Февраль

      Незуко:       Она сидела за барной стойкой, пристально вглядываясь в прозрачное стекло высокого бокала, в котором теснилась светло-бежевая жидкость плотной консистенции. Какой-то приторно сладкий коктейль, который она никак не могла допить в силу его вкусовой яркости.       Витающий в воздухе аромат алкоголя и смеси множества женских духов и мужских парфюмов не давал ей покоя. Особенно чувствительная к запахам, она от откровенной скуки пыталась уловить хоть какие-то ниточки, ведущие к обладателям этих запахов. Иногда получалось. Иногда становилось противно.       В её глазах читалась необыкновенная усталость. Усталость не от какой-то тяжёлой работы — усталость от жизни. От наскучившей, точно неинтересный роман, жизни, в которой не было ровным счётом ничего, кроме боли и вечной тревоги. Боль ей причиняли все, без исключения: родные, близкие друзья, мужчины, женщины. А тревога не давала спать по ночам. Засыпая в половине десятого вечером, она просыпалась в четыре утра и бездумно глядела на потолок, наспех покрашенный давним знакомым, на тёмные, не завешенные занавесками окна, в которые лился яркий, режущий глаза свет фонарей.       Эта ночь была необыкновенной. Февраль никогда не славился своей тёплой погодой, вот и сегодняшняя пятница (одна из тех многих пятниц, когда она возвращалась домой с учёбы в восьмом часу вечера, дожидаясь своего автобуса в этом местечке) не была исключением. Она вышла на улицу, где её тут же объял этот колкий холод, свойственный времени года. Воздух был напитан прохладой, тишина стояла мнимая, поскольку в ней можно было уловить едва различимые звуки движения машин по трассе, шорохи и мяуканье котов в подворотнях, тихое перешёптывание редких парочек. Всё в этой ночи вызывало отвращение, кроме сверкающих на тёмном небесном полотне звёзд. Они горели ярко, холодно и пронзительно, заставляя запрокидывать голову назад и пристально вглядываться в их таинственную глубину.       К чему стремилась её жизнь? Чего она добилась, наконец-то разделавшись с проблемами, преследовавшими её с самого рождения? Проблемы с кожей, хронические депрессии. Теперь она, в свои двадцать лет, была настоящей красавицей, но стала ли она счастливее? Тогда ей казалось, что именно это сделает её поистине счастливой, но это лишь добавило проблем. Жадные взгляды многочисленных мужчин, которых привлекало стройное тело и миловидное личико, их единственное желание заключалось лишь в том, чтобы затащить её в постель. Но никому этого так и не удалось.       Горько усмехнувшись, девушка прислонилась к холодной автобусной остановке плечом. Ноги болели от высоких каблуков. Помада на губах слегка померкла, но была ещё столь же манящей для созерцателей. Она уже предвкушала, как придёт домой и скинет эти неудобные туфли, в которых так соблазнительно смотрелись стройные ножки, как наполнит ванную тёплой водой и на какое-то время отключится там от внешнего мира, погрузившись телом в пену, а мыслями в книжные миры.       Постепенно улыбка сходила с красивых губ, на глаза наворачивались предательские слёзы. Ей всегда было больно плакать. Но слёзы очищали её душу. Когда становилось больно, обидно и горько за свою искалеченную психику и уничтоженную жизнь, то только слёзы позволяли ей дышать. Ей издавна было знакомо это ощущение, когда ты, казалось бы, задыхаешься, словно кто-то сильный хладнокровно сжимает твоё горло, приходит стеснение в груди, особенно болезненно и громко стучит сердце, а затем крупные капельки стекают по щекам, оставляя за собой влажный след и исчезая на подбородке.       Где было то счастье, которое ей должна была подарить красота? Она уже сомневалась в том, что счастье вообще существует на свете. Хотя… В памяти ещё были свежи давние воспоминания, которые пылали особенно ярко по ночам. Они, точно тлеющие угли, прожигали душу днём, гниющими ранами отравляли кровь, а под ночь, когда боль от одиночества становилась невыносимой, они огненными всполохами обжигали сознание воспоминаниями. Она всё помнила. Она помнила, как всего лишь один раз в своей недолгой жизни была счастлива. И она помнила голос того человека, который на всю жизнь останется в её остывшем сердце.       Склонив голову совсем низко, она проклинала это время. Проклинала свою учёбу, подходившую к концу. И в эту минуту по пустынной улице промчался последний автобус, благополучно миновавший её остановку и скрывшийся за поворотом. Какая-та откровенная безысходность охватила её с головой, и она громко выругалась матом, хотя от сквернословия всегда воздерживалась.       — Всё катится к чертям, — шепнули тихонько губы.       Стянув с себя неудобные туфли, Незуко закинула их в сумку и, тихо хмыкнув, пошла в направлении своего дома. Эта ночь обещала быть длинной.

