(не)зримые раны

Кавех вваливается в прихожую в такое время, в которое даже взрослым домой возвращаться уже неприлично, а потому блондин, загнанно дыша, и стараясь придушить готовые вырваться из груди рыдания, крадётся в туалет так тихо, как только может. Мельком в темноте на кухонном столе он замечает стакан с водой, мерцающий от попадающего из окна света фонаря, и, рядом, чашечку поменьше, от которой ещё тянет смесью трав от похмелья. Кавех душит в себе порыв истерически рассмеяться - мысленно сам себя корит, мол, разбужу соседушку, и он меня тоже... Кавех мысль не заканчивает - почти выблёвывает, вместе с тяжёлым мускусом, которым у него желудок залит до самой глотки. Что ж. Если Аль-Хайтам решил, что Кавех где-то надрался и приползёт домой на одном благословении Архонтов - отлично. Это означает, что сам секретарь сейчас спит в своих шумоподавляющих наушниках и, если блондин не начнёт голосить во все лёгкие, скорее всего, не проснется. Замечательно - Кавех не хотел бы давать соседу ещё один повод для жестоких шуток и комментариев. В том, что Аль-Хайтам всё поймёт, едва его увидит, сомневаться не приходилось - Кавех видел своё отражение в тёмном оконном проёме. Архитектора слегка потряхивает. Наверное, даже слепой бы понял. По запаху. Кавеха тошнит. На подгибающихся ногах архитектор минует лестницу на второй этаж и входит в туалет, совмещённый с ванной, - единственная перепланировка, на которую удалось уговорить упрямого домовладельца, - ме-е-едленно закрывает за собой дверь, чтобы не скрипнули давно не смазанные петли. И, только убедившись, что сделал всё возможное, чтобы приглушить звуки, отнимает ладонь ото рта, одновременно падая на колени перед унитазом. Время смазывается в какую-то непонятную субстанцию, как и воздух, горячим одеялом ложащийся на трясущуюся фигуру архитектора. У Кавеха и правда зуб на зуб не попадает - только растрёпанные, с остатками невидимок, волосы на язык, от чего мутит ещё сильнее, хотя куда уж? Кавех и так, кажется, уже выплюнул желудок и, наверное, какую-нибудь печень впридачу - всё равно внутри всё скручивает в адски болезненную мясорубку, органом больше, органом меньше, он уже и не заметит. Перед глазами плывёт, и парень не сразу понимает, что это слезы, а не очередное головокружение. За судорожным вдохом следует унизительный скулёж. Но нет ничего более унизительного, чем боль, простреливающая поясницу и позвоночник до самой шеи при каждом движении. Кавех скулит ещё раз. Жалобно. Протяжно. На белоснежный обод падают тяжёлые, горькие слёзы и капелька крови из прокушенной губы. Он даже не хочет думать, как сейчас, должно быть, омерзительно выглядит, но, из чувства противоречия, наверное, поднимает взгляд на зеркало в полный рост, висящее рядом с раковиной. Растрёпанные волосы, напоминающие теперь солому, в которой, не иначе, решила свить гнездо не самая опрятная, далеко не райская, птица. Рассеянный взгляд потухших глаз, свежие солёные дорожки на щеках, расцветающий на скуле фиолетово-желтыми оттенками синяк от тяжёлой пощёчины. Прикушенная губа опять кровоточит. Про одежду и говорить не приходится: раньше любимая, рубашка висит на теле изорванной пыльной половой тряпкой, через дыры в которой видны расцветающие на теле следы его, Кавеха, слабости. Неспособности себя защитить. Они расцветают компактным ударом кулака в солнечном сплетении. Приторно-кокетливо подмигивают рассыпавшимися по плечам и груди укусами и темнеющими пятнышками засосов. Бёдер под плотно облегающей тканью брюк не видно, но Кавех знает, что и на них живого места не найти, свободного от следов чужих зубов. На кистях тоже темнеют следы - от чужих ладоней. Хватка была практически железная. В глазах темнеет, и Кавеха опять выворачивает наизнанку, благо, дрожащие руки не выпускали обод унитаза - не промахнёшься даже в полубреду. Кавех уверенно может сказать, как выглядит. Омерзительно. Поэтому, когда незапертая дверь с тихим скрипом открывается, он замирает дрожащей условно-человеческой массой. Костяшки белеют от силы хватки, практически сравнявшись цветом с нагревшимся фаянсом. - Неужели, так надрался, что даже до завтра не до...