Изгнанник Акито

Из газетных статей… Norddeutsche Allgemeine Zeitung, «Конец испанского пожара – политические итоги кризиса» … Но довольно о блестящем успехе наших доблестных войск – ещё не раз воспоют им заслуженные дифирамбы. База Виго выстояла, то, что уже именуют не иначе как «Чудо Брейсгау» свершилось. Мы же попробуем дать оценку политических последствий кризиса, который так плотно приковывал к себе внимание ведущих держав и всей мировой общественности. После массовых выступлений в Мадриде, о которых мы писали в предыдущем выпуске, власть по-прежнему находится в подвешенном состоянии. Судьбу страны официально должен будет решить Всеобщий национальный конгресс, составленный из представителей от избираемых по провинциям и крупнейшим городам страны кортесов. Именно в его руках окажется решение вопроса о том, какой будет форма государственного устройства Испании – республиканской, или же монархической, унитарной, или федеративной. Однако, наиболее авторитетные обозреватели склонны полагать, что даже после уже состоявшегося отречения короля Филиппа, монархия сохранится, а новым носителем высочайшей власти станет инфант Генрих, герцог де Веранс, который уже сейчас может похвастаться огромной популярностью. А главное, ввиду того, что он тяжко пострадал и в период усиления британского влияния, и при правлении Японского чудовища, брат прежнего монарха выступает в качестве фигуры национального примирения. Что ж, вероятно, это действительно будет лучший исход для исстрадавшейся страны. Шок от действий и методов покойного Шина Хюги оказался достаточно велик, чтобы привести в чувство и охладить излишне воспылавшие умы. Возобновления гражданской войны в той или иной форме, каежется, не хочет сейчас никто – налицо стремление к компромиссу. С большой долей вероятности Всеобщий конгресс восстановит и несколько расширит также полномочия парламента. Лидер временного республиканского правительства Хосе Иленьерос вполне может сохранить позицию премьер-министра и в новой единой Испании. Куда больше вопросов вызывает готовность к достижению окончательного соглашения внешних игроков. Впрочем, последние заявления британского Форин Офиса, резко одёрнувшего выступившего в воинственном духе начальника генерального штаба Бразило-португальской империи, дают известную надежду. Не вызывает сомнений, что после понесённых жертв и проявленного бойцами героизма, наша страна не станет идти ни на какие уступки в наиболее принципиальном вопросе о расквартированных на испанской территории войсках Рейха. Герцог Веранс в осторожных выражениях также дал понять, что будет готов перезаключить соответствующие договоры на 20 или даже 50 лет, в случае одобрения этого решения Всеобщим конгрессом. С другой стороны, он твёрдо отказался связывать свою страну военным союзом с кем либо, заявив дословно, что: Испания сейчас страждет мира. Она так много глотнула только что из чаши войны, что немедленно требовать от неё, от нашего народа, неких обязательств, чреватых даже и в перспективе новыми военными жертвами – это просто немыслимо. The Times of India, «Из хаоса – к миру. Британская дипломатия и Испанский вопрос» … Мы ещё раз повторим вслед за сэром Розберри, несмотря на столь недавно перенесённые тяготы позорного и попирающего все цивилизованные представления о дипломатии заключения, вновь приступившим к исполнению своих обязанностей полномочного представителя нашей Империи в Испании: «Воля Британии сейчас ясна и пряма – мы безоговорочно поддерживаем движение к миру». Это — наша позиция, которую мы провозглашаем открыто и прямо. Вместе с тем – и это тоже должно быть сказано уже сейчас и со всей ответственностью, хотя мир есть важнейший приоритет, нельзя просто взять и забыть о тех глубинных причинах, которые породили вспышку насилия. Насилия, вплеснувшегося не где-нибудь на далёких берегах, а в европейском государстве, которое потрясло огромные массы людей по всему миру. Не обвиняя никого прямо, но извлекая уроки из случившегося, державы должны прийти к выводу, что корень зла – в избыточном и опасном военном напряжении в Старом Свете. Нам внушают – и не будет преувеличением сказать, что вторя здесь тевтонскому голосу, будто в Испании больше нет и не будет войны. Но позвольте, господа, для чего же тогда по-прежнему столько пушек? Те, кто радуется снижению военной напряженности, должны