Unconditionally/Безусловно

Кацуки собирает себя по частям почти буквально в последнем сражении. Точнее собирают его, пытаясь не дать ему умереть с разорванным сердцем. Кацуки пытается починить свою сотни раз поломанную гордость — ее хочется в целом уже просто сжечь, чтобы даже пепла не осталось, но от подобного так легко не избавиться. Кацуки кричит и чуть не вгоняет себя обратно в состояние «при смерти», узнав о том, что его сердце теперь буквально состоит из другого героя, который решил спасти его ценой собственной жизни. Он настолько слаб, что позволил этому случиться, пусть и слышит только слова поддержки. «Внес огромный вклад, чтобы остановить Шигараки». Ага, как же, и единственный, два раза сумевший практически сдохнуть. Кацуки не хочет жить так. Его съедает внутренний червь, ползающий в голове, а от курса реабилитации блевать тянет, потому что он сам даже не может поначалу с кровати встать. Перед глазами мельтешат около двух месяцев врачи и медсестры, копошатся друзья. Мать даже не злится привычно, а после пробуждения Кацуки видит ее слезы и хочет впасть в кому обратно. Он подвел ее, Всемогущего, Топ Джинса, забрал жизнь Меткого стрелка. Подвел Деку, которого собирался до последнего вдоха защищать. А в итоге этот «последний» вдох Кацуки сделал слишком рано и несвоевременно. Это напоминало о страхах самого Изуку всех подвести. Ему было стыдно смотреть в глаза близких людей, больно видеть там идиотскую жалость, прикрытую заботой. Такое обращение к себе просто ломает Кацуки кости, и он отчаянно не хочет все это ощущать. На втором году обучения он возвращается в школу вместе с остальными, пусть и не видит уже особого смысла продолжать все это. Надевать школьную форму после удобной домашней одежды или облегающего геройского костюма ужасно непривычно. Видеть на себе не черный цвет, который Бакуго возненавидел из-за похорон людей, однако, было приятно. Он как будто мысленно возвращался в самое начало, когда геройская работа все еще казалась чем-то ужасно крутым, пусть и невероятно опасным. Тогда еще не было стольких привязанностей и волнений за друзей и знакомых, не было похищений, первых провалов, нервных срывов, серьезных ранений. Не было первой увиденной собственными глазами смерти. А теперь это все казалось таким далеким, хотя все еще четко вырисовывалось в памяти, заставляя просыпаться от кошмаров снова и снова. Кацуки просто бездумно глотал прописанные таблетки еще месяца четыре после выписки, отключаясь без сновидений совсем.

***

После войны было много различных проблем, но большинство решались достаточно быстро, несмотря на все произошедшее: новые дома появлялись вместо разрушенных кварталов; люди возвращались на работу, открывали по новой магазины, кафе, библиотеки, игровые клубы, кинотеатры; некоторые герои, ушедшие в отставку, все равно в итоге помогали приводить страну в порядок после разрухи. Но вот как быстро бороться с тем, что мозги превращались в труху, кажется, до сих пор не знал никто. Бакуго видел, как вздрагивает Джиро, когда кто-то оказывается с левой стороны, где теперь были проблемы с причудой после ранения. Он замечал, что Мина часто ищет глазами Киришиму или других друзей, словно боится их никогда больше не увидеть. Иида периодически ударялся в гиперопеку одноклассников. Тодороки, и без того травмированный, пытался как обычно убрать в сторону лишние эмоции, но его накрывало ночами или прямо на уроках, и тогда он начинал задыхаться от очередной панической атаки. Так можно было половине поставить на вскидку какой-нибудь посттравматический синдром или депрессию, или еще чего похуже, но Кацуки просто старался как-то облегчить существование себе и близким, не думая обо всем этом слишком уж много и поддерживая, как умеет. Одной проблемой оставался Изуку. На него не обращать внимания не получалось после всего, что с ними произошло. У Кацуки вообще было очень странное ощущение, словно частичка Один за Всех все же осталась у него в паре клеток, связывая этим с Мидорией еще больше. Говорить друг с другом до сих пор моментами было тяжело, потому что оба как будто заново притирались к чужому характеру, словам, поступкам. Знать человека напротив лучше самого себя и при этом не уметь с ним разговаривать — весьма им подходит. Молчать было проще, лучше. Ближе. В привычку быстро вошли совместные вечера в гостиной с ребятами. Кацуки вечно занимал один из углов дивана или кресло-мешок и без слов жался ближе к Изуку, обязательно сидевшему рядом. Никто больше в принципе не задавался вопросами на их счет, хотя поддразнивания от Каминари или Минеты развеивали накатывавшую на всех периодически тоску. Момо заваривала всем, кто хотел, чай, укрывала пледом Асуи или Очако, потому что те часто мерзли. Мина с Джиро обожали включать музыку, а Денки любил подпевать, размахивая руками, мешая сидеть Серо в спокойствии. Кацуки переглядывался с Киришимой, когда они сидели слишком далеко друг от друга, чтобы разговаривать, и закатывал глаза, когда друг улыбался на очередные взаимодействия с Деку. Они часто засыпали всем скопом, пока их не будил уставший Айзава, отправляя по комнатам. Кацуки видел его улыбку пару раз в такие моменты и чувствовал себя под какой-то отцовской защитой. Масару всегда смотрит и улыбается также. И все это было тем, что успешно отгораживало от реальности за стенами общежития. Эти тихие и теплые собрания по вечерам, близость к Изуку, живые друзья, смеющиеся, пытающиеся отпустить и принять, как и сам Кацуки. Но это спасало до следующего патруля, тренировки, триггера, который мог неожиданно вывести из равновесия. Тогда Бакуго рылся в своей голове до тех пор, пока не начинало буквально тошнить, выворачивать от мыслей, повторяющихся по кругу.

