лишь наполовину.

Любовь — далеко не то прекрасное чувство, о котором каждому рассказывают в детстве и пишут в сказках. Любовь — это не бабочки в животе и мурашки, бегущие по коже при каждой встрече и прикосновении, не приятное ощущение, оно не окрыляет и не делает тебя всесильным, не толкает на невероятные поступки. Любовь — костлявая смерть с косой, перманентно наблюдающая за каждым твоим движением и поджидающая того самого, решающего момента, когда ты упадешь на колени и больше никогда не встанешь: перерубит аккурат между третьим и четвёртым шейным позвонком. Любовь — яд, тягучий и сладкий яд, стекающий по растресканным губам, обжигающий и причиняющий боль, но, несомненно, очень желанный. Любовь — змея коварная, изворотливая и удушающая, один раз обернётся вокруг твоей шеи, сдавит в тиски и заставит задыхаться в агонии, умолять о том, чтобы всё это закончилось. Выстрел в спину, самый болезненный и точный. А может, речь идёт только о любви Минхо? Потому что влюбиться в Хана означало испытать на себе весь спектр этих эмоций и ощущений разом и на полную мощность. Минхо в полную силу никто и никогда не любил — о нет, нет, он не был плохим человеком, скорее наоборот слишком хорошим. Ровно таким, о котором мечтают, но не влюбляются даже ценой собственной жизни и морального состояния. Минхо заботливый и романтичный, ласковый и нежный, ради партнёра сделает всё-всё — совсем как в песнях, где и звезду с неба, и космос в одно касание, и много-много других вещей, хороших и необходимых. В таких не влюбляются — таких используют и бросают, как ненужную игрушку, сломанную, выцветшую и порванную: даже самые крепкие связи рвутся в одну минуту, чувства пропадают по щелчку пальцев, будто бы и не было их вовсе. Влюбляются в других — в холодных, в жестоких и бесчувственных совсем-совсем, привязываются накрепко, любят и строят отношения, даже если они боль причиняют невероятную. Минхо не против. Минхо привык — от одного к другому, залечивать ранки на сердце и разбиваться вдребезги вновь от каждого слова в свой адрес, как от самых острых иголок, а потом — целовать-целовать-целовать, говорить, что всё это неважно, что всё это на эмоциях, что Минхо любит сильно-сильно и никогда не бросит, всё-всё простит, только, пожалуйста, ещё крепче ладонь в своей сожмите. Самым преданным цепным псом смотреть в глаза с верностью и великой любовью, а потом — забито скулить, зализывая пулевые ранения-оскорбления-ненависти в животе. Хан — дьяволёнок, что сидит на плече и шепчет-шепчет-шепчет так сладко, что оторваться от него невозможно. Минхо к нему с самой первой встречи тянет очень сильно, ведь, казалось бы, чего от него ожидать? Пай-мальчик с образом одного из самых неконфликтных людей, который от каждого его прикосновения шарахался и крыл хуями так, что от смеха живот побаливал и надрывался. Даже если Минхо для себя совершенно иные приоритеты расставил и ему действительно в кайф касаться друга там, куда приличные люди даже не смотрят — и точно так же в кайф получать абсолютно любое внимание от него в свою сторону, даже если это всего лишь лёгкие удары по голове, и шутливые оскорбления. Плевать. Главное, что Джисон именно с ним и именно сейчас контактирует. Но со временем становится совсем не смешно — Минхо, правда, не понимает, в какой именно момент его стремление доебать друга чисто ради смеха, шутки и юмора перерастает в непреодолимое желание коснуться Хана потому, что эти прикосновения реальное удовольствие доставлять начинают. Не в том пошлом и грязном смысле, о котором можно было бы подумать, совсем нет. Джисона хотелось обнимать, целовать в макушку и, о боже, блять, как в этих ванильных дорамах — просыпаться с ним в одной кровати, варить по утрам свежий кофе и видеть чужую тушку в собственной одежде, заспанную и очень милую, провести с ним жизнь, посадить дом, построить дерево, или что там дальше по этому списку? Целоваться хотелось особенно сильно, губы у Джисона очень-очень соблазнительные — только слепой бы не заметил, как внимательно и пристально Минхо на губы чужие смотрит. Джисон Минхо не полюбит, он это точно знает — Хан красивый, и красивый настолько, что не восхищаться внешними данными юноши невозможно. Хан добрый, спокойный и очень стеснительный, абсолютная противоположность Минхо, энергичному, со своей ебанцой в голове, не стесняющемуся абсолютно ничего. Трогать друга за жопу? Без проблем. Вытворить какую-то хуйню на улицах города? Он только за. Закричать что-то