понять, что там, где стоят военные базы, где правит бал военная сфера, не может надёжно укрепиться дух мира. И здесь именно Британия, вопреки наветам и клевете, раз за разом выступает как сила, движущаяся сама и ведущая подопечные народы по пути гуманизма. Предложение премьер-министра Его Высочества Шнайзеля об организации конференции по вопросам мира и сотрудничества в Европе уже нашло живой отклик у многих выдающихся и знаменитых деятелей Континента – и, верим, атмосфера сейчас такова, встретит его и со стороны тех, кто принимает решения в Германском Рейхе. В противном случае всё мирное движение в Испании, оставаясь, конечно, важнейшим и прекрасным начинанием, рискует оказаться поспешно-бездумным, а потому неполным, незавершённым. Здесь нелишне будет напомнить эпизод восстания в Мадриде, положивший предел насилию, но, в то же время, другое насилие подстегнувший: поднявшиеся на борьбу жители столицы Испании штурмом брали тюрьмы, где содержались по приказу диктатора Шина Хюги многие безвинные люди и борцы за свободу. Ошеломлённая новостями о гибели своего господина и об отречении короля Филиппа, охрана по большей части разбежалась или даже попыталась примкнуть к восставшим. Мучения узников окончились. Но, вместе с ними воздух свободы вдохнули и настоящие преступники, во множестве воспользовавшиеся положением и также покинувшие тюрьмы. Учитывая, что стараниями их подельников-провокаторов была уничтожена масса бумаг пенитенциарного ведомства и общую обстановку в стране, вернуть их на отведённые законом места будет крайне трудно. Сейчас, когда порыв бури миновал, державы имеют возможность трезво обдумать свои шаги, сравнить и обсудить позиции друг друга. Не стоит пренебрегать таким шансом!

***

Оскар Хюммель сделал новый глубокий вдох – как курильщик затяжку, вобрал в себя ещё пропитанного терпкой хвоей воздуха – и замер, словно надеясь запечатать самого себя и провезти аромат контрабандой в Берлин. Он стоял меж двух склонившихся одна к другой – будто шепчущихся, сплетничающих тихо сосен и слушал тишину. Поразительный покой царил вокруг! Он был тем более удивительным, что ещё так недавно в сущности эти самые места выступали ареной ожесточённых боевых действий. Сейчас на густо обросшем соснами и мхом склоне не осталось и следа прошлого! Как мало природе дела до нашей суеты, какое в действительности скромное место мы занимаем! Оскару внезапно стало даже чуть обидно за человечество, а в первую очередь тех, кто сражался в этих косогорах. А ведь именно здесь, у подножия этой самой полу-скалы полу-холма умер испанец-проводник диверсионной группы W-0 «Виверна». Сейчас к своему стыду Хюммель не мог припомнить его имени и облика, но ведь это было. Должны сохраниться и следы – просто Оскар не видит их… Но даже он, офицер, профессионал военного дела, не мог долго рассуждать об этих материях здесь – и в такую погоду! Было тепло – но не жарко, а мягко, с лёгким ветерком. Здесь, среди стволов, он был чуть заметен, а на открытых местах и выше – усиливался. Совсем же высоко, в обители облаков, ветер, кажется, задувал нешуточный: небольшие, аккуратные и пушистые тучки одна за другой быстро проносились по небу. В долине у городка они едва ли были способны создать тень, но здесь, из-за того, что весь этот склон несколько прикрывался уже склоном-соседом, то и дело мешали пробиваться вниз солнечным лучам – и снова открывали для них дорогу, устремляясь дальше и убегая прочь. Весь лес оттого походил на странного гигантского хамелеона, по прихоти решившего то и дело менять цвета от серо-зелёного, сумрачного, до отблескивающего желтым и пронизанного оранжевым изумруда. Красиво! Оскару даже захотелось сказать это вслух, когда появилась Она. Лени вышла на поляну не совсем там, где он ожидал – не по тропинке, а между двух особенно больших сосен правее. И, кажется, так и не заметила его из-за игры теней. Он хотел было окликнуть её – и промолчал, охваченный совсем не свойственным самому себе ребяческим желанием – притаиться, выждать чуть, а после появиться внезапно позади, как кролик из шляпы фокусника. А ещё Оскар решил рассмотреть её сперва – до разговора. Ничуть не изменилась… и одновременно переменилась вся. Всё те же светлого золота волосы, ясные сине-голубые глаза – вот только они теперь смеялись. Изящная, стройная фигурка была облачена уже не в строгий военный