терпел... - колкое замечание, произносимое знакомым до последней нотки голосом, становится всё тише, пока, на последнем слове Хайтам не переходит на шёпот. Даже немного заикается, что для него вот совсем нехарактерно. Архитектор запоздало вздрагивает: надо было сразу повернуться лицом. Можно было бы соврать, что подрался в баре: рубашка закрыла бы часть отметин на плечах. Вырез на спине не оставляет никакого простора для фантазии: спина у Кавеха изодрана о жёсткий деревянный пол и ледяную каменную стену. По ощущениям - в мясо. Которое местами ещё и надкусили. Кавех не удостаивает секретаря Академии ответом - его снова выворачивает, на этот раз горчащей на языке желчью. - Кавех? Блондину страшно оборачиваться. Словно, если он этого не сделает, так некстати проснувшийся сосед ничего не поймёт. Но, судя по интонации, с которой тот произнёс его имя - если не уже понял, то где-то рядом с истиной. - Кавех, что произошло? - звучит уже более требовательно, даже, если бы это сказал не Аль-Хайтам, можно было бы сказать - взволнованно. На краю зрения появляется серая макушка, а на плечи ложатся тяжёлые крепкие ладони. (Кавех почти ожидает, что вот сейчас со спины на талию лягут ещё две маслянистые ладони и...) Архитектор вздрагивает, - мелькает паническая мысль оттолкнуть! - но по итогу Кавех обмякает в чужих - Хайтама! - руках, позволяя развернуть свой корпус. О чём сразу же жалеет - поясницу простреливает вспышкой боли, которая оставляет противное тянущее чувство вдоль позвоночника. Кавех всхлипывает, но даже не напрягается, когда руки обхватывают чуть больше, сжимают чуть сильнее. Только смотрит устало мутными глазами без единого отсвета, словно в Бездне побывавшие. Бирюзовые глаза напротив смотрят из-под нахмуренных бровей, сверкая скрытым на дне огненного зрачка беспокойством. Аль-Хайтам от эмпатии далёк, как Тейват от Селестии, но он всё-таки не тупой: смотрит, видит, анализирует. Мерзкий пазл произошедшего складывается быстро, но совершенно не хочет укладываться в растрёпанной голове со съехавшими наушниками. Хайтам был профессионалом в том, что касалось того, как бы сделать своему соседу побольнее: когда бросить взгляд или насмешку, что сказать и как повернуться (чаще всего спиной). Но даже так ему никогда не приходило в голову ударить. Чтобы со всей дурной силы - уж в этом Кавех ему не раз проигрывал. Но разве со всеми остальными у этого солнечного дурака были не нормальные отношения? У кого только поднялось... Хайтам осознанным усилием заставляет себя разжать пальцы, чтобы не оставить на истерзанных плечах новых синяков. И чтобы не напугать соседа ещё больше. Хотя тому уже, кажется, было достаточно. Настолько достаточно, что он не реагировал ни на что, включая собственное имя. (Отвесить пару лёгких пощёчин у Хайтама рука не поднялась.) Перед секретарём сидела залитая слезами, кровью, по́том и другими жидкостями - Хайтам скривился от одной мысли, а каково блондину? - безжизненная кукла, растормошить которую не представлялось возможным. Но Хайтам же профессионал. - Тебе нужно вымыться, - голос твёрдый, как обычно, и взгляд глаза в глаза. Начни секретарь его разглядывать, Кавех ещё, чего доброго, качнётся из апатии в безобразную истерику. (Не то чтобы Хайтам ему это не позволил бы и не потерпел. Но дурачок ведь напридумывает себе, что его домовладельцу, упаси Архонт, понравилось то, что он видит, и напугается до очередного нервного срыва. А это лишнее.) - Кави? Я считаю до десяти. Если ты мне не отвечаешь, мыть тебя буду я. Собственноручно. Везде. Кавех вздрагивает, дрожь расходится по телу, как волны по воде, всё уменьшаясь, пока совсем не стихнет. На секунду он как будто напрягается