***

— Каччан, подожди, пожалуйста. Кацуки остановился по пути наверх в комнату. У него слипались глаза, но в голове клубилось понимание того, что заснуть не получится еще довольно долго. — Что-то хотел? — Не против прогуляться со мной? — Изуку слабо тянет улыбку. Он тоже выглядит ужасно уставшим после сегодняшнего насыщенного дня. Бакуго кивает, особо не раздумывая над вопросом. Подышать воздухом не помешает, а в компании с Деку это будет точно интереснее, даже если он начнет тараторить про чувства, взаимоотношения и прочее нужное на самом деле для обсуждения дерьмо. Однозначно радует, что теперь за ними не следят так пристально в плане следования правилам. Раньше за выход после отбоя могли наказать, а сейчас Айзава и другие учителя лишь закрывают глаза, потому что понимают, насколько иногда хочется просто взять и погулять посреди ночи за пределами общежития. Изуку идет совсем рядом, молчит, будто подбирая слова, и Кацуки уже догадывается, что прогулка организована не просто так. Но это не мешает наслаждаться чужим тихим присутствием под боком. Из десятка разных пешеходных тропинок они, не сговариваясь, выбирают одну определенную, ведущую в более уединенную часть территории, где кленов больше и сквозь листья не особо видно темное небо. Дерево скамейки холодит кожу через одежду, а капельки воды от вечерней сырости оставляют противное ощущение на спине в тех местах, где футболка прилипает к телу. Изуку заметно ежится, присаживаясь рядом. Почему-то то, как он тоже наполовину неосознанно пытается всегда оказаться поближе, невероятно согревает изнутри. — О чем хотел поговорить? — Ты догадался слишком рано, я еще не до конца все обдумал. Кацуки усмехается, закатывая глаза. Ну, зато теперь Изуку не молчит, собираясь с мыслями, а просто оповещает об этом, прося дать побольше времени. Что-то в этом есть ужасно задротское, прямо-таки идеально подходящее ему. И Бакуго это нравится. Он дергает Мидорию за край футболки, предлагая свое плечо, чтобы тот положил голову, а потом тыкается носом в макушку и фыркает от щекочущих зеленых волос, лезущих в лицо. Изуку вздыхает более спокойно, просит еще пару минут. Кацуки не то чтобы отличается терпением, но торопить Деку не намерен вовсе. — Я хочу тебя поцеловать, — выдает он тихо, сжимая руку Кацуки, видимо, на случай, если тот решит отстраниться как можно дальше после услышанного. Бакуго коченеет за секунду, кончики пальцев покалывает от резко отлившей крови. Хочется сказать очень многое, но язык не поворачивается озвучить хотя бы часть. Он поднимает голову, укладывая подбородок на чужую макушку, и хрипло спрашивает: «Ты чокнулся?» — Не знаю, Каччан. — Изуку, зачем тебе это? — Это просто мое желание. В нем нет особого смысла. Я без единой мысли хочу тебя поцеловать. Кацуки семнадцать, а он чувствует себя глупым ребенком, который потерялся в огромном магазине, когда мама говорила не отходить от нее далеко. Ему кошмарно хочется заплакать, хотя из-за чего конкретно — вообще не понятно. Изуку уже боязненно дергается в сторону, думая, что все испортил, пусть пару секунд назад сам не хотел отпускать, но Бакуго не дает особо никуда двинуться. Они встречаются глазами. Деку поджимает губы в неуверенности и просто ждет чужого вердикта. Но Кацуки молчит, все еще пытаясь понять, что делать. — Это странно, я знаю, Каччан. Я приму любой ответ, — рот дергается в кривой улыбке, поэтому Изуку больше не пытается ее симулировать, пока находится на грани слез, — Только, пожалуйста, не оставляй меня после этого. Я не хочу быть один. «Не смогу», — читается в мерцающем взгляде. — Дашь мне время подумать? Я, кажется, хочу этого, но все слишком странно, ты прав. И я не оставлю тебя, идиот, больше никогда. — Спасибо, Кацуки. Изуку все же плачет, но наконец-то по-настоящему счастливо улыбается с того момента, как они вышли из общежития.