мундир, а лёгкое небесного цвета платье, которое очень ей шло. Она улыбнулась чему-то в собственных мыслях – и искорки света от её улыбки озарили всё вокруг. Или просто лес-хамелеон вновь принялся за свою игру? В ней стало больше лёгкости – и женственности одновременно. До этого момента Хюммелю просто не приходили такие мысли в голову, но сейчас он понял, что она очень красивая. Принцесса, потерявшаяся в лесу. …Уж не заглядывается ли он на неё? Это открытие вызвало у Оскара столь искреннее удивление, что ещё до того, как он успел сам поприветствовать Лени (да, определённо было пора заканчивать эти прятки), его правая нога излишне сильно нажала на усыпанную иглами лесную подстилку… Треск был на самом деле не сильный – но предательски тихий сосновый бор немедленно выдал Хюммеля с головой. Лени повернулась – и ахнула. И тут же снова солнечно улыбнулась: - Вы? Вы всё же приехали!? - Да. Он чуть задержался с продолжением фразы – как раз достаточно, чтобы она в два порывистых шага достигла его и повисла на плечах, обнимая. Конечно, всё это было сугубо дружеским, да и сам Оскар ни прежде, ни теперь не подумал бы о другом. Но всё же в эти мгновения он не мог опять не отметить того, как она хороша. Кожа её сделалась слегка загорелой – испанское солнце позаботилось об этом, однако всё равно оставалась ещё нордически белой, чистой. А вся она… наверное, так хороший живописец аллегорически изобразил бы Весну. Оскар ощущал у своего уха нежное тепло её дыхания, до его носа доносился едва заметный аромат каких-то ягод – вероятно, она, успевшая уже чуть обжиться в этих лесах, сорвала что-то прямо по дороге. Смутившись окончательно, Хюммель с осторожностью обеими руками отстранил её от себя: - Не стоит, не стоит. Вы теперь в гражданском – а я обязан беречь мундир. Оскар засмеялся, обращая всё в шутку. Чуть фальшиво. Но она поверила, отозвалась, комично отдавая честь: - Так точно, герр майор полевой жандармерии, прошу меня простить! - Вольно, фройляйн подполковник, - тоже козыряя, отвечая в тон, - только здесь ваша ошибка: мы с вами теперь в равных званиях, да и род службы у меня уже другой. Она умолкла, глядя на знаки различия на мундире, а он продолжал с едва слышной неловкостью: - Я ведь здесь ненадолго. Можно сказать, что по службе, - и сразу же, будто оправдываясь – не перед ней даже, а перед самим собой, - Хотя, глядя на здешние красоты, было бы очень приятно задержаться. Я приехал рассказать вам с Акито, чем всё окончилось. Вы точно имеете на это право, а доверять такие вещи переписке, или телефону, если бы он у вас тут и был, конечно, нельзя. Наверное, что-то вы… ты, - с этого момента и навсегда Хюммель решил перейти на такое обращение, - успела узнать до отъезда из Германии. Должна была: я отправил специального курьера-фельдъегеря со своей запиской – он доложил, что передал лично в руки. Я явился бы сам, если бы не все эти осаждавшие тебя тогда газетчики, и не… - Не нужно об этом. Я всё понимаю. Это правильно. Всё как надо. Через их кордоны и просто пройти-то тогда было трудно. - Ты… не жалеешь? Оскар спросил это спонтанно, зная на самом деле ответ, но внутренне желая получить ещё несколько минут – чтобы собраться до конца с мыслями. - О чём? Что вышла в отставку? Уехала сюда? Нет. У «Волшебницы Виго», «Чуда Брейсгау» и «Испанского ангела» – как они меня ещё тогда только не называли – не может быть спокойной жизни. А мне сейчас хочется тишины. Наедине с ним. Да и что бы могло быть потом? Что дальше? Я не политик, не полководец и не умею на самом деле творить чудес, а они… Ведь вся страна тогда смотрела мне в рот! Это… тяжело. Особенно когда знаешь, что дать тебе больше нечего. И потом… Я ведь успела уже немного хлебнуть этого – совсем чуть-чуть: то, что было обязательным, от чего нельзя было ещё сюда скрыться. Все эти встречи, приёмы, интервью: пустые вопросы ничего не знающих и не понимающих людей, натужные комплименты тех, кто видел меня впервые, а должен был сделать вид, что знает и любит всю жизнь. И никто туда не звал Акито. Пожалуй, хорошо, что не звали – если бы выяснилось, что он – это брат… Там бы тогда такое началось, - она умолкла, потом заговорила уже о другом, - Может, нам подняться наверх? Здесь скоро начнёт холодать к вечеру. Да и разговаривать про то, о чём мы будем сейчас, лучше в знакомых, надежных стенах. - Согласен. Если только