очень и очень громко? Ладно. И этот список продолжать можно бесконечно долго, ясно было одно: они разные. И разные настолько, что единственное, что у них бы действительно получилось — неплохая дружба, где каждый в равной степени поддерживает и переживает в самой стрессовой ситуации, принимает все падения и взлёты и помогает пройти через них с поднятой головой, не бросает и не осуждает, а направляет в правильное русло. Но парой им не стать точно-точно — правило про противоположности, которые волшебным образом притягиваются и становятся по-настоящему родственными душами, никогда не распространялось на Минхо, даже если любил человека он всей своей душой. Но не радоваться вниманию со стороны Джисона, как самым маленьким шажкам к сближению, он не может, даже если знает, что это всё — лишь чёртов план по привлечению аудитории, фансервис. Теперь у него появляется возможность коснуться Джисона и не получить чем-то тяжёлым по макушке, появляется возможность сидеть рядом с ним плечом к плечу и прижиматься поближе, чувствовать чужое дыхание и ощущать прикосновения холодных пальцев к щекам и запястьям. Мурашки по спине бегут с ошеломляющей скоростью, мысли путаются точно так же, осознание своего положения, окончательное по сути, приходит почти сразу — влюбился. В очередной раз поддался эмоциональному голоду и желанию почувствовать себя нужным хоть кому-то, и совсем скоро об этом пожалеет. Ведь Минхо точно-точно знает — Джисон его не полюбит. Они в баре сидят поздно вечером, когда народу почти и нет, шторки плотные скрывают от посторонних глаз и крайне любопытных ушей — сидят вдвоём, Хёнджин уехал часами раннее, но то и на руку, можно не продолжать строить из себя клоуна и выдавать хоть какую-то поддержку, а расслабиться наконец. Минхо на спинку кресла откидывается, руки за голову заводит, наблюдая за Джисоном, который увлечённо что-то в экране телефона рассматривает, но стоит тому глаза на Лино поднять — он сразу неловко в сторону взгляд отводит и делает вид, что рассматривает рельеф кожаного дивана и ему невъебически интересны все эти красивые складочки. Хан хохочет, Хан и телефон, и наушники в сторону откладывает, да поближе немного подсаживается, по имени окликает, всё-всё делает, лишь бы на себя внимание обратить. И Минхо обращает, не то чтобы неохотно, но с каким-то страхом и предвкушением чего-то, хорошего или нет — пока неясно. Но узнавать страшнее, чем строить догадки. Вдвоём они оставались редко, а если и оставались, то особо не разговаривали и вскоре расходились — Джисон человек занятой, казалось, вся жизнь по минуткам расписана. — Я тебе нравлюсь? — вопрос врасплох застаёт, Минхо дышит тяжело, будто бы рыба, выброшенная на сушу, во рту пересыхает, а зрачки расширяются непонятно по каким причинам: то ли Хан так действовал, то ли у него совсем крыша от чувств собственных поехала. Его реакция у Джисона только смешок тихий вызывает, а он сам только ближе подсаживается: или Минхо и правда с ума сошёл, и крыша не просто поехала, а уехала окончательно и бесповоротно, или он на самом деле ощущает чужое дыхание на губах собственных. Глаза прикрывает и выдыхает рвано, сомневается в том, что это не сон. — Нравишься. — кивает и позволяет себе наконец взглянуть в чужие глаза, пусть и всё тело дрожит от предвкушения. — А ты мне — нет. — Хан плечами как-то безразлично пожимает, но в губы всё же впивается. Целует горячо, влажно, так, словно бы до этого ничего и вовсе не говорил — будто бы к Минхо на самом деле что-то чувствует, просто обмануть пытается всех и даже самого себя. На колени забирается и даже позволяет Минхо, немного опешившему, уложить ладони на талию, сжать и притянуть к себе, сам на щеки руки укладывает — сжимает, стискивает, на себя тянет и позволяет чужому языку в свой рот проникнуть. — Тогда зачем целуешь? — взгляд потерянный, разбитый, сердце колотится с бешеной скоростью, а внутри сотни иголок, сотни ножей, шипастых роз, прорастающих слишком быстро, колющих, режущих, душу терзающих. Хан отстраняется. Взглядом своим смеривает, ресницами хлопает и снова плечами неопределенно пожимает — снова целует и постанывает в поцелуй несдержанно. И похуй, что они всё ещё в баре, похуй, что их могут услышать — Минхо так вообще на всё и всех похуй в момент, когда чужие пальцы так сильно-сильно собственную шею стискивают, заставляя забыться. Минхо понимает: он его не любит. Но почему-то нужен словно воздух.

я запомнил тебя голым, но не помню счастливым.