***

      Санеми:       В свои двадцать семь он многого добился. Благодаря родственникам и своим природным способностям, безусловно. Вероятно, он должен быть счастлив в окружении роскоши и красивых девушек, каждая из которых готова душу Дьяволу продать за одну лишь ночь, проведённую с ним. Но отчего-то в его глазах скользил холод и пустота. Как будто что-то внутри него давным-давно погасили, не оставив внутри даже искорки былого огня. Его руки неохотно обнимали талию какой-то девушки, нагло взгромоздившейся ему на колени и пытающейся поцеловать его. Она тёрлась своими прелестями об его причинные места, не оставляя старательных попыток прильнуть к столь вожделенным губам ровно до тех пор, пока его пальцы не впились в её шею, а слегка хриплый и ставший довольно грубым голос не прозвучал, как гром среди ясного ночного неба:       — Ещё раз попытаешься — придушу, — он даже улыбнулся, криво и нагло, вскоре ослабив хватку и откинувшись в кресле.       Девушка недовольно глянула на Санеми, но взгляд её вмиг смягчился, на подкрашенных блеском губах заиграла игривая улыбка. Она хотела этого. Она хотела его, такого холодного и грубого, вечно думающего о чём-то своём. Ещё подружки помнили его совсем другим, наглым, дерзким, любящим женское общество и ведущим себя с дамами совсем по-другому, хоть и с неизменной толикой пренебрежения, но сейчас он казался живым трупом. Мёртвым внутри и живым снаружи.       Окружающий мир его будто вовсе не интересовал. Он старался заглушить свою боль алкоголем и женщинами, старался найти успокоение для тревожной души, но не находил его. Она знала, что каждую ночь он мучается головными болями, с упоением и яростью рисует женские портреты, но тут же разрывает наброски на части, комкает, разбрасывает по комнате и безумно смеётся, глядя в искусно изображённые женские глаза. Он не помнил точных черт, но с точностью мог воспроизвести на бумаге эти глаза, а в голове навек запечатлённый голос. Разумеется, эти его странности лишь подогревали интерес девушек к нему.       Длинные и тонкие пальчики плавно скользили по контурам рельефного торса, а губы довольно умело ласкали возбуждённую плоть, жаждущую внимания. Однако, сам Санеми особой реакции на действия любовницы не показывал. Сжимал её волосы в сильной хватке, грубо тянул на себя, принуждая вбирать глубже и давиться. Дыхание становилось частым и шумным, пошлое причмокивание слышалось со стороны девушки, а вскоре настал момент самого пика, и сперма хлынула в глубину влажного рта. Он не позволил ей отстраниться, а после сам грубо отпихнул от себя и велел убираться. Подобного поворота событий юная особа не ожидала и с выражением крайнего возмущения была намерена высказать ему всё, что о нём думает, но его пронзительный взгляд заставил морозный холод пробежаться вдоль её хребта. Она молча подхватила свою сумочку, надела туфли на высокой шпильке и, застегнув боковую молнию на огненно-красном платье, выскочила из его квартиры.       «Расскажет своим подружкам», — подумал он, застёгивая джинсы и закидывая одну руку за голову.       Мысли вяло текли в его голове, подобно вязкой патоке, напитывая каждую клеточку организма безысходностью. Он не знал, когда это всё закончится. Он много раз думал застрелиться, чтобы прекратить череду ночных кошмаров и воспоминаний, заставляющих его страдать. Но раз за разом что-то останавливало его. Как будто кто-то незримо оберегал, всегда был рядом и в последний миг хватал за руку, не позволяя сделать последний шаг, стоя на самом краю пропасти.       Её имя звучало в его голове, точно навязчивая песня. Всего-то каких-то шесть букв, но столько боли, мгновенно пронзающей каждую частицу организма. Куда она делась? Что с ней случилось? Пропала из его жизни безмолвно. Так, словно её и вовсе не существовало. Сменила номера, удалила страницы, переехала в другой город. Никто из прежних знакомых не знал, что с ней случилось. Никто больше не мог подать хоть малейшую ниточку, позволившую найти её.       Первый год он бесцельно, каждый божий день искал её. Второй год был посвящён бессмысленным попыткам покончить с памятью. Через ещё год стало легче. Как будто свыкся с этой болью и принял её, как неотъемлемую часть себя. Без неё уже не представлялось возможности дальнейшего существования. Эта боль заполняла внутреннюю пустоту, пожирающую разум.       Он наливал из бутылки виски, насыпал несколько кубиков льда и выпивал. Алкоголь иногда позволял отделаться от навязчивых идей. Иногда после достаточного количества алкоголя ему удавалось создать образ, более-менее похожий на неё. На ту самую девушку. Эти глаза, длинные ресницы, невинный и всегда слегка удивлённый взгляд. Она часто улыбалась. Часто строила гримасы, чем заставляла улыбаться его. Странная. Запала в душу чем-то неуловимым, приносила в его однообразную жизнь счастье, а потом безжалостно уничтожила всё, что было создано за это время. Безжалостная. Наверное, он что-то делал неправильно, раз она сбежала. Наверное, стоило как-то меняться. Но… Всё было хорошо. Не было ни ссор, ни споров. Были лишь частые признания в своих сильных чувствах, объятия и улыбки. А потом всё оборвалось.       Горькая ухмылка расцвела на его губах. Почему-то ночью ему было особенно больно её вспоминать. Как будто её тень, вечно стоящая за спиной, ощущалась по-особому чётко. Как будто боль на дне старинной раны шевелилась, словно ядовитая змея, заставляя кричать.       Костяшки его пальцев сбиты до крови. Она всегда называла его глупым и нежно целовала эти места, ласково улыбаясь при этом, а потом просто исчезла надобность в выплеске собственной злобы. Она каким-то незримым образом забирала эту ненависть к окружающему миру, а теперь это чувство заполняло сознание. Теперь исчезло то душевное спокойствие, которое дарило её присутствие.       Выйдя на балкон, Санеми шумно выдохнул, и взгляд устремился к звёздам. Холодный ветер касался бледной кожи, колыхал расстёгнутую рубашку, но он даже не морщился от холода. Холодный отблеск небесных светил манил и приковывал к себе взгляд. Он думал о том, что сейчас кто-то тоже смотрит на эти звёзды, думает о чём-то своём, мёрзнет этой холодной февральской ночью.

