Поза недовольства

Начинать нужно феерично, считает Арс. И, разумеется, не он один: стоит ему только озвучить свою идею коллегам, те охотно ее поддерживают. Первые «Куклы» должны запомниться всем телезрителям, надолго остаться в сердцах как нечто особенное и ценное.       Ну, как «первые»? Сначала они были «игрой, которой нет в нашей телевизионной передаче»; потом декабрь и — «игрой, которой нет в нашей телевизионной передаче… Да и передачи у нас нет больше». Но вот, наконец, новый год, новый канал, "новое" шоу, а в нем актеры, не нуждающиеся в представлении.       Новая эпоха.       И новые игры.

***

Ребятам даже долго гадать не нужно, кто сыграет первые роли в «Куклах» на ТВ. Да — блядский боже! — эти роли даже придумывать не нужно. Все само собой выстраивается в логическую цепочку: если Арс и Шастун — значит, муж и жена. В обратную сторону это, кстати, тоже замечательно работает.       «Совсем, как в первых выпусках «Меняй», — ностальгическим шепотком проносится в голове Попова, пока Антон вместе с Региной задает ситуацию будущей импровизации. Мужчину пробирает мелкая, невидимая даже для 4К камер, дрожь.       Звучит отбивка и начинается импровизация. А вместе с ней и семейная ссора, как заявлено. Антон в роли Регины опаздывает на поезд, впопыхах из рук вон плохо (ну, как управляют) пакуя чемодан. Арсений же пытается разогреть конфликт, чтобы было, на чем строить их маленькую историю, но Регина (на этот раз реальная) вдруг ласково кладет его правую руку Шасту на плечо. Совсем плевать ей, кажется, что в этот момент Попов уверенным, низким голосом декламирует:       — Поза недовольства.       Антон на секунду подвисает с приоткрытым ртом, а после натурально сыпется, стараясь не заржать. Взгляд зеленых глаз такой открытый, светлый и в то же время шуточно-страдальческий, в котором за секунду можно прочитать, наверное, сразу тысячу эмоций. Господи, как же Арсений его любит.       Не взгляд. Антона.       — Это не поза недовольства, — игриво растянув первое слово, ухмыляется Шаст, и, твою же ж мать, как Попова ведет с этой улыбки.       Но он этого ни на секунду не показывает. Они же профессионалы, не позволяют себе вывалиться из роли ни на секунду. Даже тогда, когда Тодоренко разворачивает Шастуна на сто восемьдесят и выпрямляет в полный рост, и рука Арсения оказывается на уровне ягодиц коллеги, с которым они спят по любви. Старая шутка, приевшаяся. Но восхитительная реальность, которую Попов абсолютно каждый раз счастлив заново осознавать. Ведь иногда просто не верится, что этот «роскошный мужчина», как обозвали Антона на одном из концертов, — его.       — Вот теперь поза недовольства, — подавив хохот после первого смешка, улыбается Арсений, не обращая внимания на собственные мысли, клубящиеся на периферии сознания. Отмахивается от них дрожащими ресницами, часто моргая. Не здесь, не сейчас. Где-нибудь за кулисами — да; в квартире — тем более. Но нет, только не на съемках. Стас и без того потом заебется вырезать крупняки с их трескающимися от любви улыбками при одном лишь взгляде друг на друга.

