Ловушка

      Лампи поймали в ловушку.       Он угодил в нее, как муха в паутину, и теперь был вынужден ждать паука, без шанса на спасение. Сейчас Лампи сидел перед небольшой сценой в молчаливом, давящем ожидании начала номера, и его щеки горели почти также яростно, как и тогда, когда он увидел на Флиппи костюм для выступления, потрясающе красивый, но ужасно, просто катастрофически открытый. Лампи не мог усидеть на месте, ерзая, как уж на сковородке и, пытаясь отвлечь себя хотя бы на что-то, смотрел по сторонам. Самым коварным в этой паутине было то, что он мог просто встать и сбежать из неё, но он никогда себе бы такого не позволил, ведь на сцене будет выступать его друг, возлюбленный! Какой из него хороший партнёр, если он пропустит такое? Он мог бы сесть на дальний ряд, где темнее всего, и просто сидеть с глазами в пол все представление, но, опять же, он был автором идеи, организатором самого представления, его участником, и он самолично восклицал Флиппи о том, что будет свистеть и кидать ему букеты с первого ряда… О, Лампи не просто попал в эту паутину. Он её самолично сплел.       Единственным облегчением (пускай и чертовски жалким) было то, что пока Лампс выступал со своим собственными номером, первым в программе, кто-то занял его место в первом ряду, и ему пришлось сесть во второй. Он все еще немного думал о том, чтобы сжаться и спрятаться за чьей-нибудь спиной… но предпринять ничего не успел: занавес раздвинулся, и глаза Лампи предательски поднялись.       На темной сцене стоял горящий силуэт. Глаза его пронзительно и сосредоточенно смотрели вперёд, когда он вышел на середину сцены и поднял руки с огненными цепями. На мгновение Лампи подумал, что слегка преувеличил свое волнение, но потом Флиппи поднял голову и, прищурив глаза… начал двигаться. Под барабанное сопровождение, он, изящно переставляя ноги и двигая кистями рук, закрутил цепи, коротко освещая себя с разных сторон. И Лампи уже не мог опустить взгляда, забыв о всякой паутине: он был полностью поглощен выступлением. Полыхая красотой греческого бога, Флиппи делал какие-то движения, которые Лампи не был способен уловить, ведь не мог заставить себя не пялился на детали его тела: на его работающие мышцы рук, груди, сверкающие глаза, на его, Господи, на его вырезы на бёдрах! Он хотел утопить того, кто сделал это частью костюма!       Лампи снял свою шляпу фокусника и положил ее на свои колени, прижимая к низу живота. Его тело так пульсировало жаром, что его трясло. Все, о чем он мог думать, это насколько Флиппи был потрясающим, невероятно захватывающим, восхитительно горячим, и как было ужасно, ужасно тесно, и — матерь божья! Не слыша свои мысли из-за сердцебиения, Лампи вскочил и, молясь, чтобы в темноте зала никто не заметил его конфуза, выбежал в коридор и далее в гримерную.       Диско, сидящий парой рядов выше, прижал тыльную сторону ладони к губам, чтобы не разразиться смехом.       Вбежав в комнату, Лампи сделал несколько шагов и облокотился руками о туалетный столик, напротив зеркала с выключенной подсветкой. Ему казалось, что он еле успел, чтобы не рухнуть куда-нибудь на пол. Заскулив от своей жалкой беспомощности, Лампи согнулся в три погибели и спрятал лицо в руках, ложась лбом на стол. Он действительно сделал это. Он покинул представление своего любимого человека! И все по какой причине? По той самой, что он был похотливым дураком-дураком-дураком-дураком! Лампи не знал, сколько переводил дыхание, но его спина от такого положения уже начала болеть. Когда он уже хотел привстать, его самобичевание прервалось ласковым:       — Лампи?       