Кажется, никогда

После долгой паузы Ясмин наконец произносит: — Давай сбежим? Поцелуемся? — Тебе не кажется это неправильным? — Нет. Теперь, когда ты признался, мне кажется это единственная правильная вещь, которую мы можем сделать. — А если бы я не сделал этого? Не признался? — добавляет Джек, наблюдая, как с козырька крыши падают капли дождя. — Это уже не имеет значения. Теперь, когда это случилось, я готова на безумства. Раньше, когда мне признавались другие, я чувствовала предательство, неловкость, но сейчас… — Ясмин находит в себе смелость посмотреть на него, и они встречаются взглядами, совершенно сбитые с толку, — Сейчас меня это несколько возбуждает во всех смыслах. Хочется подойти поближе чтобы прочувствовать всё, что есть… От тебя ко мне. Это вызывает любопытство, даже если бы ты был не в моем вкусе или звезды не сошлись бы, понимаешь? — Где ты только таких слов понабралась… Джек смущённо почесывает затылок, потому что не знает куда деть руки, и ничего больше не говорит. Вообще говорить сейчас казалось неуместным. Как будто уже сказанным словам нужно было пространство и время для размышлений, посмаковать их на языке, вдуматься, все тщательно взвесить… Они стоят под крышей, укрываясь от вечернего дождя. От мокрых ног зябко. Сигаретный дым от стоящего неподалеку молодого человека оседает на их одеждах, а взгляды их только и устремлены что на огни города, где было столько движения и силы, что на фоне Ясмин и Джек чувствовали себя букашками. На крайний случай — застывшими в коконе бабочками. Джек озвучивает вслух свое предположение, которое останавливало его каждый раз от признания. — Мне казалось, ты больше не захочешь меня видеть. — Это не так работает. У меня ничего к тебе не изменилось. Просто чуть больше любопытства… Ясмин смотрит на него своими большими голубыми глазами, такая открытая, тёплая, с растрепанными из-за ветра волосами, и Джек уже не может даже думать. В голове прокручиваются все фантазии о ней: как они ходят вместе в кинотеатр или по вечерам за продуктами, планируя сегодняшний совместный ужин; вспоминает, как мечтал показать ей карнавал… Но поздно. Если бы только они поговорили об этом раньше, когда ещё было о чём говорить, о чем строить планы. Завтра у Ясмин билет вникуда, а Джек через неделю возвращается обратно. Как всё глупо и не вовремя получилось… Двое стоят так ещё какое-то время, изредка поглядывая друг на друга из-под ресниц, словно стыдясь поворачивать голову после интимного разговора. И было в этом много щемящего до боли — отчаяния, обрушенных надежд, и главное — осознания, что никогда не будет так, как «надо». Грани дозволенного были размыты, и каждый — что он, что она, — хотели переступить через них, подойти ближе, даже если это будет дорогой в ад, и оттуда тебя не вытащит ни закон, ни водолаз, ни спрут. Чесалось, кусалось, хотелось. Соблазн был так велик, что Ясмин мысленно в голове прокручивала, где будет скрываться, на случай, если сейчас решится, а Джек придумывал отговорки остаться. Но они упрямо стояли, докуривая что-то в этом вечере, словно их ничего не беспокоило. Обнажаться вот так друг перед другом, но не сказать, не упомянуть и не позволить лечь даже тени мысли о желании большего — вот, что было испытанием.