в руках, словно вот-вот оттолкнёт, но уже через секунду от этой напряжённости нет и следа. - Хорошо, - шепчет блондин, и Хайтам только сейчас замечает искусанные губы, покрытые сухой корочкой сукровицы, - Хорошо... Делай... Что хочешь... Кавех упрямо отводит испуганный взгляд, кажется, сам не уверенный, что только что сказал и зачем, но Хайтам его за язык не тянул, а разрешение, тем не менее, получено. Из ниоткуда выскальзывает Дендро-лиана, затыкающая слив в ванной, и поднимающая ручку крана - температуру Хайтам отрегулирует чуть позже. Ох, не для этого Властительница даровала ему Глаз Бога, ох, не для этого. Но она его поймёт. Он надеется. Кавех абсолютно поко́рен и почти страшно тих всё то время, что Хайтам тратит на избавление архитектора от одежды: рубашка кое-где прилипла к прокушенной до крови коже, и ткань приходится смачивать, чтобы она отошла безболезненно. Блондин "подаёт голос" лишь один раз, когда Хайтам сдёргивает с него штаны. Кавех вздрагивает крупной дрожью, напрягаясь всем телом, зажимается, плаксиво всхлипывает, а секретарь так некстати замечает тяжёлую белёсую каплю, сбегающую по внутренней стороне искусанного бедра, с наливающимися синью отпечатками минимум двух пар ладоней - подтверждение худших его подозрений, но не позволяет себе сосредоточиться на этом, вновь поднимаясь на уровень глаз соседа. - Я помогу залезть в воду. Держись за плечи, - бросает наигранно безразлично, хотя в груди сердце разрывается от боли и ярости: плакал Кавех один раз на его памяти - когда Дори провернула ту аферу с Алькасар-сарай, оставив архитектора без единой моры в кармане. И то, тогда сложно было сказать, действительно ли он плакал: на улице хлестал дождь, скрывающий лишние солёные капли. Архитектор мог ныть, печально вздыхать, часами глядя в точку пересечения трёх плоскостей на потолке, злиться до разбитых чашек, запас которых Аль-Хайтам пополнял приличия ради. Исключительно. Этот дурак мог улыбаться так, что и солнце меркло в сравнении с его ослепительной улыбкой - вознеси на Селестию, и он бы осветил весь Тейват. Аль-Хайтам, глядя, как искусанные дрожащие плечи скрываются под водой, которая ничего не прячет ввиду своей прозрачности, остро ощущает, что сейчас ему очень не хватает Тигнари поблизости. У валука шуна и травы-таблетки-настойки-припарки на все случаи жизни по карманам, и выражаемый эмоциональный диапазон ближе... к наличию, как таковому. Хайтам сочувствие и поддержку словами выказать не может. Лицом? Тем более. Его способ - действия: кружечка бодрящего чаю поздно вечером, если кое-кто засиделся над чертежами, бутылка вина на каждый удачно сданный проект, тёплая куртка ближе к зиме, которую один светловолосый идиот никогда сам себе не купит - она не укладывается в вымышленный "кредит" Кавеха, который тот отводит себе на месяц, исходя из зарплаты секретаря. Хайтам заметил закономерность в тратах архитектора всего два месяца назад, и ещё не успел решить, как к этому относи́ться. Изменять себе сейчас не имеет смысла. Поэтому сероволосый разворачивается, оставляя Кавеха наедине с собой, мысленно умоляя всех богов Селестии и Архонтов вместе взятых, чтобы идиот не надумал утопиться, и быстрым едва не срывающимся на бег шагом идёт на кухню за бинтами и обеззараживающим и заживляющим бальзамами. Секретарь чётко помнил, что Тигнари оставлял им свежие бутыльки меньше месяца назад. Когда Аль-Хайтам возвращается, держа в руках поднос с кучей бинтов, парой склянок и стаканом, Кавех лежит, облокотив голову на бортик, и слепо пялясь в какую-то случайную точку на потолке. Секретарь мысленно возносит короткую молитву Малой Властительнице Кусанали и выносит благодарность всем богам Тейвата разом, расставляя склянки на краю раковины. Четыре из пяти имеющихся флакончиков заживляющего секретарь просто выливает в ванну, предварительно самыми кончиками пальцев проверив температуру воды, которая, к счастью, не