Accolade

Христос был распят и воскрес именно для того, чтобы указать нам, что смерти нет, что каждого из нас ждет жизнь вечная.

Даже когда многовековая история идет против тебя… …ты сердце отдаешь во власть другому. Тэхен неспешно ступает по мрамору, постукивание каблуков отражается от стен, отчего создается напряженная атмосфера. Он идет на выход из главного зала с нерешительностью, словно отправляется в свой последний путь. Вздохи со стороны не утешают, только больше накалывают воздух. Хочется выйти подышать. Он и делает это, пересекая громадные коридоры по красно-кровавому ковру. Его грузные шаги стали заметно тише. Тэхен думает перейти на бег, но такое поведение не подобает королевской особе, чья голубая кровь голубее многих царей, сгнивших на этом троне. Его род слишком велик, как и корона, передающаяся по наследству. То золото на ней отдает ржавчиной, что зубы сводит при виде нее. Отец не должен поступить так с ним. Пусть Тэхен и один наследник в семье, но брать проклятие шести не поверженных голодом, чумой, бедствием королей он не может. «Кишка тонка, — говорит глава соседнего королевства, — вырастили подстилку для нашего сына, в его глазах земля, а не переливания алмаза». Слухов много, грязных, разных, бесчеловечных. Но это только на чужих землях. В этом королевстве его почитают как будущего короля, который сможет очистить их прошлое и настоящее от падали злых языков. Ким Тэхен — первый и последний сын правнука Ким Тхэджо — основателя династии и первого правителя единого королевства. Того чтили за неимоверную жестокость, которую тот дарил своим врагам, тем же он и подчинял собственное королевство, семью, детей, внуков. Его боялись ненавидеть. Один нечистый звук — твоего дома никогда не будет на карте в виде нарисованной точки, а твои органы будут поданы на закуску дракону, по легенде обитавшего в замке. Глупцы исчезли, смельчаки переставали быть смелыми, честные порождали ложь. Ложь. Сладкую, тягучую, похожую на мед, которую король обожал и завозил из-за отсутствия большими бочками, дабы нарадовать свои глаза и брюхо. Сладость тянулась с деревянной ложки тонкой струйкой прямо в большой чан, а в нем уже ее мешали с кровью. Кровью не простых людей, не нищих бедняков и ремесленников, а самых великих наследников чужих родов. Трон пустел — он забирал власть над целой страной себе. Перед этим испивая чашу могущественной жидкости, которая тянулась по горлу, обволакивала его стенки, впитывалась, принося немыслимые силы. Когда пришло время страшного короля проститься с семьей, он приказал убить всех сыновей и внуков, оставив одного единственного, который сможет нести бренность и его кровавые труды. Пусть тот преклонит колено перед ним и сделает глоток из предначертанной ему чаши с красной жидкостью всех его братьев и сестер. Прошло несколько веков, традиция коронования не изменилась. Но как же повезло Тэхену, что он родился один. Но ему так не повезло родиться в семье уродов, убивающих все на своем пути. Вот и сейчас он бежит судьбе навстречу. Он хочет забрать хоть минуту свободы: потребуется украсть, запятнать имя — сделает безоговорочно. Его тошнит от правды, которую с детства ему пихали ложками. А он верил, заглатывал каждую, капли не пропускал, отчего при виде своего же родного отца на душе разрастается боль. Цветок внутри иссыхает. Была бы возможность, пускай хоть маленькая и невероятная, он бы бесследно исчез, чтобы никогда не видеть отца. Тэхен не хочет осознавать причину своего же распада. При суровом взгляде короля он теряет силу, которую до этого собирал днями и ночами. Взращивая в себе непробиваемую скалу, он злится на всех своих предков, на землю, носившую их грязную тушу. Где его момент счастья? Почему он должен взвалить на себя их ношу и продолжить столь же низкий пусть с ней. Ниже только ад, где хрупкое сердце не выдержит раскола. Не выдержит душа, которая была добра; не выдержит мозг, который осознавал, что мог все исправить. В аду то ли холодно, то ли тепло. Нужно подготовиться к спуску — прийти нагим или укутанным в шкуры зверей? Тэхен выбирает быструю смерть. Без всяких расколов и