***

      Незуко:       Она помнила, как он смотрел на неё по ночам, под звёздным небом давно оставленного позади города. Улыбка не сходила с его уст, а глаза искрились необыкновенной радостью. А она чувствовала в нём защиту, чувствовала с ним себя так спокойно, умиротворённо, что ничего не было способно разрушить это счастье. Почти ничего.       Она ушла без лишних слов и грустных прощаний. Оставив вместе с ним значительную часть своей души. Души, разорванной на мельчайшие кусочки. Будто бы самолично исполосовала её острым лезвием, дабы не было соблазна вновь ощутить те едва-едва позабытые чувства, которые он дарил одним своим присутствием.       Две разрушенные судьбы. Две искалеченные души. Ей было интересно, где он? Как он? С кем он? Целуют ли его нежно по утрам, отгоняя в предрассветной полутьме тоску? Гладят ли по голове заботливо, плавно, так, как ему всегда нравилось? Если бы она знала, что он счастлив, то незыблемая тревога бы отступила. У неё даже не было бы ревности или зависти — тех свойственных многим, пусть даже и влюблённым, людям. Она бы смогла спокойно спать, зная, что о нём заботятся. Но она знала, что он не сможет отпустить её и забыться новыми чувствами. Знала, что он будет искать, будет ворошить в памяти воспоминания и с горечью выкуривать очередную сигарету. Почему-то ей казалось, что он вновь начнёт пить и курить. Это догадка пугала её, заставляла волноваться.       Пустая квартира встретила её знакомой полутьмой. Было ощущение, что здесь как будто бы никто не живёт. По ночам ей было неуютно, а днём это место вполне подходило для уединённых посиделок. Она не любила людей и шумные компании. Чаще всего она проводила всё свободное от учёбы время в этой квартирке за чтением какой-нибудь книги или за прослушиванием музыки. Соседи редко беспокоили шумом, гости здесь тоже были достаточной редкостью.       Чашка горячего чая перед сном, никакой еды в столь позднее время, поскольку привычка соблюдать диету осталась с самых тяжёлых времён её не столь долгой жизни; любимая книжка, которую она перечитывала каждый месяц, вновь и вновь погружаясь в эту атмосферу, вчитывалась в, казалось бы, заученные наизусть строки. Минуты текли быстро, утекая, подобно песчинкам, а усталость наваливалась на плечи, тяжелели веки, взор перескакивал со строки на строку. Несомненно, было пора ложиться спать.