успела сильно остыть. Последний флакончик бальзама, самый свежий, Хайтам вскрывает и смачивает в нём найденный кусок марли, ради которого пришлось вломиться в кабинет архитектора, здесь же на первом этаже, но Хайтам всё равно считает это непростительным промедлением. - Кави? - тихо зовёт секретарь, стараясь оказаться в поле зрения блондина, - Можешь подняться? Нужно обработать царапины. Архитектор смотрит пустым взглядом, который едва ли можно назвать осознанным, но, когда Хайтам заканчивает говорить, с видимым усилием приподнимается. Хайтам успевает поймать поскользнувшегося блондина, у которого соскользнула с точки опоры дрожащая рука, и усаживает на бортик под плеск пролившейся на мраморный пол воды. - Прости... - шепчет Кавех, не отрывая взгляда от лужи, в которой начало намокать расстеленное на полу полотенце. Блондин мелко-мелко дрожит, но секретарь чувствует эту дрожь самыми кончиками пальцев, и она отзывается болезненной вибрацией в желудке. Возможно, Хайтаму не помешает снова попить настои Тигнари от его язвы желудка - жизнь до домашней готовки Кавеха - (Кавеха, врывающегося в его кабинет в Академии с матом и кульком домашней еды, которую ему каждый раз грозятся запихнуть в желудок через альтернативный проход, если он не поест сам) - его не баловала постоянным питанием. - Прости... - снова шепчет Кавех. - Не обр... Всё в порядке, - Хайтам старается звучать как можно менее агрессивно - стандартная модель поведения не подходит ситуации. Кавех выглядит, будто треснувший фарфор: любое грубое прикосновение, любое грубое слово - и он рассыпется на мелкие осколки, которые уж Хайтам то точно не соберёт. - «Ничего страшного не произошло» - хочет сказать Аль-Хайтам. - «Это ерунда» - хочет сказать Аль-Хайтам. - «Это не имеет значения» - хочет сказать Аль-Хайтам. Аль-Хайтам успевает перехватить и задушить эти фразы в зародыше, потому что... Произошло. Не ерунда. Имеет значение. - Всё в порядке. Ничего не в порядке. - Я потом уберу. Сначала - обработать твои царапины. Кавех сидит к Хайтаму спиной, так что теперь он может в полной мере оценить степень травмированности соседа: едва ли порваная рубашка что-то скрывала, но с ней спина выглядела немного лучше. Вся спина - одна огромная ссадина: кожа покраснела, кое-где из-за тёплой воды открылись небольшие кровоточащие трещинки. Плечи были осыпаны набирающими цвет засосами и укусами. С них Хайтам и начал, как только удостоверился, что вода в ванной достаточно горячая - Кавех всё ещё дрожал, и секретарь надеялся, что тёплая вода добавит хоть немного чувства хотя бы физического комфорта. Экзекуцию щиплющей обеззараживающей настойкой Кавех перенёс молча. Несколько раз, когда рука Хайтама опускалась, видимо, ниже "безопасного" уровня, Кавех разворачивался к нему с выражением паники на лице. Но всегда быстро успокаивался, когда видел серую макушку и странного зелёного оттенка глаза. Первый раз секретарь растерялся, когда Кавех развернулся, ища его глазами, а в следующий раз, едва почувствовав, что тело под ладонью с марлей напряглось, начал говорить какую-то отвлечённую чушь, и, кажется, это сработало. По крайней мере, успокаивался и расслаблялся, насколько это было возможно, Кави значительно быстрее. - Кави, прекрати вертеться, чтобы я мог закончить. У меня ощущение, что тебе опять через два дня проект сдавать, а у тебя снова нет вдохновения, и ты крутишься как тигр ришболанд в клетке в его поисках. Ты же знаешь, что это так не работает. А ещё ты прекрасно знаешь, что я не ударю тебя. Разве я хоть раз применял к тебе физическое насилие? - Ты меня связывал! - с ноткой возмущения в набравшем немного громкости голосе озвучивает архитектор, и это первая его связная осознанная фраза за весь этот сумасшедший вечер. Хайтаму определённо понадобится что-нибудь для укрепления нервов. И от язвы. - Ты был пьян и собирался сбежать в пустыню, - напоминает секретарь тем своим