Он продрог всем телом. Он не слышал, чтобы кто-то входил. Ох, так он не закрыл дверь… Оцепеневший от чувства вины и пульсирующего возбуждения, Лампи слегка поднял лицо и через отражение в зеркале посмотрел на вошедшего. Флиппи стоял слегка неловко, с очевидным волнением в глазах. Он был всё в том же проклятом костюме, без огня и цепей, но с тёмно-фиолетовым цилиндром в руках.       — Ты оставил в зале шляпу, — проговорил он тихо и как будто сжато.       Сейчас он выглядел совершенно иначе, чем на сцене, неуверенно и робко. Лампи не успел замучить себя виной еще больше: Флиппи поменялся в лице и резко подошел к нему.       — Боже, Лампи! Как ты себя чувствуешь?!       Лампи удивленно выпрямился; после тоскливо сморщился, переводя взгляд на свое отражение. Он был весь красен, взъерошен, глаза его были слегка влажными, аккуратно уложенные днем волосы теперь торчали во все стороны... Он выглядел болезненно.       — Я не могу поверить, что ты выступал, а потом сидел там, в зале, пока у тебя была температура!       — Что?… Я… Нет, Флиппи, я в порядке! Я не болен!       Флипп скептично нахмурился, протягивая руку и кладя её Лампи на лоб, и тот продрог не только от жара ладони Флиппи, но и всего его тела. Осознав, однако, что из-за специфики своей температуры Флиппи и кипящий чайник будет холодным, он тяжело вздохнул, убрал руку и отвел взгляд в сторону, потирая шею.       — Но почему ты тогда ушел? Тебе не понравилось выступление?       — Что ты! Понравилось, даже очень! Даже слишком!       — Но ты выглядел странно расстроенным.       Флиппи смотрел на него во время выступления? Лампи сглотнул. Флиппи, выступая перед полным залом зрителей, будучи центром внимания стольких людей, смотрел куда-то на край второго ряда, на него. Это заставило Лампа почувствовать себя двенадцатилетним школьником, ну, то есть сильнее обыкновенного… Но вместе с тем… Лампи разрывало противоречивое чувство вины. Он должен был быть на представлении до самого конца и всем своим существом сиять для Флиппи маяком поддержки… Флиппи смотрел на него тогда, потому что доверял, а Лампи, наверное, сидел там с самым идиотским лицом, которые только мог сделать.       — Дело не… нет, Флиппи, ты был превосходен! Это просто… это я…       Жар внутри него переливался с холодным ужасом. Не владея собой от запутавшихся мыслей и чувства горечи за Флиппи, он отвел лицо в сторону, зажмурился и развернулся всем телом. Он стоял так некоторое время в тишине и темноте, а потом все же немного приоткрыл глаза: Флиппи вопросительно смотрел на его лицо, кажется, ещё больше сбитый с толку. Тогда он стал опускать взгляд, чтобы найти в Лампи подсказку.       Итак. Он её нашел. И все сразу встало на свои места.       Опираясь руками на туалетный столик, Лампи прижимался к его поверхности, и, крепко сжимая вместе ноги, старался словно одновременно и показать, и спрятать очевидный стояк, оттягивающий ткань его фиолетового костюма.       — Ох, — Флиппи несколько раз моргнул, зрачки его расширились, — о-о-о-о-ох.       — Это странно? Я выгляжу странно, да?       Лампи испуганно трепетал от пристального взгляда. Флиппи же попытался ответить, но язык его сильно заплетался и формировал только икающую неразбериху. Он моргал так быстро, словно пытался охладить воздух. Не получая однозначной реакции, Лампи запаниковал, вскинул руки, с приглушённым хриплым стоном сжался в плечах и закрыл лицо ладонями. Он затараторил:       — Извини! Я не знаю, как так вышло, я просто… Ты был таким красивым! И идеальным! И красивым! Я знаю, что мне стоило просто быть там для тебя, хотя бы поаплодировать, но я…я… не смог, — его колени ослабли, и он чуть съехал вниз, — я… Плохой из меня бойфренд, да?       