***

      Сон стремительно растворялся в мелодии, стремительной и ритмичной, исходящей от лежащего на прикроватной тумбочке телефона. Потёртый сотовый неизменно лежал именно на этом месте, в нём стояла старая симка, на которую регулярно, каждую ночь, приходило несколько СМС-сообщений и один-три звонка с заученного наизусть номера. Она сменила номер, но этот всегда оставался в её старом телефоне. Кому-то это могло показаться виртуозной издёвкой, но эти сообщения и звонки были отрадой для её души. В столь поздний час. Она знала, что никогда не ответит на них, но вчитывалась в написанные строки по несколько десятков раз.       «Я так соскучился по тебе» — 3:15       Спустя пять минут следующее:       «Я до сих пор думаю о тебе».       И каких же трудов стоило научиться молчать. Безмолвно проливать слёзы в сокрытой сумраком комнате, улыбаясь, точно безумная, и убирать телефон подальше, чтобы не было соблазна ответить. Особенно тяжело было первые три месяца. Как при диете с предусмотренной голодовкой: первые два-три дня ты буквально сходишь с ума от голода, просыпаешься по ночам, не можешь сосредоточиться на чём-либо, страдаешь, а затем, на четвёртый день тебе становится легче, твоему организму не нужно ничего переваривать, а оттого становится так легко, появляется какая-то особенная энергия и прилив сил. Так и тут. В какой-то момент боль перестала быть столь острой. Сердце билось спокойнее, слёзы катились неторопливо, а вскоре вновь приходила усталость и желание заснуть.       Он снился ей каждую ночь. И только во сне она имела чудную возможность держать его за руку, касаться его губ своими, вдыхать аромат его слегка влажной после душа кожи. Всё это было спасением после тяжёлого дня. Всё это было лекарством для больной души.       Она часто думала о том, почему ушла тогда. Что именно могло пойти не так, и отчего вдруг стало страшно от его присутствия в жизни. Будто бы в один миг самый близкий и родной человек стал чужим, его касания начали вызывать дрожь, а мысли о близости неизъяснимый страх. Было страшно признаться ему в этом. Затем пришло чувство вины. Осознание того, что она не может дать ему того, что давали другие. Начались ссоры, слёзы, обвинения. Единственным правильным решением казалось — уйти. Без объяснений. Просто исчезнуть из жизни человека.       «Я не могу с тобой дышать. Ты сломала меня», — навязчиво звучала в голове фраза, толкнувшая к самому краю. Она помнила её слишком отчётливо. Слишком отчётливо отпечатались сказанные в порыве гнева слова. Важные, столь много значащие для неё.       Она так и не смогла заснуть в эту ночь. Ладонью нащупала телефон. Набрала сообщение.

***

      Санеми. Три дня спустя:       Эта договорённость о встрече была глотком свежего воздуха в душном помещении, спасительным лучиком света в царстве бесконечной тьмы и отчаяния. Странный текст, но это было в её духе:       «Помнишь, как хотели в три часа ночи смотреть на звёзды?»       Спустя несколько лет равнодушного молчания, она написала именно это. Десять слов, пропитанных каким-то таинственным смыслом, понятным лишь ей. Что она хотела этим сказать тогда? Чего хотела услышать от него? Он не помнил себя в тот момент, когда прочитал это сообщение и знакомое имя в графе отправителя. Он просто был счастлив. По-настоящему счастлив.       Написал ей, что всё помнит, она предложила встретиться, сказала, что через три дня приедет к нему. Он должен будет ждать в том самом месте, где когда-то давно держал её за руку, согревая тонкие пальцы, под тёмным ночным небом, усеянном миллиардами искр, далёких и холодных.       Сейчас было трудно находиться здесь. В месте, где воспоминания невольно всплывают в воспалённом мозгу. Здесь каждая травинка напоминала о ней, о том, что могло произойти здесь, но так и не случилось.       До неё были многие, но только она смогла коснуться самой души. Околдовала своей заботой и пониманием, соблазнила невинностью и жизнерадостностью, а потом скрылась из жизни столь же внезапно, как и появилась. Как какой-то дивный сон, растаявший на рассвете, с первыми солнечными лучами. И именно тогда он понял, что никогда не сможет её забыть. Никогда не сможет забыть её голос.