самым вежливым тоном, которым обычно поддерживает светскую беседу с незнакомцами, которых по каким-либо причинам нельзя проигнорировать или, на крайний случай, облить волной презрения. Сверху раздаётся возмущенный фырк, и обработку спины Хайтам заканчивает в полной тишине: оказывается, разговоры отвлекали и его от мыслей. - Кави. Можешь развернуться ко мне? - тихо зовёт секретарь, стоя на коленях на промокшем полотенце, которое сильно холодит суставы. Колени - меньшая из его проблем прямо сейчас: колени не болят, болят желудок - это всё поганый стресс, он сведёт его в могилу, честное слово - и, самую малость, сердце. Блондин медлит. - Хайтам... Я... - Кавех, посмотри на меня, - недослушивает секретарь и ждёт, пока не получает настороженный и уже почти осознанный взгляд, - Развернись ко мне лицом, давай. Хайтам просит, перехватывая своей ладонью дрожащую ладонь соседа, и мягко сжимает: не ограничивая, но обозначая давление. Заземляя. Спустя бесконечно долгую тишину, звучит тихий плеск воды: Кавех действительно разворачивается, опуская босые ступни на промокшее полотенце - вздрагивает от холода, старается отвести взгляд, но проигрывает сам себе и постоянно возвращается взглядом к лицу Хайтама. Зелёные глаза без насмешки или презрения терпеливо остаются зафиксированными на лице напротив, не бегая по обнажённому телу с брезгливостью, и в помине не размазывая маслянистый взгляд, подобный тому, какой Кавех запомнил, пока ещё мог соображать и сопротивляться. - Трое, - неожиданно огорошивает он их обоих, сам не до конца понимая, чего хочет добиться этим признанием, - Их было трое. Всё на что хватает Хайтама - широко распахнутые глаза, в которых мягкая зелень подчёркивается ободом из до этого момента тихо тлеющих углей. А затем - сжатые до зубовного скрежета челюсти. И глаза. Кавеху бы испугаться, когда эти глаза впервые за вечер загораются таким огнём, что никакое Пиро в сравнение не идёт - серо-зелёную радужку венчает явный ярко-оранжевый обод, притягивающий взгляд. На подрагивающие руки архитектора, покрытые мелкими и не очень ссадинами ложатся теплые широкие ладони секретаря, с едва ощутимыми мозолями, натёртыми долгим держанием пера. - Знаешь - кто? Хайтам выглядел не злым. Он выглядел, как человек, доведённый до крайней степени ярости, но умело её подавляющий. Он звучал разъярённо, а Кавех расслаблено стёк на колени рядом с ним, пряча лицо в чужих ключицах. В них же Кавех едва ощутимо кивает: он действительно узнал тех троих - выпускники Даршана Спантамад. Двое на год старше Кавеха, и один выпускался вместе с ним. Он как-то работал с ними над раскопками Руин в пустыне. Так и не запомнил их имён, но их лица ему теперь наверняка будут сниться в кошмарах. Глаз Бога Хайтама, свободно болтающийся на поясе мягких домашних штанов, агрессивно пульсирует яркой зеленью, а теплые ладони ложатся на расслабленные плечи, сильнее прижимая чужое тело к себе. Плечи ноют, а поясницу ломит - Кавех не хочет об этом думать, но вода в ванной чуть мутная, а из него самого всё ещё омерзительно течёт, но архитектор расслабленно прижимается к своему соседу. Кавеху наконец-то спокойно и легко, и он совсем не понимает, почему сразу не позвал соседа: Хайтам мог сколько угодно высмеивать его, особенно пока Кавех сгибается над унитазом в остром приступе похмелья, но именно Хайтам стоял у него над душой со стаканом воды, бережно придерживая распущенные волосы, чтобы не лезли в лицо и рот. Хайтам согревает его горячими руками, прижимающими к мягкой теплой ткани пижамной майки, бережно перебирает золотистые волосы - Кавех бы решил, что это неосознанное движение, если бы жёсткие, изрезанные бумагой пальцы не начали выпутывать из растрёпанных волос остатки заколок. - ...