***

Кацуки готовит Изуку завтрак на выходных, выслушивая очередную похвалу самой простецкой еды; треплет по голове, проходя мимо в гостиной, и замирает на мгновение, чтобы ощутить мягкость волос под пальцами. Каминари нарекает их «женатиками», и это ужасно раздражает обоих. Кацуки почти успевает взорвать тупице рожу, но его отгораживает вечный спаситель Киришима, умоляя Бакуго вновь помочь с недавней темой по математике. Изуку не торопит с ответом, ведет себя неизменно, а Кацуки роется в своей голове каждый вечер и понимает, что и правда хочет того же. Он отпрашивается на день в академии, ссылаясь на важное семейное дело, и едет к родителям. К матери. Дело на самом деле ужасно важное и почти даже семейное, если не вдаваться в подробности. Кацуки кричит из прихожей, что он дома, и слышит, как Мицуки роняет что-то в кабинете и матерится, выбегая в коридор. — Кацуки? Ты почему не предупредил, засранец! Что-то опять случилось? — Тц, нет, карга. Мне нужно с тобой поговорить. Или с вами обоими. Да, лучше сразу с отцом тоже. Мицуки хмурится, подозрительно осматривая сына, но натыкается на серьезный и немного уязвленный взгляд и зовет Масару с кухни. Кацуки расплывается на диване, словно полностью выдохся по пути сюда, молчит какое-то время, пока родители переглядываются и пытаются понять, в чем же дело. В гостиной странная атмосфера недосказанности, но Кацуки должен начать в любом случае. — Я, кажись, гей, — Масару давится воздухом, поправляя сползшие очки. — Кажись? Нет, мы примем тебя любым, Кацуки, главное, что ты жив и никого не убил, — Мицуки спешно выдыхает и смеется, — Ты только скажи, с чего ты это взял, дурень? — Он сказал, что хочет меня поцеловать. Я попросил время подумать, но только все больше убеждаюсь, что тоже хочу этого… Блять, это звучит так стремно. Мицуки грозит кулаком «не ругаться», но ее строгий вид нарушает улыбка и блеск в глазах. Масару тоже улыбается, но совсем слегка. — Сынок, нет ничего в этом стремного. Если вы оба согласны, то почему нет. И я рад, что ты поделился этим с нами, Кацуки. — Эй, засранец. — Чего тебе еще, карга? — Вот же ж мелочь..! Опустим этот момент, — женщина наклоняется чуть ближе и понижает голос, — Скажи-ка мне, это ведь Изуку? Кацуки напрягается, отводит взгляд в пол и запускает руки в волосы. Он чувствует, как горят уши. И почему она всегда такая догадливая? — Изуку. Мицуки восклицает, мол, так и знала, и оказывается рядом с сыном, обнимая и целуя в макушку. Масару тоже садится ближе, хлопает поддерживающе по спине. Кацуки смущается, пытаясь выкарабкаться из семейных объятий, но мать прижимает его крепче. Бакуго сдается, обхватывая руками в ответ. — Мы будем рады видеть вас, мальчики. И звони ты, блин, перед тем, как вламываться в дом! — Ладно-ладно! Отпусти уже, ма. Кацуки обедает вместе с родителями, бурчит на прощание тихое «спасибо» и уезжает в академию с облегчением на душе, точно зная, что теперь ему нужно.