пыток, но Люцифер останется недовольным. Он свяжет, наденет терновый венец, увитый лаврами, заместо драгоценной тяжелой короны, посадит на трон из костей, пахнущий сожженным мясом плоти, и заставит смотреть, как круги завертятся перед глазами. Уроборос резко остановится, Тэхен распахнет глаза и увидит живой труп. Но труп непростой, он соткан из меда, из сот с кровавым мессивом. Сам первый король перед его ногами. Тогда и проснется страх, заключенный лишь в сознании юнца; он сможет обрести покой, шагая по пятам за ним. Люцифер жесток, беспощаден. Он отомстит за своих верных слуг подземного царства. Тэхен хочет избавиться от кошмара, преследующего его каждую ночь. Он спит и видит картинки его неминуемой расплаты, но во главе казни, увы, не бог, который пожалеет его и утешит. А самая настоящая тварь: она своим длинным когтем пройдется по его нежной шее, заденет ключицы и воткнется им в грудь, чтобы после вспороть, вытащить сердце и растоптать грязными лапищами по огненному полу. Тогда и настанет долгожданный покой, пройденный через многовековые тернии. День скорби наступит завтра, когда заревное солнце коснется сердцевины неба, — страшный обряд обретет силу. Тэхен не подозревает, что готовит для него отец, слетевший с катушек. Он слишком предан праотцам, завещавшим своим невинным сыновьям пожизненные страдания, от которых можно свихнуться в один миг — один глоток того яда и сознание навечно подменится. Ты не будешь чувствовать. Больше не будет яркости в мире. Мир в карих глазах того неочищенного бриллианта потухнет так же быстро, как звезда упадет с предавшего ее космоса. В Тэ две бури, одна страшнее другой: первая уносит его, просит сбежать, бросить семью, чтобы сохранить последнее целое, что у него осталось; а вторая истошно кричит, просит не оставлять и довериться зову крови, считая побег за предательство родины, караемое смертью, — оно тяготит заблудшую душу, кидает цепи на немое тело, боящееся сдвинуться на миллиметр, и бьет в уши своими немыми речами: ты должен… оступишься — чужая кровь прольется зря… промолчишь — головы с грохотом посыпаются на землю… убежишь — небо окрасится в предательский красный, и ты нигде не найдешь покоя… останешься — власть будет на твоих устах, как и весь мир — на маленькой ладони. Он готов разрыдаться от ноющего зова внутри, его разрывает на две части, что так неразлучны и неделимы, но также контрастны и губительны друг для друга. А Тэхен живет, пытается открыть свое сердце в последний раз. Излечить его не получится, заклеить не выйдет с трудом. Он сам себя напоит медом из протянутых рук отца и примет тот дар, который убьет в нем надежду. Ким выберет последний вопль. Утром его встретил отразившийся луч начищенной короны. Он больно ужалил, попав прямо в цель. Тэхен поежился и принял наказы отца, неотрывно смотря на свою ближайшую погибель. В голове било набатом: «завтра». Завтра ты станешь узником круга, завтра ты проиграешь себе, завтра тебя не узнает твоя первая и последняя тайна. Вот за нее ему нет прощения, как и за те чувства к ней. Они неописуемы, они испепеляют изнутри сильнее адского пламени. Поэтому он отбрасывает любые мысли, когда с улицы слышится стук лошадиной повозки. Тэхен замирает в неверии, его словно ледяной водой облили, будто она и есть причина мурашек по всему телу: перед ним открывают врата, покрытые золотом, впускают в зал воздух с цветущего двора — доносится запах роз, его любимых с детства, — и мир замирает. Застывает перед его создателем. Скрежет металла вызывает в нем дрожь, граничащую с припадком. Одна железная часть лат трется о другую. Воздуха не хватает. Легкие престают функционировать. Гребанные предатели. Сердце забивается крохотной птицей в живой клетке: ребра не дают ей взлететь, отчего крылья щекочут внутренности, их трепетание раздувает возбуждение, которого не должно сейчас быть. Жгучая тоска, бьющая месяц под дых, сменяется на тепло, разлившееся по телу. Все это время Тэхена не существовало вовсе, он был с ним: сердцем, душой, телом. На месте принца в холодном замке таскался по мраморным лестницам призрак — оболочка, забытая смертью. Она