заметил, — Минхо хмыкает. Его растерянность заметна и сейчас, когда он, опустив взгляд вниз, нервно дёргает свои пальцы. — Все говорят о том, что я неприветливый, меня даже чуть не уволили за это. Обычно ведь у людей нет никакого желания подходить к человеку, у которого на лице отпечатан холод. Но твоя записка… Я был так удивлён тому, что парень, в котором я очень заинтересован, проявил ответный интерес и заметил во мне то, чего никто не замечает. А после песни я понял, что мне нужно перестать прятаться за стойкой и познакомиться с тобой уже нормально. Хёнджин внимает каждому чужому слову, не желая перебивать Минхо даже своим шумным дыханием. Смотрит, не отрываясь, потому что у того, сколько бы ни говорилось про неприветливость, холод, сейчас все эмоции на лице написаны. И одно только осознание, что так исключительно для него, для одного Хёнджина, разбивает на мелкие кусочки, тут же собирая воедино. — Спасибо, что сделал первый шаг, Хёнджин, — выдыхает Минхо, наконец выпуская пальцы из собственного же плена и поднимая глаза. — Сам я бы просто не решился. — И это ты мне говоришь, что не умеешь признаваться в своих чувствах? — единственное на что хватает Хёнджина после услышанного. Минхо смеётся. — Ты признался куда более красиво с помощью своей песни. — Честно говоря, я думал, что ты меня вместе с этой песней пошлёшь куда подальше. Минхо, откровенно засмотревшись на тихо смеющегося Хёнджина, мотает головой из стороны в сторону. Не сводя глаз, он нащупывает чужие ладони пальцами и осторожно берёт их в свои. Хёнджин тяжело сглатывает, чувствуя, как большие пальцы оглаживают кожу тыльной стороны его ладоней, нежными касаниями рассыпая нервные импульсы. — Ты спрашивал в песне, чего я хочу, — голос мягкий, словно пух. Хёнджин слабо кивает: он помнит; а Минхо зачем-то лезет во внутренний карман лёгкой куртки. — Закрой глаза. Хёнджин скептически выгибает бровь, но спустя секунду всё же прикрывает глаза, глубоко вздыхая. Не имея возможности видеть, он отчётливо слышит шуршание ткани чужой куртки, чувствует осторожные прикосновения к своим рукам. Хмурится, когда понимает, что его ладонь раскрывают, опуская на неё что-то невероятно лёгкое после. — Открывай, — звучит тихо, с явной улыбкой, и Хёнджин открывает глаза. На раскрытой ладони лежит белая салфетка из той кофейни, и о том, что её нужно перевернуть другой стороной Хёнджин догадывается не сразу. Однако, перевернув ту, видит короткую надпись: «Пойдём на свидание?», – и не сдерживает улыбки, расплываясь в той, словно в горячем молоке. Ответ очевиден: — Да. Сеульскую весну Хёнджин называет сладкой, потому что очень уж напоминает ему вкус глясе с шоколадным мороженым. А ещё нежной и тёплой, ведь у Минхо именно такая ладонь; Хёнджин её теперь будет долго держать в своей.