***

Изуку не находит себе места, когда слышит о том, что Кацуки сорвался и уехал к родителям по какому-то важному делу. У него противным писком какое-то раздражение, потому что ему Каччан вообще ничего не сказал, как и другим, но он не хочет испытывать что-то настолько эгоистичное, поэтому делает домашнее задание на неделю вперед, читает учебники, перечитывает свои анализы, слушает музыку и перемывает кости куче людей вместе с Ураракой и Миной, лишь бы забить голову чем-то другим. Бакуго приезжает к вечеру, проносится по общежитию в поисках Изуку и выдергивает его из комнаты Очако под недовольные возгласы окружающих. Он запирает свою комнату и только потом позволяет себе окончательно расслабиться после дороги обратно. — Кацуки! Что вообще происходит? — Подожди минуту, я передохну и расскажу. Изуку угрюмо плюхается в рабочее кресло Бакуго, но тот пользуется этим и быстро подтягивает его к кровати. Колесики с тихим стуком врезаются в край, и Деку подпрыгивает на кресле от столкновения. Кацуки сжимает в руках чужие бока и лбом упирается в плечо. — Еще немного. Изуку прыскает в ладонь и гладит парня по голове, размышляя о том, что он хочет сказать и зачем уезжал. Кацуки шевелится, поднимая глаза, отодвигается немного, но все еще держит талию Деку в ладонях. — Я хотел поговорить с родителями. — И как оно? — Сказал им, что я гей. Видимо. — Серьезно?! Все прошло нормально, так ведь? — Изуку заметно начинает нервничать. — Все хорошо, глупый. Карга сказала, что они будут рады видеть нас. — Ты рассказал им про меня? Для этого ездил, что ли? Господи, Каччан… — Э, стой, погоди, не смей надумывать себе там что-то, Изуку! Дай мне договорить в конце концов! — Кацуки поднимает руки, обхватывая лицо, чтобы заставить посмотреть на себя. Это работает — Деку затихает, позволяя продолжить. — Мать сама догадалась, что я говорил о тебе. Похоже, это достаточно очевидно, не так ли? Но благодаря этому небольшому разговору с родителями я до конца все осознал. По крайней мере на данный момент. — Осознал? — Да. Кацуки целует Изуку, опуская руку на его шею, царапает кожу, когда слышит удовлетворенный звук. Все это явно выглядит нелепо, небрежно и слащаво, потому что они оба нули в романтике, чувствах и поцелуях, но Кацуки настолько нравится, что оторваться невозможно. — Каччан, я так счастлив, — Изуку стирает слезы с щек, когда отстраняется; он забирается к Бакуго на кровать и обнимает вновь, потому что теперь точно не позволит никуда исчезнуть из своей жизни, — Я люблю тебя. — Глупый Изуку. «Я тоже люблю тебя». Кацуки думает, что все жертвы стоили того, чтобы жить, дышать, видеть. Чувствует, что спасенное чудом сердце бьется не просто так. Он наконец-то понимает цену своего спасения, благодарно улыбаясь, пока смотрит на счастливого Изуку. Ему еще нужно успеть стать лучшим героем, каким он только может быть, успеть столько всего сделать, увидеть, ощутить. Он должен жить ради всех, кто спасал его, защищал, ради себя самого. Он знает, что его ждет нечто потрясающее, хотя не верит ни в судьбу, ни в случай — просто знает это. Кацуки целует Изуку и хочет любить его столько, сколько вообще возможно. Безусловно, честно и по-настоящему. Бакуго рад, что его тогда собрали по кусочкам, чтобы теперь он мог просто жить.