скиталась по этажам, просила света, звука, ласки, а получала тень, молчание, колкий взгляд прислуг. Призрак хотел лишь услышать голос, зовущий за собой, наверх, к звездам; заботы от нежной руки, ветерком проходящейся по каштановым прядям; томного взгляда желания, при котором мысли путались и душа забывала молитвы. Это большой грех — любить так сильно. Невозможно гореть и потухать одновременно. Но Тэхен рушит все правила, придуманные Богом. Он может. Он имеет право расплакаться перед тысячью людей, чьи заинтересованные глаза не отрываются от сияющих на солнце доспехов. Металл неестественно переливается, красные флаги в руках отряда слишком громко шепчут о прибытии. А Тэхен имеет право закричать на всю округу, вскинуть руки к небу и упасть на колени. Принцу, будущему королю, не дозволено преклонять голову перед своим же народом, «они не достойны такой чести, сын» — сурово звучит в голове голос отца, восседающего на своем любимом троне, который уже протерся до дыр под тяжелой тушей и сгнивших костей. Но единственный сын готов ослушаться и понести наказание за содеянное, ведь перед рыцарем, стоящим впереди своего отряда в позолоченных доспехах, дающихся за особые выслуги перед королем и королевством, сложно бездействовать, когда чувства полностью берут вверх над их владельцем. Но он продолжает стоять неподвижно, медленно моргать и ловить его дыхание. Как же он хочет ощутить его на себе… и наконец-то согреться. Тэхену приходится отмереть на пару секунд, чтобы выйти из замка на ступени, и снова замереть, стать неподвижной статуей под тяжелой вуалью его безысходности. Он обречен. Свобода и мрак пересеклись, он на перепутье. Бог, сделай за него выбор, прости его за содеянное, но он лишен возможности выбора. Тэхен чертовски бессилен. И рыцарь это понимает, ловит мысли ментально, говорит не ошибиться и движется навстречу. Каждый шаг — ожидание в вечность, дребезжание доспехов — ломанная музыка освобождения. Воздух накалился, а народ, до этого радостно приветствующий своих воинов, утих, дав принцу заветное слово. Но Ким молчит, сжимая губы в тонкую линию, боится испортить момент их воссоединения. Пройдя немалое количество ступеней, бравый рыцарь останавливается на предпоследней — перед концом для обоих. Рука с тяжестью приподнимает завесу шлема, открывая вытянутое красивое лицо, лишая принца немого вздоха. Невозможно так любить. От одного только пронзительного взгляда карих глаз внутри поднимается ураган, сметающий данный всевышнем рассудок. Как же долго он не видел его, не тонул в нем подобно океану. А ведь так хочется захлебнуться. Эти глаза он провожал на рассвете солнца, видел в них кристально чистое отражение своих, отдаленно напоминающих пустыню, и запечатлел в памяти незапятнанный кровью металл, что жгуче ужалил ладонь при касании. Эти глаза он встречал в саду, среди цветущих алых роз и белых пионов, напевал им известную ему одному мелодию, похожую на колыбельную, которую пели успокаивающие голоса слуг в детстве, расслаблялся в их объятиях и влюблялся, влюблялся до изнеможения… до скрежещущей боли в груди, до порханий крыльев в легких. Чон Хосок видит в глазах напротив то же самое, но в разы больше — моменты их общего прошлого. Усталый вид за ужином с королем, и незаметная вымученная улыбка нежных губ в ответ на невербальную поддержку. Рыцарь мысленно держал его похолодевшие руки в своих, отчаянно просил держаться, когда Тэхен был готов ронять в тарелку с пищей горькие слезы, предназначенные только для его сильного плеча. Страх, отчаяние — он их помнит, как и истерзанное болью любимое лицо. Весть о скорой коронации принца сразила острым мечом их обоих. Хосоку перерезали горло, Тэхену — белоснежные крылья. Кровь была везде: в каждой вазе с цветами, в каждой щелочке дубового пола. Потерять свободу страшнее, чем лишиться дыхания, которое вечность могло опалять бархатную кожу, могло собирать россыпь родинок по всему нагому тело, могло прятаться за ушком и гулять в волосах. Хосок его потерял, выживая долгий месяц в далеке от того, кто мучился с потерянной тяжестью полета. Легкость ему не к лицу, а шрамы не их общий