***

      Санеми и Незуко:       Санеми сидел прямо на холодной земле, когда она неслышно подошла сзади и совсем привычно, как будто бы не было долгих лет разлуки, обняла его за плечи и шепнула на выдохе возмущённо:       — Ты же простудишься так…       Санеми впервые почувствовал это позабытое давным-давно чувство, когда сердце в груди встрепенулось, ударилось о хрупкую клетку грудины и утихло, пропуская стук. Что-то внутри в этот миг сломалось. Оба почувствовали нахлынувшую тоску и заполнившуюся болью пустоту собственной души.       Его ладонь крепко сжала её узкую ладошку, чтобы она точно никуда не исчезла, не сбежала и не смогла попросту отстраниться. Такая тёплая, живая, родная и любимая, как в те самые годы, когда впервые обнаружили для себя эту пустынную полянку за городом.       Мягкие губы коснулись затылка в наполненном неописуемой нежностью поцелуе. Он вздрогнул от этого, а её уста расплылись в ласковой улыбке. Больно ли ей было сейчас? Конечно. Но она всегда умела улыбаться, когда ей было плохо. И это была одна из её главных особенностей.       — Не уходи, — прошептал он тихонько, стараясь не нарушить царящую тишину.       — С тобой я. Не переживай.       — И не уйдёшь?       Незуко молчала. Глаза искрились этим странным чувством, представляющим собой смесь радости и печали. А он не видел этого, сидя к ней спиной. Её губы с наслаждением исследовали его шею, до обонятельных рецепторов доходил аромат его кожи, а лёгкая дрожь в её теле передавалась и ему.       — Такой сильный, — улыбнулась она, после чего он, одним мощным рывком, дёрнул её к себе, принуждая устроиться на коленях. Она послушалась. Ей нравилось покоряться его силе. Невероятной силе, которой она не переставала восхищаться. Она имела привычку всегда им восхищаться, чему удивлялись другие девушки. Другим казалось это чем-то унизительным.       — Стал слабее, — кратко бросил он, теснее прижав озябшее женское тельце к себе и взглянув на неё с небывалой нежностью, какая прослеживалась даже в чуть раздражённом тоне. Его главная особенность — противоречия во всём.       — Не верю. Всё такой же сильный, как и был. — Её улыбка вселяла в душу спокойствие.       Санеми не заметил того, как стал с жадностью целовать её ключицы и шею, а руками блуждать по юному, скрытому тканью лёгкого летнего платья телу. Удивительно, ведь она никогда не любила платья. Он бы никогда не осмелился так откровенно к ней приставать без её разрешения, но сейчас жажда брала своё. Он хотел её так, как никогда. Он соскучился. Он долгие годы душил себя мыслью о том, что кто-то другой был с ней, касался её там, куда не прикасался даже он.       А она тихонько смеялась, путая его белокурые волосы и наслаждаясь довольно-таки интересным ощущением, порождённым тем немаловажным фактом, что его стояк упирался ей в ногу. Это казалось ей таким забавным и интересным, подогревающим любопытство. Хотелось поскорее узнать, что же будет дальше, до чего он дойдёт сейчас, доведённый до исступления, порыкивающий у неё над ушком.       В голове тысячей пёстрых огней вспыхивали чувства и ощущения, воспоминания воскресали на дне измученной души, которая сейчас, казалось бы, исцелялась. Его руки смело оглаживали обнажённое тело, находящееся в его власти, губы оставляли алые метки на бледной коже, укусы были почти до крови, но ей было приятно. Настолько приятно, что тихие стоны рвались один за другим из её груди. А ему всегда нравилось, как она стонет. Ещё тогда, когда их отношения впервые дошли до чего-то более серьёзного, нежели поцелуи с языком.       Ох уж эти поцелуи. Никто не мог сравниться с ним. Целовался он поистине божественно. Впрочем, как и всё остальное. Он казался слишком идеальным, чтобы быть настоящим, однако, столь старательно выловленные в его образе изъяны не оказали существенного влияния на её отношение к нему.       Дрожащая ладонь довольно смело скользнула по контурам рельефного торса. Опустилась чуть ниже, дотронулась до напряжённой плоти, а затем ещё смелее сжала. Он ответил шумным выдохом и кривой ухмылкой. И она вновь почувствовала приятное тепло, какое вызывала лишь его улыбка. Даже в разговорах по телефону он умел улыбаться так, что весь остаток дня она ходила счастливой.       — Никто не делал меня такой счастливой, — шептали губы почти беззвучно, когда ставшая в какой-то миг ненужной одежда оказалась отброшенной в сторону.       Он не ответил, мягко толкая её на свою одежду, расстеленную на земле.       Одним движением заставил её раздвинуть ноги, устроился поудобнее, нетерпеливо припал губами к часто вздымающейся груди. Приятно. Она отдавалась без остатка и без укора. Такая покорная, доступная сейчас и ласковая, казалось бы, одобрительно поглаживала его коленом по бедру, а руками сжимала широкие плечи. Предусмотрительная. Обрезала ногти, чтобы не царапать его.       Когда головка его члена скользнула по её влажной промежности, она вздрогнула, и судорожный выдох разорвал мнимую тишину. Вообще, давным-давно было доказано, что тишины не существует. Везде, где есть хоть что-то, кроме пустоты, и где возможно хоть какое-то движение, — нет тишины. Её выдумали поэты, девственники и монахи. Заядлые одиночки, которым не знакомы едва различимые звуки жаркой ночи.       Одним мощным толчком он ворвался внутрь, прижав её к себе ближе, чтобы не было так страшно. И сложно было описать, что творилось в его голове, когда её тело инстинктивно двигалось ему навстречу, а он сжимал её бёдра сильными руками, оставляя синяки и задавая нужный темп.       Она шептала разные нежности, старалась прижать его к себе как можно сильнее, чтобы ощущать напряжение и жар его тела, чтобы чувствовать его учащённое дыхание каждой клеточкой своего организма, чтобы наконец-то знать, что он здесь, он рядом. Настолько близко, насколько никогда не был.       Это был самый большой грех, который они совершили. Упиваясь друг другом в последний раз, он думал о том, что счастье столь близко, что оно будет продолжаться вечно, а она, обнимая его за шею, чётко понимала, что больше не увидит его. Не услышит знакомый голос, не обнимет крепко, не коснётся пересохших уст.       Его губы нетерпеливо обжигали тонкую, открытую шейку, пальцами он сдвигал в сторону пряди её длинных волос, а второй рукой жёстко и быстро насаживал на свою возбуждённую плоть, мощно врываясь во влажное тесноту её нутра и заставляя кричать от смеси боли и удовольствия. Её стоны действительно чередовались с криками, пальцы впивались в плечи, короткие ногти всё же царапали спину, но было приятно. Настолько приятно, что мир, их дивный общий мир вновь обрёл былые краски.       Всё должно измениться…       — Родная… — шептал он в плену страсти, охватившей его разум эфемерной дымкой.       — Прощай, — улыбалась она со слезами на глазах.