Флиппи опомнился, мгновенно протрезвев от возмущения, и схватил его за плечи:       — Лампи, дурачок ты мой, даже не допускай таких мыслей! Из тебя вышел лучший бойфренд, которого я только мог желать!       Почти томно поглядывая вниз, он тихо добавил:       — Более того, то, что я вижу перед собой, только и говорит об этом.       — А… а? — краснея от комплимента, но хмурясь от непонимания, Лампи убрал руки от лица.       — Ты всё ещё умудряешься удивлять нас, — старался объясниться Флиппи, — Я имею в виду, ты…       Флиппи вдруг стеснительно потёр голые плечи, как будто только сейчас осознавая, насколько откровенно он был одет, осознавая, насколько горячим был в чьих-то глазах. Он чувствовал себя горячим. Желанным. Он чувствовал, как огонь Флика становится ярче.       — Тебе… — внезапно помимо удивления и смущения в его голосе возникло легкое, почти незаметное озорство. — Тебе правда так сильно нравится то, что ты видишь?       Лампи уставился на Флиппи, пока его глаза машинально не съехали вниз, к его открытой сильной груди, линии пресса, шрамам, стоящей дыбом шерсти…       — Д-да… — его голос ходил волнами, пальцы сильнее сжали край стола, — Очень… очень нравится, Флиппи.       Тогда Флиппс поднял брови, возвращая свое обыкновенно спокойное, безопасное выражение лица, положил цилиндр и развёл руки в стороны. На лице у него была добрая, ласковая улыбка; в глазах плескалась нежность, когда он с любовью выдохнул:       — Иди ко мне.       Лампи показалось, что на его залитую маслом голову упала спичка. Он подался вперед и практически упал на Флиппи, выгибаясь в спине и проседая в коленях, чтобы схватиться за его плечи и глубоко поцеловать. Флиппи, улыбаясь своему возлюбленному в губы, обхватил его лицо и чуть наклонил их головы для более удобного положения. Лампи уже почти позволил себе растаять в наслаждении, как вдруг распахнул глаза и слегка отстранился.       — Значит, ты не злишься за то, что я ушел?       Флиппи вздохнул, мягко улыбаясь:       — Нет, Лампи, я не злюсь.       — Даже ни капельки?       — Ни капельки. Тем более, ты ушёл в самом конце, так что не особо что-то пропустил.       Лампи поджал губы. Странно, ему показалось, что он выскочил почти тут же. Неужели это всё делают с ним гормоны?       — … А Фликпи?       — И Фликпи тоже, — Флиппи поднял брови, прислушиваясь, и вдруг захихикал. — Он только что сказал, что рад тому, что ты додумался уйти в темноте, а не протискиваться потом со стояком через толпу.       Лампи совершенно залился краской, прыснул и рассмеялся вместе с Флиппи. Его ребра все еще грызла вина, но она была не такая сильная, как мягкое тепло, волнами играющее по его телу от кончиков ушей до подушечек пальцев. Сейчас ему показалось абсолютным нонсенсом, что он боялся со стороны Флиппи осуждения и злости. Флиппи всякий божий раз давал Лампи понять, что всегда поймет его ошибки и примет странности. И все же мозг Лампса как будто никак не мог позволить ему поверить в то, что Лампс заслужил такого рода отношений, такую любовь к себе, такого человека…       Наполнившись смешанными чувствами, Лампи снова подался вперёд и вернулся к поцелую, вкладывая в него не столько страсть, как в предыдущий, сколько скромную признательность, благодарность. Огонь между ними раздувался заново по мере того, как поцелуй их становился глубже, а телесный контакт теснее. К сожалению, длина лица Лампи не позволяла им прижиматься друг к другу вплотную, поэтому они неосознанно старались компенсировать это руками. Оба были голодными до нежных прикосновений.       