Холодно, - тихо жалуется архитектор, спустя некоторое время, когда последняя заколка звякает о холодный каменный пол. - Мне тоже, - шумно вздыхает секретарь, не выпуская своего соседа из объятий. - Пойдём... Чаю что ли выпьем? - тихо уточняет Кавех, совсем не уверенный, что хочет, чтобы Аль-Хайтам выпускал его сейчас (всегда) из объятий. Аль-Хайтам и не выпускает, наоборот, сжимает так крепко, что кости трещат, но Кавех не успевает испугаться этого секундного порыва, потому что секретарь сразу же ослабляет хватку до почти неощутимой. Шумно и как-то отчаянно выдыхает. - Ты... Нужно... ... Тебя нужно вымыть... Изнутри, - выдавливает из себя Хайтам то, из-за чего они всё ещё здесь сидят. Блондин в его руках дёргается - из более сильной хватки начал бы вырываться - раз, другой, из-за невольно пробегающей дрожи по сокращающимся мышцам, и затихает. Аль-Хайтам неуверенно проводит выше лопаток раскрытой ладонью: не касаясь даже, а только передавая мягкое, безопасное тепло. Рука остаётся как раз на той тонкой грани, когда Кавех ещё не напрягается ни из-за возможности этой руки угрожающе сжать загривок, заставляя подчиниться, ни из-за каких-то поползновений ниже, намекающих на нетерпение. Хайтам вообще был этим вечером терпелив с ним и даже ласков, насколько секретарю ласка вообще была свойственна как черта характера. Так что Кавех просто в очередной раз сдаётся этим рукам(, которые нередко согревали его своим теплом, пока их хозяин с тихим, усталым бормотанием заносил его, пьяного вдрызг или только от похмельного опорожнения, в спальню на втором этаже, укладывал в кровать и укрывал тяжёлым, мягким как облако, зимним одеялом - единственным в доме, под которым архитектор не мёрз, чтобы затем уйти на кухню и вернуться с чашкой тёплого - потому что Кавех не пьёт горячее, только горячительное - успокаивающего желудок чая). - Ты можешь...? - просит блондин шепотом куда-то в ключицы секретаря, зажмуривая только-только просохшие от слёз глаза, - Я не... Я... Не могу... - Конечно, - пробормотал пепельноволосый ему в висок, едва ощутимо касаясь кожи тёплыми, сухими губами, - Я бы и не оставил тебя с этим один на один. И ведь не оставляет: даже когда Кавех начинает хныкать и скулить, безостановочно дрожа, даже когда неосознанно или осознанно пытается оттолкнуть, даже когда он просит-скулит-умоляет прекратить, потому что ему больно, страшно и не надо, не надо, не надо, пожалуйста, пожалуйста, не надо, хватит, пожалуйста, отпусти, уйди, не надо. Даже когда у самого Хайтама руки дрожат от эмоционального напряжения. В спальню они оба вползают уже к утру, совершенно обессиленные морально и физически. Вернее, Хайтам вползает, занося Кавеха на руках, бережно прижимая к себе, делясь необходимым тому сейчас теплом - архитектор, с его чувствительностью к холоду, совсем продрог на мокром полотенце. У секретаря вся грудь и плечи в алеющих росчерках чужих содраных ещё раньше, о другую спину, ногтей и разбитая губа, но он не обращает на это ровно никакого внимания: Кавех подозрительно затих, пока Хайтам смазывал... <там> заживляющей мазью. Как бы секретарю хотелось, чтобы он просто заснул. Но это невозможно. Хайтам не уверен, что сам-то сейчас заснёт, особенно вдалеке - аж в соседней комнате - от Кави. Поэтому, уложив того, завёрнутого в халат секретаря, под одеяло (благодаря нему, Хайтам понимал, как Кавех одной рукой таскает двуручник - этого мехового монстра прямиком из Снежной он сам сдвигал с большим трудом), Аль-Хайтам переоделся у себя в комнате, заварил согревающего чаю с имбирём, который им заботливо собрал Тигнари, и вернулся в комнату архитектора. Кавех лежал без движения, но в едва забрезживших на горизонте лучах рассвета Хайтам отчётливо видел, как быстро вздымалась его грудная клетка под одеялом. Плохой знак. - Кави? - тихо зовёт секретарь,- Я чай принёс. Будешь? В ответ звучит тишина, но, когда Хайтам оставляет чашку на прикроватной тумбочке, к ней сразу же тянется дрожащая рука. Секретарь давит в себе порыв помочь, придержать чашку, и просто опускается на пол рядом с кроватью, опираясь на неё