эта ваша гадалка не будет против. Как вы с Акито уживаетесь с ней? Хюммель и Лени, утопая ногами во мху, стали подниматься выше по склону. - Отлично. И не стоит забывать, что это всё же её дом, а она просто согласилась пока нас здесь приютить. И да, против Пилар не будет. Она уехала ещё две недели назад. - Вот как? Куда? - Никуда конкретно. Сказала – хочет выбраться, посмотреть всё, что ещё не видела в Испании, пока есть силы и повод. Ну и, наверное, подзаработать – она взяла с собой карты и шар. И какую-то коробочку перед самым отъездом. А ещё она сказала – мы с Акито будем счастливы. - И ты веришь её гаданию? - А она не гадала. Увидела нас вместе, ещё в первый день – и просто сказала. Уверенно так, спокойно. - Акито… - Его тоже сейчас нет. Он в Барселоне – вернётся через два дня. - Два дня? Шайссе! Ой, в смысле, досадно. Я так долго не задержусь – мне нужно лететь. - Он отправился покупать материалы для дома и… И я всё ему расскажу потом, что будет нужно. Оскару подумалось, что закончить фразу Лени сперва хотела как-то иначе… В пещере-квартире она быстро усадила его за стол, стала хлопотливо накрывать: - Кажется, я управляюсь уже чуть лучше, хотя всё равно, конечно, ещё никудышная хозяйка, - она водрузила на стол бутылку, откупорила крышку, - Вот! Пилар говорит, что эта настойка по-настоящему волшебная. Уж не знаю, что она имеет в виду, - и Лени звонко рассмеялась. - Нет. Спасибо, - Хюммель отодвинул посуду, - Потом. Нужно успеть главное. Лени кончила разом всю суету, села напротив. - С чего же начать? Наверное, с себя – так будет проще. Я сказал уже, что тоже стал подполковник – так вот, я теперь служу в контрразведке. Это было их условие. Когда мы прибыли в Берлин, а тебя перехватили газетчики и толпа, я знал, что для меня ещё ничто не кончено. Те люди, с которыми я успел связаться из Испании, они, конечно, ждали меня сразу же по прилёту. Да… Они и тебя бы залучили сперва к себе, если б это для них было возможно без шума. Вот только такого шанса мы им не оставили. Я когда ехал туда, то всё думал и, сказать по чести, боялся. Что они просто поблагодарят меня, а потом прикажут оставить это дело. Или ещё хуже – на словах согласятся со мной во всём, а на самом деле надуют: ведь какие будут у меня возможности и полномочия, чтобы их проверить, узнать, не продолжили ли они работу Шмайерса уже для себя? И я тогда решился практически на шантаж, хотя и был уверен, что это станет концом для моей персональной военной карьеры. Ну да это ты уже знаешь, если читала ту записку. - Да, - Лени кивнула. - К немалому моему удивлению, к напористости и жесткости моих условий они отнеслись с пониманием. Может быть, прикинули, что им трудно будет переиграть нас без чрезмерного шума, а возможно и в самом деле были одного со мной мнения. После всех наших… приключений, я стал слишком подозрителен, недоверчив к людям и их мотивам. И боюсь, что с новой службой эта неприятная черта прилипнет ко мне навсегда. Ну да не о том речь. Главное, что они… Лучше изложу всё по-военному короче! Со мной говорил непосредственно руководитель III вспомогательного отдела Большого Генерального штаба, отвечающего за разведку и контрразведку, - генерал-лейтенант Франц Гейдлен. Вернее… Собственно, как раз говорил он мало – всё больше слушал. Кроме него присутствовало ещё два офицера, но они не представились. Один был полковник. Другой был в штатском – но тоже наверняка из них. Я изложил всю историю Шмайерса и препарата – честно, без утайки. Мне задали несколько уточняющих вопросов по ходу. Полковник попутно сам озвучил Гейдлену несколько справок о Шмайерсе. Оказалось, что к нему по ряду причин уже начинали раньше приглядываться – и, ввиду некоторых других, бросили. Раскрыть эти вещи я, к сожалению, не могу. Я рассказал про нашу финальную схватку, про то, как Шмайерс открыто говорил, что радировать или телефонировать бесполезно – и как я всё же решился. Меня поблагодарили. Я ответил сдержано – и стал излагать условия. То, что делал Шмайерс – преступление: и против Отечества, и против всего человечества. Результаты его дела должны быть безоговорочно уничтожены. Все причастные люди — обнаружены и обработаны таким образом, чтобы можно было гарантировать: они не смогут продолжить труды покойного. Никто не должен – даже с исследовательскими целями, пытаться воспроизвести препарат, либо