***

В квартиру Шаста, уже давно ставшую их общей, московской, они заходят опустошенные и уставшие. Несколько моторов за день — хорошо, конечно, но не тогда, когда последние съемки для телевидения были чуть ли не год назад. Вещей у них с собой немного — пара тощих рюкзаков со всем необходимым, но стоит только скинуть их на пол, как с плеч вместе с ними падает эфемерный груз. Груз накопленной за день усталости, груз возраста — в кое-чьем случае, как обязательно не преминул бы пошутить Антон.       Шаст, шатаясь, проходит в спальню и, даже не включив свет — незачем, — падает на кровать лицом вниз прямо в одежде. Протяжно стонет «Балляяять». А Арсений умильно улыбается, глядя на его широкую спину и практически бесшумно проскальзывая мимо спальни в ванную.       Теплые струи мощным напором бьют по забившимся мышцам плеч, прибивают к голове уложенные для съемок волосы. Теперь-то уж точно плевать на завивку, которой он боялся пожертвовать еще на первом моторе. Вода одновременно и успокаивает, и даже дарит какие-никакие силы: дойти до кровати и завалиться рядом с Антоном, как минимум, их точно хватит.       Но его планам, кажется, не суждено сбыться, потому что незапертая — а кого стесняться, собственного парня, что ли? — дверь в ванную открывается, пропуская в проем Шастуна с полупьяной от усталости улыбкой на губах и всклокоченными, насколько это возможно с новой прической, волосами.       — Ну привет, — улыбается ему Арс. Нежно, но при этом слегка саркастично — в своем стиле.       — Здорова, давно не виделись, — пыхтит в ответ Антон, стягивая одежду прямо стоя и неловко опираясь бедром о стиральную машинку, а после, полностью раздевшись, присоединяется к Арсению, без спроса залезая в ванну и тесня своего мужчину под душем. Может, грубовато, но тот все понимает: они оба сегодня достаточно подзаебались.       Старший делает полтора осторожных шага в сторону, пуская Шастуна под теплую воду, рефлекторно хватается за сильные плечи, а их обладатель так же на автомате придерживает любимого за талию. Нет, поскользнуться в ванне он не боится, остается только неясным: не боится в принципе, прекрасно контролируя свое тело, или перестал только сейчас, почувствовав заботу сильных рук и крепкого (Арс старается не акцентировать внимания на том, что еще и обнаженного) тела рядом.       — Смотри, упадешь — рассыпешься, — Антон приглушенно ржет, с хитринкой глядя прямо в голубые глаза. Как всегда, слишком искренне, чтобы злиться на него всерьез.       — Придурок, — шепчет Попов и затыкает чужие смешки поцелуем. Поначалу легким: он ласково, прямо-таки бережно выцеловывает ставшие родными губы; сначала напряженную из-за улыбки верхнюю, а следом за ней чуть более мягкую и пухлую нижнюю. Тихонько, почти робко, ласкает языком, играючи скользит между, и только собирается отстраниться, как Антон перехватывает инициативу, свободной рукой придерживая подбородок Арсения, тем самым заставляя приоткрыть рот себе навстречу.       Попов в этих поцелуях, конечно же, тонет: тонет в каждом, как в первый раз, тогда, еще около пяти лет назад. Знает ведь каждую клеточку Шастуна наизусть, но романтика даже из самых, казалось бы, обычных действий не спешит никуда уходить. Странно. Но волшебно.       Может, все потому, что сейчас они по ту сторону экранов, что не видна поклонникам?       А в этом что-то есть.       — Помылись, кажется, — хмыкает Антон, отрываясь от порозовевших губ и опуская взгляд вниз, между их животами.       Арсению не требуется смотреть, чтобы понять. Внизу живота требовательно и тягуче тяжелеет; все то, что он к своему Антону испытывает, формируется во вполне конкретное желание, а усталость, казавшаяся почти смертельной еще полчаса назад, отходит даже не на второй — на самый последний из имеющихся план. Не до нее сейчас.       Попов твердо кивает, выключая воду, и тянет Шастуна за руку прочь из ванной — в постель. По пути Антон легко подхватывает его на руки, и у мужчины от неожиданности сердце начинает биться с такой нездоровой скоростью, что если бы сейчас прозвучала очередная шутка про возраст, Арс бы с ней не только согласился, а с утра бы еще и записался в клинику на диагностику.       Донеся своего мужчину до кровати, словно принцессу (нет, графиню), Шаст бережно укладывает его на мягкий ворсистый плед, который тут же намокает, пропитываясь водой, капающей с двух начавших покрываться мурашками тел. Антон нависает сверху, и Арсений вновь ловит его взгляд — однако уже не такой чистый и невинный. Далеко не такой. Шастун прожигает жадным взором, от которого мурашки разбегаются пуще прежнего. Он бы и рад ему покориться, но…       — Не сегодня, — с усмешкой выдыхает Попов в губы младшего, не без усилия перевернув того на спину и оказавшись сверху.       