На автоматизме руки Лампи с плеч Флиппи перекрестились к его талии, обратно к плечам и снова вниз, к вырезам на бедрах, которые мучали Лампи так невыносимо сильно, что он сжал их от отчаяния. Флиппи распахнул глаза, удивлённо застонал в его губы и слегка отстранился, чтобы поражённо выдохнуть:       — Ничего себе…       — Ой! Извини! Эт-это слишком? — Лампи мгновенно отнял от Флиппи руки и поднял их вверх, как будто на него нацелили пистолет.       Внимательным взглядом изучив Лампи, Флиппи вдруг закрыл глаза, тяжело выпустил воздух, словно внезапно потеряв все силы, выругался, подхватил Лампи за талию и легким движением посадил его на стол, устраиваясь между его ног. Не успел Лампи даже удивленно втянуть воздух, как Флиппи нежно взял его за кисти рук, все еще висящие в воздухе, и медленным движением вернул их обратно. Он держал его ладони на своих бёдрах до тех пор, пока Лампс, потея от волнения, не решился снова сжать их.       — Мне стоило надеть этот костюм ещё очень давно, — все ещё нежным и ласковым, но при том удивительно низким, почти хищным голосом выдохнул он Лампи в его шею. — Как думаешь, стоит носить его для тебя каждый день? Может, сделать в нем еще несколько разрезов?       — Флиппи-и-и-и, — Лампи чуть ли не рыдал от возбуждения, прижимая своего возлюбленного к себе за бедра всеми руками и ногами.       Последней каплей для него стало ощущение твердеющего члена Флиппи, который, словно зимняя батарея (боже, каким же он был неестественно горячим), прожигал между ними одежду.       — О боже, пожалуйста-пожалуйста!...       — М? Ты что-то хочешь, дорогой?       — Я… Я хочу…       Первая идея Лампи была в том, чтобы просто слепо тереться о Флиппи до тех пор, пока они оба не лишатся рассудка. Но тяжелое дыхание Флиппа, отдававшееся в шее Лампи вибрацией в соответствии с тем, как второй оглаживал его бедра, возбудили в нём более цельную фантазию. Ему ужасно хотелось спуститься перед Флиппи на колени, напротив этих бедер, и потом… прижаться к ним… и чтобы Флиппи… и тогда Лампи мог бы…       – Я хочу… — начал Лампс составлять плывущий образ в своей голове в слова, как вдруг музыка из зала, которую они совершенно не замечали все это время, затихла, и они оба замерли.       — Кажется, третий номер окончен, — мгновенно придя в себя, сказал Флиппи, — и сейчас сюда придут люди.       — Не-е-ет, — завыл Лампи, — не-е-е-е-ет!       Флиппи слегка рассмеялся, отстраняясь. Он принялся поправлять костюм Лампи: его помятый воротник и покосившуюся галстук-бабочку. Закончив, он коротко поцеловал своего поникшего возлюбленного в губы и отстранился, чтобы взять рюкзак с вещами.       — Дотерпишь до дома?       Лампи грустно шмыгнул, но все же слегка улыбнулся.       — Я могу дотерпеть до машины…       Они оба рассмеялись, высвобождая нервную энергию.       — Она у меня как раз возле запасного выхода. Возможно, стоит слегка поторопиться. Твои вещи все здесь?       — Да! — Лампи торопливо спрыгнул со стола, скованный в движениях теснотой между своих ног и покачиваясь от наваждения. Он схватил свою зимнюю куртку и небольшую сумку с вешалки. Все его оборудование фокусника хранилось в самом театре.       — Думаешь, они нас спохватятся? — уже на улице, ведя Флиппи под руку и оборачиваясь на театр, спросил Лампи.       — Я не думаю, что им будет до этого дело. Хочешь позже вернуться на корпоратив?       Лампс слегка задумался, но, прижимаясь к Флиппи сильнее, только захихикал:       — Я… я пока не хочу ничего, кроме тебя, если честно…       Флиппи снова рассмеялся. Их сексуальное напряжение немного утихло на холодном воздухе, но все ещё было крайне ощутимым. Оно нагло, открыто требовало своего освобождения.       И оно не заставило себя долго ждать.