нечто близкое к нему по принципу действия. Исполнение всего вышесказанного я обязан контролировать сам. Иначе – огласка и уничтожающих масштабов политический скандал. Здесь я ссылался на тебя – и, очень возможно, это меня и спасло. С твоей популярностью, тем, что едва не каждый немец успел узнать твоё лицо, насколько громко тогда все превозносили Лени Малькольм – и даже сам кайзер – они просто не могли бы решиться тебя убрать. Всё сразу стало бы для них очень опасно – и со стороны народа, и со стороны политической власти. На возможность доктора Софии выступить с разоблачениями из-за рубежа – и даже, гипотетически, самостоятельно синтезировать препарат в качестве доказательства, я тоже обратил их внимание. Со мной очень быстро согласились – но поставили ответные условия. Три. Первое – я дал подписку, что сам не стану разглашать имеющиеся у меня сведения и воспрепятствую всеми силами, если это попытается сделать кто-либо другой. Второе – главное. Мне было сказано, что во всём этом деле я проявил себя как умный, умеющий рационально мыслить даже в критической ситуации, безусловно преданный Фатерлянду офицер – и именно такие необходимы контрразведке. Только так, перейдя к ним, я смогу проконтролировать исполнение моих требований. Ведь, естественно, для обеспечения строгой секретности этим будут заниматься люди контрразведки – и только и исключительно они. И никакой майор полевой жандармерии не мог бы отдавать им приказы и совать нос в их операции. А во-вторых, став сотрудником III отдела, я в принципе смогу остаться на нормальной действительной службе: с уважением и перспективами, а не под вечным явным и тайным надзором. Я согласился. И дело было не только в том, что они не пошли бы иначе на мои требования. После всего происшедшего, того что я узнал и увидел, после Шина Хюги, после Шмайерса, я понял, что он есть – этот особый, невидимый почти для всех фронт, на котором можно и нужно сражаться, чтобы избегнуть катастрофы. Мда… Избегнуть настоящих огненных фронтов. Перехитрить их – этих амбициозных мерзавцев, до того, как они пошлют других за себя умирать. У меня теперь есть уже кое-какой опыт. Я точно останусь верен Отечеству, службе и принципам – и сделаю всё, чтобы то же самое в нашей армии можно было сказать про каждого. Ведь Шмайерс – это позор Рейхсхеера! Неизвестный, невысказанный, но я то о нём знаю! Какое количество честных, верных, талантливых и славных имён он бы запятнал, если бы дела его всплыли! Я ведь об этом тоже думал. Если б и правда пришлось рассказать людям… Я, наверное, застрелился бы, если б мы передали всё, что знаем, журналистам. В Испании было не до того, здесь о другом думалось, а в Берлине… Там я успел немного прийти в себя… прийти к себе прежнему кое в чём. Ведь этот скандал убил бы престиж армии, обесчестил нас всех на годы вперёд! Ну да к чёрту всё это – здесь уже кончено. Одним словом, я хочу сказать, что в контрразведку пришёл не только из-за ультиматума, но и по зову долга, и буду там служить честно и твёрдо. На самом деле куда хуже всё было с третьим их пунктом… Оскар умолк, чуть перевёл дыхание. - Каким? - Они потребовали, чтобы я выдал местонахождение Софии. Генерал-лейтенант Гейдлен сказал, что это – принципиальный вопрос. Свободных каналов утечки оставаться не должно. Они готовы поручить мне, если я теперь их человек, руководить зачисткой следов – но София Рендулич – главный творец препарата не должна стать исключением. Иначе, в случае отказа, никакой договорённости не будет. Я увидел сразу, что здесь они останутся непреклонны. Может быть – я об этом тоже подумал, они боялись, что с помощью доктора мне самому удастся воспроизвести препарат – чтобы использовать его, либо шантажировать их такой возможностью. Или они опасались, что София попадёт к кому-нибудь в руки. Может, думали, что она сама дойдёт до такого отчаяния, или бедности или… бог знает ещё чего. В общем, что доктор Рендулич выдаст кому-то свой секрет. Я не знаю! Но доводы их были убедительными, а мои – слабыми. Что я, в сущности, мог сказать? Что доверяю ей, потому что она – моя приятельница? Что мы вместе прошли через Испанскую войну? Что она поверила некогда мне в Испании – а я теперь делаю ответную любезность? Всё это для них звучит просто несерьёзно. Я мог бы попробовать темнить, но любой обман непременно очень скоро бы вскрылся – и тогда не