порок. Он знает, как Тэхен боится бури, слепо сжирающую все на пути. Знал и оставил, ведь не разрешалось перечить или отказывать королю в его же изданном приказе. Хосок поступил не честно, оставив Тэ одного, такого крохотного и до горечи на устах ценного, с собой на едине. Рыцарь понимал, что мог не вернуться из похода, тем самым не завоевать новое королевство, до ныне процветавшее на юге, от чего мог обрести копье в груди от противника или унижение с лишением титула от господина. Лишь полуживые глаза при прощании темной ночью заставляли жить. Рыцарь выжил, пришел с благой вестью, но что он видит — вымученное одиночеством лицо и душа держатся на грани. Тэхен как раскрытая перед своим создателем книга, в которой цветными картинками искусного художника разрисованы эмоции. Миллионы в каждой, не выходят за рамки, но бьют по Хосоку с силой, как никто до этого. Перед ним он самый слабый человек, вознесшийся и резко с неба павший. Он преклоняет колена перед ним, притупляя боль в сгибе от соприкосновения металла с мраморной плитой тяжелым вздохом, который приглушенно доносится до принца. — Ваше высочество, мой отряд прибыл с благой вестью, — вещает рыцарь, смотря в пол, не смея поднять глаз до речи принца. — Разрешите доложить об этом королю! Тэхен никогда не сможет собраться ни с правильной мыслью, ни с силами, чтобы выдержать присутствие его единственного смысла — плод слишком сладок и запретен. Его нельзя просто отведать, почувствовать и забыть. Это невозможно сделать. Поэтому принцу сложно что-то предпринять: он боится, что голос сломается, как и частичка чего-то светлого внутри, которая может вырваться солнечной струей наружу, озаряя всех жителей его королевства запретной любовью. Он не допустит этого, вздохнет поглубже, воткнет затычку в рану и успокоится. — Король будет рад видеть вас! Раз вы с хорошими вестями, то не смею вас задерживать, — дает слабину, ломается, говорит во весь голос, чтобы каждый на площади перед замком его услышал и поверил. Он хочет задержать рыцаря, момент, когда тот выпрямляется, скрипит дорогим железом и будто ненавидит. Словно чувствует неискренность, которая так и сочится из Тэхена. Они не виделись слишком долго, что болезненный ток проходится по каждому, зажимает в стальных тисках, не отпускает мгновенно, а издевается, воедино их связывая и упиваясь болью, исходящей из каждого. Тэхен молча открывает рот, сказать хочет, как Хосок своим видом землю из-под ног выбивает, даря те самые крылья надежды. — Да здравствует наше королевство! — жестко говорит он, а рыцари рангом ниже за ним повторяют в ответ, создавая эхо, — своеобразная традиция прославлять родину после великого похода. Шум проносится по всей округе, оповещая всех о долгожданной радости. Хосока эта напускная радость не интересует, не интересует, как и то, что народ начинает громко аплодировать, открывать выпивку, ликовать, скандировать, хвалить отряд и даже плакать; его интересует, как необъяснимая серьезность испаряется с чарующего лица, которое он месяц во сне только видел и желал. Это непередаваемое ощущение, когда человек, в сознании занимающий место ангела, находится ближе, чем в родных воспоминаниях. Настолько близко, что дышать одним воздухом нереально. Поэтому только громкий для двоих шепот проносится во мгновении: — Я буду ждать тебя… — еле слышимое, за гранью, — ночью, — неуверенно. Летний ветер уносит слова Тэхена, но в Хосока они словно вживаются, он их будет прокручивать до самого уединения — клянется себе в этом. Он кланяется, мысленно говоря, что будет точно в срок, как тот того захочет, и открыто улыбается, веря, что Тэхен сможет еще немного подождать их личной встречи и не разрыдаться прямо сейчас. Он не простит себе этого. Его сильный мальчик слишком слаб перед ним. Тэхен жил с мыслью не вернуть себе рыцаря, не встретить на пороге дома. Дурная букашка влезла в его голову и поселилась там, заставляя совершить грех — не верить в надежду. В таких случаях помогала молитва, которую он выучил еще в детстве, когда тоска по маме охватывала холодными объятиями раненое сердце. Он напевал ее и рисовал тонкой кистью