У Минхо в мыслях — хаос, у Джисона — пустота, но они целуются уже несколько минут в полупустой и холодной квартире Минхо: любезно привезенные сестрой картины не создавали уют, а меж белых стен словно ветер гулял, насмешливо посвистывая над хозяином помещения. Целовать Джисона до дрожи приятно, а ещё приятнее ощущать на себе всю суть истинной его сущности, его пальцы на плечах, зубы на шее и ноги на пояснице. Хан пальцами его плечи так сильно-сильно стискивает, а на ушко шепчет такие смущающие грязные вещи, что Минхо и сам краснеет не меньше — просит не останавливаться, потрогать там, погладить здесь, коснуться посильнее и целовать-целовать-целовать так крепко, чтобы он, Хан, дышать совсем не мог, чтобы растворился в ощущениях крышесносных. Причин отказывать нет, кроме той, что по мозгам так сильно бьёт, кроме того, что Джисон не от любви большой сейчас все это делает, а потому Минхо с радостью потакает желаниям друга — по пояснице ниже скользит, забирается под ткань спортивок и ощутимо ягодицу стискивает в ладони, заставляя Джисона выстанывать в губы ему громче, проводит второй рукой по щеке и ниже, смыкает на шее и душит-душит-душит до закатанных от экстаза глаз, до синяков на нежной коже, до очередной порции ахуенно-грязных словечек. Кусает с остервенением местечко над ключицей, под линией челюсти, и к стене прижимает всем телом, каждую эмоцию на красивом лице уловить пытается, каждый вздох и взгляд, каждый стон, адресованный сейчас точно не ему — Минхо старается не думать о том, кого именно Хан на его месте представляет, кому с такой страстью всего себя отдает, и сильный-сильный укус в местечке меж шеей и плечом оставляет, стараясь хоть как-то отвлечься, доказать хоть кому-то и хоть чем-то, что Джисону нужен именно он. Что только он может Хана таким видеть, что только ему целовать и кусать его позволено, что Джисон Минхо и правда полюбить может. До кровати они не добираются — Минхо искренне об этом пожалеет. Немного позже. Но сейчас ему всё равно на большую часть того, что происходит, происходило, будет происходить — существует только Хан, существуют только его бедра, которые так ахуенно под собственными пальцами ощущаются, его стоны, слушать и слышать которые Минхо вечно готов. Существует только его красивое, подтянутое тело и идеальный прогиб, идеально ровная спина и выпирающие лопатки, аки ангельские крылья — только вот Минхо точно-точно знает, что Хан никакой ангел, а демон воплоти, самый опасный и манящий суккуб, заполучивший власть над ним по щелчку пальцев. Существуют только два разгоряченных тела в свете тусклой лампы просторного коридора, только то, что у Джисона, блять, оказывается все давно подготовлено — он шепчет, что давно этого момента ждал, и что терпение лопнуло ещё несколько минут назад, шепчет, как хочет Лино ощутить целиком и полностью, а у Минхо — хаос в голове и сердце бьётся так сильно-сильно, а нервы сдали ещё раньше, чем у друга. И он терпеть тоже не может. Хоть и понимает, что неправильно так делать — и какого же, блять, его удивление, когда пальцы проскальзывают внутрь с лёгкостью, когда Джисон стонет гортанно и поддается навстречу каждому движению, когда шепчет сорванным голосом, какой же Минхо, ахуенный. А Минхо думает, что не особо теперь и понимает, насколько реально всё происходящее — думает, что не особо расстроится, если всё-таки окажется сном. Думает и губу закусывает до боли, толкаясь внутрь и получая в ответ новую порцию мелодичных стонов. Думает и приходит к выводу, что очень сильно хочет покурить, когда все это закончится. Думает и... Джисон думать ему больше не даёт, активнее насаживаясь на чужой член, подмахивая бедрами, ногтями царапая белоснежные стены и тяжело сглатывая слюну скопившуюся — Минхо и правда отключается. Отключает разум, кричащий о том, что всё это неправильно, отключает сердце, разбушевавшееся не на шутку, отключает душу, истошно кричащую и стонущую болезненно от каждого нового прикосновения. Всё-всё отключает и по кругу — есть только он, есть только Хан, есть губы его ахуенные и пальцы, по спине скользящие, оставляющие царапины, которые ещё долго не заживут, когда Джисон его лицом к себе разворачивает, покидая разгоряченное нутро: Хан стонет болезненно от сосущего ощущения внутри, от внезапной пустоты и неудовлетворенности, но Минхо долго дразнить его не может — под бедра подхватывает и снова толкается, быстро, глубоко, немного грубо, так, как им обоим нужно было. Спиной идеально ровной в стену снова