только все достигнутые договорённости потеряли бы силу, но они и вовсе перестали бы мне доверять. В общем, вариантов не было. Я мог сказать только правду. И при этом знал наверняка, что они её убьют. А больше всего – до дрожи, до кома в горле, до всеохватывающего отвращения, боялся, что они мне же и поручат руководить этим! - И что в итоге? - Я признался. Потому что даже её жизнь не могла в этой ситуации стоить всего. Лени Малькольм молчала. Её ясное, красивое лицо потемнело. А может это просто стало вечереть? Хорошо бы… - Я понимаю, но… Много, очень много у нас вышло смертей. А… как? Неужели… - Нет, Лени, нет! - Значит, не ты? - Да нет же! Она осталась жива! Я не знаю причины, того, как они, должно быть, надеются ещё её использовать, но ей решили сохранить ей жизнь! Лицо Лени Малькольм мгновенно преобразилось: - Жива! Значит жива!? Но почему ты тогда рассказывал про это с таким тяжёлым сердцем? - Я боялся, что ты… не поймешь. Сочтёшь предательством… - Нет. Не сочту, - серьёзно и вдумчиво. - София в Центральной Африке, как и хотела. Она сколотила свою группу учёных-биологов и медиков, и они взялись за разработку вакцин. За ней присматривают: один из врачей – наш человек. Самое смешное, что она знает, кто именно – и через него же передала мне небольшое письмо. София Рендулич решила остаться в Африке навсегда. Ей нравятся люди, природа, она очень красочно описывала озеро, полное фламинго. София пишет, что хочет сделать нечто действительно хорошее в своей жизни, может ещё успеть всё искупить. Я ей верю. А главное — сама София вновь обрела надежду. Наш агент – не буду называть его настоящего имени, а там он известен как Макс Цегль, передаёт ей кое-какие деньги – часть от моего собственного нового оклада. И ещё – там же у неё Эшли. Конечно, у него сейчас нет найтмера, но он и без него отличный боец: с парой бывших пилотов Команды Ашура, которые решили остаться с ним, они обеспечивают исследовательской станции вполне сносную охрану. Ну а если уж, в самом деле, что-то случится, то контрразведка, наверное, целую бригаду специальных сил отправит ей на выручку. По своим причинам. Вернусь к главному. Я был в берлинском кабинете Шмайерса. Нашёл вместе с парой спецов лабораторию, ориентируясь на кое-какие химические следы, которые остались на тех бумагах, что мы обнаружили в ящике стола. Туда мы нагрянули внезапно. Всё, что хоть намекало на препарат, все документы и оборудование я собственноручно обливал там бензином, и сам же поджёг. Потом наши выдали это за случайное возгорание смеси паров каких-то опасных реактивов. С людьми было чуть сложнее. Мы проследили все связи, отметили тех, кто стал сам обрывать концы после известий о гибели Шмайерса в Испании. Я с майором К. обобщил информацию – к счастью, никого действительно крупного больше не оказалось. И генерал Мантель тоже чист – признаюсь, это меня обрадовало. Реальных заговорщиков всех рангов было суммарно около трёх десятков. Если не считать тех, кто уже сгинул в Испании, то нам осталось 28 человек. Единственной проблемой было сделать всё так, чтобы другие, почуяв угрозу, не вызвали своей суетой слишком громкого шума. Командование приняло решение вообще отказаться от тактики арестов. Особенно применительно к главным фигурам. Только в одном случае – это был подполковник-снабженец – мы всё же его взяли, но и то под предлогом служебных махинаций. Раскололи негодяя быстро, он выдал всё, что знал об остальных. А главное – оказалось, что именно через него добывались некоторые редкие реагенты для лаборатории – и этот канал был единственным. Нет, понятно, не он лично со складов составы химические выносил – всё было по приказу. Но только этот подполковник давал Шмайерсу гарантию, что те, кто может быть действительно дотошен и опасен, этих приказов за подписью генерал-полковника не увидят. Снабженцу в итоге дали что-то – он умер от приступа по дороге на суд по обвинению в растрате. Объявили: сердце не выдержало от страха. Генерал-лейтенанта запаса сбила машина. Полковника Люфтваффе пришлось ронять вместе с самолётом – техническая неисправность. Майора-связиста с несколькими подопечными перевели в колонии в Африке – и там они все были разом скошены редкой тропической болезнью. Так мы убрали командный состав – тех, кто, зная новости, мог бы скоординироваться. Сейчас из 28 в живых 6 – и их очень скоро