Антон лишь разводит руками, слегка пожимая плечами. Не так уж и важно, в какой позиции. Он Арса по-любому любит.       Любит, когда Арс вот так же, как сейчас, нависает над ним, опираясь на локоть, утопающий в постели слева от его головы; любит, когда тот свободной рукой с нажимом проводит по боку, грубо-ласково сжимает пальцы в самом низу талии. Безумно любит, когда он жадно впивается в шею, оставляя багровые засосы, а сразу после — проходится воздушными поцелуями от яремной впадинки до пупка.       Антон под трепетными ласками дугой выгибается, слишком уж ясно ощущая, как дергается член, вязко пачкая низ живота, когда Арсений касается губами особенно чувствительного места над пупком; и шумно выдыхает, когда Попов эту каплю почти мгновенно слизывает. Следующим вздохом Шастун практически захлебывается, потому что простоколлега так восхитительно обхватывает губами самый край головки, что сдерживаться больше не представляется возможным.       На момент Арсений отрывается, и Антон нечаянно роняет разочарованный стон.       — Потерпи немножко, — усмехается старший и щедро смачивает слюной сразу два пальца.       Шаст смущенно поджимает губы и неловко елозит на кровати. Невольно начинает оправдываться, глядя в потолок:       — Да не я это, ну… Случ… А! — тихо вскрикивает парень, не договорив. Понимает: сегодня Арсений не намерен тратить много времени на растяжку.       Антон быстро привыкает, забывая о боли — куда приятнее акцентировать внимание на горячем языке Попова, ласкающем уретру и перебегающим на всю длину. Кончиками пальцев он тем временем пару раз задевает простату, и для Шаста становится уже нешуточной угроза кончить слишком рано. Арс, кажется, все понимает, а потому вытаскивает пальцы и придвигается ближе к Антону, а тот с готовностью раздвигает колени шире.       — Нет, — вдруг останавливает Попов. — Перевернись-ка.       А в глазах такие искры возбужденно-яркие, что отказать не получается. Шастун послушно переворачивается на живот, и Арсений подтягивает его к себе за тазовые косточки, ставя в коленно-локтевую. Давненько у них такого не было.       Антон выгибается в пояснице под сильными руками, судорожно выдыхает через рот, когда ко входу прижимается крепкий член, влажный от предэякулята и новой порции слюны. И только думает о том, чтобы попросить Арса не тянуть, как тот входит. Медленно, но сразу во всю длину, блаженно выдыхая. Идеальное взаимопонимание. Как на сцене, так и за ее пределами.       Антону голову кружит от немного подзабытого ощущения заполненности, он самозабвенно прикрывает глаза, и теперь каждое прикосновение, каждое то плавное, то рвано-резкое движение Арсения внутри него воспринимается ярче, чувственнее. До россыпи звезд перед глазами. Он тихонько постанывает, с любовью принимает каждый толчок, растворяется в ощущении грубой хватки на поясе — не вывернуться. Да и не очень хочется. В том, чтобы отдаваться этому мужчине без остатка, хоть иногда быть послушной куклой в его руках, есть нечто чарующее, необыкновенное, и сейчас Антон, честно, наслаждается каждой секундой своего положения. Может, поэтому оргазм подкатывает слишком быстро.       — Арс! — предупреждающе зовет-выстанывает парень, и тот без слов все понимает.       Движения становятся резче, размашистее — Попову хватает всего пары таких, чтобы кончить. Как и Антону одновременно с ним. Капли спермы пачкают и без того влажный плед, и Арсений, сбрасывая его на пол, пока подрагивающий Шастун укладывается на уже освободившуюся часть кровати, умиротворенно улыбается: в голову лезет что-то о том, что кончить вот так, одновременно, могут лишь те партнеры, которые достигли высшей близости не только телом, но и душой. Он не знает, где услышал это и почему запомнил, но сейчас эти слова кажутся ему чертовски правильными и подходящими.       Арсений укладывается рядом, собственнически обнимает Антона со спины, прижимая к себе, тихонько смеется. В голову вслед за несколько философской пришла еще одна фраза — да, дурацкая, но он уверен, что среди поклонников их шоу она быстро станет крылатой.       — Вот теперь вообще не поза недовольства, — с легкой хрипотцой полушепчет Арс Антону на ухо и стискивает его в объятиях еще сильнее, утопая в солнечном смехе любимого и улыбаясь самой умиротворенной из искренне счастливых улыбок.