спиной. У него нет с собой даже книги, чтобы на что-то отвлечься или чем-то объяснить своё присутствие, но Хайтам и не хочет ничем прикрываться - лишь бы Кавех позволил ему остаться вот так, в непосредственной близости, чтобы убедиться, что он в безопасности прямо сейчас. - Ты так и будешь сидеть там до самого утра? - тихо спрашивает блондин спустя несколько бесконечно долгих минут, за которые Хайтам не сдвинулся ни на миллиметр. - Мне уйти? - Нет. ... Ляг рядом. - Кави, но...? - Хайтам, пожалуйста, просто ляг. И Хайтам ложится: на самый край кровати, лицом к архитектору, который не выдерживает. Сам притягивает, неловко выпутываясь из своего мехового кокона, утыкается лбом в ключицы, притискивается ближе, его начинает ощутимо трясти. Очередная домашняя футболка Хайтама промокает в полной тишине. Кавех засыпает, только когда жаркое сумерское солнце уже полностью поднялось над горизонтом и безжалостно прогревало воздух до невыносимых температур, но Хайтаму как-то плевать. В Академию он сегодня всё равно не пойдёт - разве что попробует поймать на улице кого-нибудь из Матр, чтобы передать Сайно записку с предупреждением и, возможно, предложением. Что-то подсказывало секретарю, что Генерал Махаматра, как и небезызвестный Лесной Страж, какими бы справедливыми, праведными и миролюбивыми ни были, не откажутся помочь ему спрятать три трупа где-нибудь подальше в лесу Авидья.

***

Кавех просыпается совершенно обессиленным ближе к сумеркам, но хотя бы не выглядит так паршиво, как ночью. В свете заходящего солнца его волосы сверкают, словно в них запутались солнечные зайчики, а глаза словно напитываются, поглощая свет, и загораются пока слабым, но таким знакомым Хайтаму огоньком жизни. Сам секретарь весь день изображал из себя подушку для объятий, отлучившись лишь для того, чтобы открыть дверь серьёзному, взволнованному Генералу Махаматра - оказалось, небольшой отряд Матр вчера вечером видел разбитого Кавеха, бредущего домой, и утром передал эту информацию начальству, как заинтересованному лицу, а Сайно при первой же возможности примчался убедиться, что это не очередной запой. Повезло - не пришлось никого отлавливать, раз уж Сайно явился сам. Не повезло - видит Дендро Архонт, Хайтам согласен на запой, с пьяным Кавехом он привык иметь дело. С израненной, покорёженной душой архитектора? Тоже, конечно, привык. Но лучше бы запой. Хайтам обрисовал ситуацию в трёх предложениях, после чего Сайно - успокоившись настолько, чтобы контролировать свою способность - обещал выяснить подробности и личности в кратчайшие сроки. И с виноватым видом предложил вынести то, что осталось от вешалки для верхней одежды в прихожей - новую тоже предложил купить, но Хайтам ещё помнил скандалы, которые закатывал Кавех, если в дом что-то покупалось без его разрешения, поэтому отказался. У него будет прекрасный повод вытащить Кавеха из дома на Большой Базар и, при наихудшем раскладе, из депрессии. А пока что стоит вытащить его из кровати и покормить - пока ещё сонное чудо слепо хлопает глазами, есть шанс плотно накормить его здоровой пищей. А затем, возможно, практически невольно, огорошить мягким, ненастойчивым поцелуем в растянутую улыбку - простым прикосновением губ к губам. Без сексуального подтекста - чистое признание в самой невинной влюблённости. Немая просьба позволить поддержать. А затем весь вечер, до самой ночи, баюкать в собственных руках, вслушиваясь в тихие всхлипы и шепот - почти щебетание. Щебетание слабой, раненой райской птички, которую Хайтам, за неимением крыльев, накроет своим плащом. А на следующий день, не дожидаясь даже немой просьбы, спрячет чужое тело в собственную водолазку для похода по магазинам - ходить в своих рубашках Кавех в ближайшее время не сможет. Да и вообще один на улицу выходить не сможет. Хорошо, что Хайтам будет рядом и, при необходимости, вырвет маслянистые глаза и особенно поганые языки, защищая своё.