дочистят. Одного – сегодня. Неосторожное обращение с оружием. Нам выгодно ещё и то, что почти все они в разных частях, а потому даже статистически не выделяются. Из тех, кто был в лаборатории, мне удалось отобрать троих ещё совсем молодых лаборанток, которые толком ничего не знали, кроме своих прямых обязанностей. Им скормили кое-какую легенду, из-за которой они почли за лучшее согласиться на немедленный отъезд в Африку – сейчас трудятся в команде Софии. Тогда же и Цегля к ней прислали. Остальные погибли при пожаре. К счастью, их было немного. Наконец, если помнишь, была ещё та блондинка, которая единственная выжила в палатке в ходе нашей перестрелки, а потом давала показания. Шмайерс пользовался ей… известным образом, роль она играла скромную, хотя знала больше, чем можно бы было предполагать. По хорошему ей бы разделить судьбу покойного патрона, но я дал слово. Да и Ашура её почему-то пожалел. Хотя, понятно всё— это у меня так. Профессиональное. Провели несколько доходчивых бесед. Комиссовали по ранению. Она теперь тоже в Африке — всех причастных проще держать под общим колпаком. Если подытожить, формально ждать нужно ещё месяца полтора, но думаю, уже сейчас я могу рапортовать: дело Шмайерса уничтожено и вновь не восстанет. W-0 и препарата больше нет. - Ещё остались мы. - Ну, да. София, я, ты, Акито – и ещё Фарвик. Вот кто единственный воспользовался удачей и славой! Он поселился здесь, в Испании и… - Служит теперь в испанской армии специальным офицером по связям с военными объектами Германии на территории страны. - Верно! Так он тоже оказался под присмотром, но таким, который ему не в тягость. Но откуда ты знаешь!? - Он написал мне письмо. О том, как узнал, что мы здесь с Акито, как тоже решил остаться. Что у него теперь целый маленький дворец на берегу моря – и он непременно нас навестит, если только мы первые к нему не соберёмся. - А про жену он успел написать? - Про жену? Нет. - Он нашёл своих жену и дочку. Вернее, после того, как имя Клауса прозвучало в кое-каких новостях и газетах, это она сама его отыскала. Послала телеграмму, а потом и лично явилась. Оказалось, что поэт, к которому она ушла, её разлюбил и бросил. А почти все якобы написанные им стихи – плагиат у его же малахольного брата, который давно перестал выходить из дома. Она просила Фарвика забрать к себе дочь, потому что у неё стало совсем плохо с деньгами. Клаус долго думал, сомневался, а потом в тот самый день, когда бывшая супруга привезла к нему Лизу и стала сдержано плакать у него на веранде, объявил, что прощает её и подарил ей огромный букет георгинов. Это он всё сам мне рассказал недавно по телефону – только с массой подробностей и характерного юмора, впрочем, уже не такого чёрного, как раньше. Там, конечно, нечто потрясающее. Живут они ещё не вместе, но он регулярно ходит к своей Марте в гостиницу с огромными букетами, чтобы оставить её только под утро. Самое удивительное, формально они оказались всё ещё женаты – в бракоразводном процессе, который шёл в Швейцарии, обнаружили какую-то юридическую ошибку. Так Клаус хочет сейчас доделать там всё, пишет им письма, чтобы правильно официально развестись, а после… жениться снова в Испании! И уже после этого опять начать жить вместе. Удивительный человек! - Да уж… Лени, наконец, вновь начала улыбаться. Встала, заметив, что стало темновато, зажгла свет. - Что же это я, однако, всё о себе. Невежливо. Да я и рассказал уже всё основное. Как у вас здесь дела? - Дела…? Ничего такого, про что стоило бы отдельно рассказывать. Домашние хлопоты – и лесная свежесть, мелкие суеты – и безмятежное небо. Всё довольно простое – но этим и хорошо после всего, что было. И Акито… конечно, Акито. - Небо, лес – здесь и вправду красиво. Прямо скажем, когда мы были тут в прошлый раз, всем было совсем не до этой пасторали. Лени внезапно тяжело вздохнула, посмотрела куда-то вдаль задумчиво. - Что-то случилось? - Ничего, просто… Я всё ещё часто их вспоминаю: Рё, Аяно и Юкиа. - Да, жаль, что они больше не увидят этих мест другими глазами. - Увидят. В смысле… Они же ведь похоронены здесь. - Здесь? Почему? - Мы с Акито их забрали, когда выяснилось, что нет ни родственников, ни друзей, ни места, где могли бы организовать им похороны. Точнее… Их могли оставить в братской могиле, или положить на одном из военных кладбищ в Германии – но здесь ведь лучше, правда? Рё