на холсте образ. Одна картина — одна скучающая ночь. Всегда один и тот же профиль, взгляд, движение рук… Портрету Тэхен дорисовывал небесный золотой нимб, обрамляющий темные шелковистые пряди, и уже под утро любовался обнаженным телом, совершенно ничем не прикрытым. Законченные работы негде было хранить, отец бы убил, завидев в его комнате галерею, посвященную мужчине, расположившемуся с мечом на красном бархатном ложе, отчего Тэхен, в страхе быть обнаруженным, добыл медный ключ от заброшенной мастерской матери, где находились старые, покрывшиеся пылью холсты. Оттуда и талант сына, унаследованный от красивой светловолосой нимфы, изображенной на потресканном с годами автопортрете. Галерея и мастерская матери были секретом для отца, тайной комнатой для слуг, где она творила искусство. На картинах было все, что происходило у нее на душе. От темного бушующего моря до белых роз в саду. Гнев и нежность. Разлука и счастье. Тэхен с тоской изучал картины, учился читать их, хотел стать ближе к умершей женщине, подарившей ему жизнь. На ряду с пейзажами, предававшими былые чувства, были портреты обычных людей: пекарь, достававший из печи хлеб, трактирщик, предлагающий дамам большие кружки с забродившем компотом, напоминавшем вино, рыцарь, срывающий с ярко-зеленого куста цветок… были все, кроме запечатленного отца. «Она его не любила» — сделал вывод Тэхен, сбрасывая с остальных холстов прикрывающую ткань, наконец осознав истину. «Она нуждалась в другом» — обводил глазами пространство, освещаемое парой свечей, с грустью смотря на триптих, посвященный рыцарскому поединку на копьях. «Она мечтала и ждала проигравшего» — наконец осознав, почему в углу стоят полотна с изображенными кровавыми пятнами, стекающими разводами вниз, он покидал место, казавшееся ему домом. С тех пор он ждал момента, чтобы улизнуть подальше от пытливых слуг замка и спрятаться там, где сердце горело, а душа взлетала, рассекая переживания о наболевшем крыльями. Ему было нестерпимо больно находиться на виду у десятка печальных глаз, которые смотрели с четырех стен, но присутствие других успокаивало; мама фантомно гладила его по спине, когда он в тысячный раз просил Хосока вернуться пораньше, хотя бы на день или на короткий час. Его мечта исполнилась спустя недели, но слов он нужных не подобрал. Еще секунда на смертном одре, еще один нежный взгляд — и чистую, девственную щеку окрасит прозрачная соленая тень его скучающей тоски. Хосок, не смущаясь посторонних, ее бы вытер, и это бы стало последней каплей их мучительного ожидания. Но Тэхен, вложивший в свою тихую просьбу, не приказ, данный от высшего лица, счастлив от утвердительного незаметного кивка и прикрытых глаз. Теперь его разрывает на части, сердце рвется в груди, хочет, чтобы его, как маленького ребенка, подержали на руках, прислонили нежно к теплой груди в объятии и согрели — оно ждало свое личное солнце. Оба чувствуют друг друга, но не спешат. Словно как два волка из соседних стай принюхиваются, ступают неуверенно друг к другу. Хосок идет вперед, огибает его стройную фигуру в мантии и шагает к вожаку на встречу, оставляя за собой шлейф чести и мужества, которые Тэхен ловит ртом для глубокого вздоха. Он не в себе, точно не в этой реальности. Его мелко потряхивает, а на губах появляется улыбка, предназначенная для смелых губ, докладывающих о новом завоевании. Люди с площади не уходят, они громко шепчутся, кричат о неестественном свечении Тэхена, словно тот с небес спустился — непорочный ангел. А после другие рыцари отвешивают молодому господину поклоны, чтобы удалиться на покой, но тот их не видит, не замечает — он сейчас с ним, за массивными дверями его ада, тянется золотистой нитью. Тэ больше не может ждать: отмирая после длительного сна, он надевает маску безразличия перед народом, обретая напускную серьезность, и срывается во дворец, как подобает королевской особе тихим шагом, но в душе он летит к себе в комнату, не встречая преград, чтобы подготовиться к их встрече. Им нужно столько обсудить, что Тэхен ставит себе цель не плакать — ни одной малейшей кристальной слезинки из глаз, ни одной…