вжимает, кусает, целует, рычит в поцелуй и позволяет себя ближе притянуть. Быть честным — позволяет всё, что Джисону захочется. Позволял, позволяет, будет позволять дальше, пока окончательно не сломается. Но Джисон Минхо точно-точно не полюбит. И Минхо знает это, как никто другой. Но стоит отдать должное: желание Минхо в реальность всё же воплощается — они и вправду в одной кровати лежат, под одним одеялом и это даже не сон, он и вправду целует его в макушку, в щеки, в губы, а Джисон — и вправду все это позволяет, даже сам инициативу немного проявляет: сам целует, сам за щеки обхватывает и к себе поближе тянет. Минхо курит третью сигарету за последний час, Джисону запах дыма не нравится, но он ничего не говорит — понимает всё прекрасно. чувствует, как сильно у Минхо сейчас руки дрожат. Сказать что-то нужно, сказать что-то хочется, но в голове такая пустота, будто бы все мысли испарились в момент, оставив за собой лишь неприятное ощущение и словно целую пропасть. Минхо осторожно пальцы вплетает в волосы тёмно-русые и мысленно ликует, когда сопротивления совсем не встречает — Минхо мальчик далеко не глупый, ему дважды повторять не надо, но сердце требует любви, и если бы они встретились на пару лет раньше, то в душе обязательно бы зародилась надежда на то, что всё это — не просто так, а Джисон просто не подумал о том, что говорил, что Хан полюбить его всё-таки может. Но Минхо — мальчик далеко не глупый, и он знает: Джисон его точно-точно не полюбит. Но каждый раз, когда с неба будет падать ебаная звезда, Минхо загадает только одно желание. — Я люблю тебя, Хани. — произносит где-то между поцелуями множественными в худую шею. На ответ не рассчитывает, пусть и очень хочет. Всё-все понимает. — Я знаю, Хо. Я знаю. — и снова этот жест бесячий до дрожи во всем теле, снова Хан плечами пожимает неопределенно, прежде чем впиться губами в чужие, прежде чем заставить задохнуться и несколько раз умереть от одного только поцелуя, от переполняющих чувств и, блять, от желания выстрелить себе в висок из огнестрельного или сделать хоть что-то, чтобы всё это происходило не в их реальности. Не в их реальности Джисон его целовал, не в их реальности на его признание в любви отвечали «Я знаю.» Просто не в их ебучей реальности Минхо снова использовали. — Целовать мне тебя нравится, мразь. Спасибо, и на том. — Какой во всём этом смысл? — Его нет. А дальше начинается что-то непонятное, мерзкое и ломающее в очередной раз — они целуются при каждой встрече, при каждой возможности, в каждой удобной ситуации. Просто так, ни с того ни с сего, целуются до покрасневших губ и сбитого дыхания, растерепанных волос и стояка. Строят лучших друзей перед всеми остальными, друзьями без привилегий — Джисону слишком просто, Минхо слишком тяжело. Тяжело свыкнуться с мыслью, что даже высказаться о том, что между ними происходит, некому — не поймут; тяжело осознать, что человек, который для тебя буквально вся вселенная, не чувствует ни грамма из того, что чувствуешь ты. Минхо засыпает с ним, но уезжает засветло, оставляя после себя лишь охладевшую половину кровати и запах одеколона. Приезжает, когда Минхо плохо морально, правда пытается поддерживать и не оставляет в беде, привозит лекарства, когда Минхо плохо физически, сидит рядом несколько часов и держит за руку, с днём рождения поздравляет и искренне очень улыбается — делает всё так хорошо-хорошо, но не любит. Минхо думает, что это неправильно, моментами хочет всё закончить и просто испариться, моментами ненавидит себя — моментами Джисона. Но каждый раз Минхо отказываться от удовольствия не смеет — каждое прикосновение, каждый поцелуй принимает покорно, смирившись со своей судьбой. Он знает: Хан его не любит. И никогда не полюбит. И рано или поздно он найдет кого-то, кто вместо Лино будет к нему с такой нежностью относиться. Но сейчас Минхо он необходим ровно настолько же, насколько воздух и вода — и каждое его прикосновение и каждый поцелуй заставляют почувствовать себя живым и забыть о проблемах. И пусть после них обычно появляются только новые и новые — плевать. Пока Джисон позволяет касаться себя — Минхо будет касаться, даже если раз за разом придется получать все новые ожоги. Минхо пожертвует абсолютно всем и сделает абсолютно всё, что Хан ему скажет, даже ценой собственной жизни Минхо Джисона правда любит. Минхо от Джисона пиздец как зависит. Джисон Минхо только наполовину. Джисон Минхо не любит вообще перезаряжай, выстрели в спину, за то, что я любил тебя

лишь наполовину.