прощение

      Прохладный ветер развевает просыхающие белые полотенца, простыни и прочее бельё, а лучи солнечного света сверкают в длинных, чуть спутавшихся волосах Йегера, стоящего у входа в дом и смотрящего на мать с сожалением и неуёмной, острой-острой тоской, от которой так и хочется выть.       Эрен, молча наблюдая за такими привычными действиями Карлы, вспоминает, как когда-то в детстве помогал ей развешивать бельё, хотя самому страстно хотелось носится за хулиганами по улицам, дабы доказать и самому себе и им, что он — не слабый.       Слишком тяжело делать шаг вперёд, слишком тяжело произнести хоть слово — Эрен растерян, морально разбит, раздавлен тем грузом вины, что всё ещё ощущается на плечах и продолжает давить-давить-давить. Тяжесть кажется Йегеру почти такой же, как в тот день — в Тросте — когда он нёс тот огромный валун, дабы заделать дыру в воротах стены и не позволять больше титанам проникать в город и жрать ни в чём не повинных людей...       Нет, нынешний груз вины ещё тяжелее — и выглядит не как тот валун, а как бесконечное, простирающееся за горизонт и дальше, поле с окровавленным месивом вместо цветов. Или же то самое море — где вместо прозрачной воды, течёт терпкая и горячая кровь убитых им людей — в нём он тонет, и некому протянуть руку помощи (он и не хочет этого).       Эрен закрывает глаза с дрожащими веками и медленно выдыхает.       

Смотреть на подобное зверство невыносимо.

      — Эрен, ты чего там стоишь? Не хочешь мне помочь? — голос Карлы мягкий, живой, и Эрен чувствует подступающие слёзы.       Голос матери разрывает тишину вокруг и бьёт по живому, вскрывает тем-самым-ножом одновременно далёкие и нет воспоминания о том-самом-дне. Казалось, привык, смирился с ними.

Ложь — не привык, не смог.

Лишь сокрыл их глубоко-глубоко в себе, дабы не мешали идти вперёд.

      Они накрывают его с головой внезапно, подобно огромной морской волне, стремящейся смести всё на своём пути; словно она — он будущий, идущий уничтожать весь мир Дрожью земли.       Внутри что-то трескается, с оглушительным хрустом ломается, словно тонкий лёд, и наружу выливается вся та горечь и боль, что были спрятаны глубоко внутри всё это время.       Они заполняют всё его естество — и дышать становится почти невозможно.       Ему так нужна поддержка, нужен кто-то, кому удастся унять — пусть ненадолго — бушующий пожар внутри, от которого Эрен смертельно устал почти выгорев дотла.

Хочется покоя.

Хочется просто жить.

      Он делает несколько быстрых шагов к матери, держащей в руке полотенце, и заключает её в крепких объятиях, дабы вновь почувствовать тепло родного человека, которого нет.       Карла мягко улыбается, обнимая сына в ответ.       И пускай её нежная улыбка, тёплые и живые объятия не могут унять внутреннюю напряжённость Йегера — а только усиливают боль, доводя её до предела, ему плевать, ибо не может — не желает — отпустить мать, отпустить снова, ведь потом...              Знает. Будет биться в агонии от раздирающей изнутри, жгуче-ослепляющей внутренней боли и ненависти к самому себе.       — Я виноват! Страшно виноват перед тобой, всеми... — хочется кричать — нет, орать до потери голоса — но Эрен стискивает зубы, осекаясь.       Слёзы нещадно режут в клочья грудь, раздирают горло, и Йегер почти что задыхается. Жмурится до боли в глазах, сглатывает, чтобы затолкать крик поглубже, заглушить-задушить его, ибо мать не должна слышать его.       

Не должна видеть его таким.

      Бесполезно — крик прорывается, становясь похожим на вопль Атакующего титана.       — Всё хорошо, — Карла, мягко улыбаясь, успокаивающе поглаживает дрожащего от рыданий сына по спине.       

Я не заслуживаю твоего прощения, мама.

Но, прошу, позволь побыть с тобой ещё немного…

             Эрен крепче обнимает мать, продолжая через рыдания выплёскивать из себя накопившееся чувство вины перед ней — самым дорогим человеком, которым, увы, придётся пожертвовать ради достижения цели.       И пускай он не видит её нежную улыбку, но ощущая долгожданное тепло, разливающееся по всему телу, чувствует, как сердце, колотящееся в груди в бешеном ритме, постепенно успокаивается.       И на душе становится легче и свободнее.