***

      Незуко. Пять лет спустя:       — Мама, — дёргает маленькая белокурая девочка лет четырёх свою молодую мать. — Ты купишь мне мороженое?       Незуко кивнула, улыбнулась дочери и послушно направилась за тем, чего так хотела её дочь. Она любила её больше жизни и отдавалась без остатка, потому что это была его кровь и плоть. Их общее дитя, похожее исключительно на своего отца. Да, пожалуй, эта любовь была болезненной, причиняющей душе определённый вред, но она не жаловалась, терпела ночные муки, когда слёзы непрерывным потоком скатываются по щекам и таят на подушке.       С тех пор Незуко никого не подпустила к себе так близко. Все пять лет она мечтала о том, чтобы он нашёл её. Ворвался в её дом и разогнал бы серые тучи, нависшие над ней, словно оголодавшие коршуны. Но этого не случилось. Незуко знала, что он вернулся к прежней жизни и прежним женщинам. Это ранило сердце и рвало душу до немого крика, но дочь… Дочка обнимала её за плечи и шептала с опаской и испугом: «Ты что, мамочка? Я расстроила тебя?». Незуко отрицательно мотала головой и улыбалась девочке. Улыбалась сквозь слёзы.       А в небе сияли всё те же звёзды, и всё та же февральская ночь обнимала холодом округу.