и Аяно теперь недалеко от того озерца, где… Ой, вас то тогда с нами не было. - А Юкиа? - Там… Взрыв был такой… В общем, там и останков то почти не нашли. Только фрагменты найтмера, раскиданные на пару десятков метров. - На базе Виго сейчас строится мемориал – я позабочусь, чтобы имя Юкиа было отмечено. - Да… Хотя, конечно, было бы гораздо лучше, если бы он лежал рядом с Аяно. Я хожу к ним туда иногда вместе с Акито. Мы стоим, вспоминаем их… Если б не они – мы бы не справились. Пусть оно и звучит банально, но это правда. Мы бы без них погибли. А они – такие молодые ещё… Хюммелю показалось, что на глазах у Лени наворачиваются слёзы, и он решил как-то переменить тему. - Ну а вы сами? Чем занимаетесь теперь, после армии? Что делает Акито? - Мы ещё только начинаем… Акито занимается строительством дома – и учит испанский. Выходит у него очень забавно! Но он точно справится. Если говорить о деньгах, то с этим проблем нет – отец, в смысле приёмный отец, сделал так, чтобы мы с Акито не нуждались. Но вообще… Я сейчас тоже начинаю учить язык и… - Значит, останешься здесь насовсем? - Не думаю. Но и пять или десять лет – это значимый срок. Мы с Акито… нам пока трудно прийти к какому-то конкретному занятию, особенно после того, что мы пережили. Заниматься чем-нибудь вроде торговли, или стать парикмахером, или поваром, это как-то… Но всё ещё впереди. Акито хочет попробовать работать на земле. Растить что-то своими руками. Говорит, что при его собственной воле к жизни хоть немного её должно и у саженцев проявиться. А вообще… Он сказал, когда мы приехали сюда, и я стала волноваться, что мы ещё не пристали ни к какому делу: «Всё это время, многие годы с тех пор, как Шин отдал мне свой приказ, я выживал. Каждый день – вопреки. Каждый. А теперь я начинаю жить. И в этой жизни мне все пути открыты. Есть силы! Выберу! Есть время. Время жить». Оскар кивнул, и взгляд его случайно упал на наручные часы: - Время! Мне правда жаль очень, но надо идти – меня ждут завтра утром в Берлине. Нужно доделывать работу. Нужно выслушать отчёт о том, как всё прошло сегодня. Нужно… - Понимаю. Я только… - Что? - Только провожу до подножия склона: там сейчас уже очень темно, и легко можно потерять тропинку. И вот они уже шли по прохладному, тёмному лесу. Удивительно, как быстро изменилась картина по сравнению с дневными часами – сейчас им легко можно бы было пугать детей. Здесь и там из темноты доносились звуки. Одни Хюммель легко соотносил с известными ему птицами, другие – уже с трудом, думая, что это – наверное кто-то местный, испанский. Но были и такие звуки, которые классифицировать было решительно трудно. А один раз – он готов подтвердить это под присягой, Оскар слышал волчий вой. До этого момента он шёл молча, слегка завороженный лесной магией, так не похожей на недавно покинутые им столичные огни и даже самые обширные и малолюдные из парков. Но теперь: - Ты здесь точно справляешься одна? Да и вообще – не случилось поводов задуматься о безопасности? Тех, кто был в команде Шмайерса, я держу на прицеле – а вот по линии Шина, по линии Акито, мне известно очень мало. Может быть есть… - Нет! – она сказала это так решительно и громко, что лес, кажется, в смущении умолк, - Нет! Всё закончилось. А здесь – мне нечего бояться. Пилар показала мне кое-какие местные тропы, из тех, про которые не знают посторонние, рассказала про животных и птиц – да их тут на самом деле и не очень много серьёзных. - А люди? - В городке нас с Акито знают – и, кажется, уже успели полюбить. Они здесь очень душевные. Вот, например, столяр… За рассказами про столяра, про пекаря с женой и про держательницу бакалеи по имени тоже Пилар, причём удивительно худощавую для своего рода занятий, за всякими анекдотами из жизни этой в действительности, конечно, большой деревни и прошёл остаток пути. Тропинка последний раз вильнула, огибая раскидистое дерево – лиственное, но в темноте Оскар не мог определить точнее, а после спускалась в два прыжка на просёлочную дорогу. - Дальше я сам. Скоро приедет машина с Барселонской базы. Она остановилась, замерла лёгкой тенью. - Да. - До свидания, Лени. Он повернулся, хотел было быстро пойти прочь. Хюммель понимал, что это коротенькое прощание смотрится по-хамски, но если действительно искренне сказать всё, что хочется пожелать, чем напутствовать… Нужно идти. Где-то слева, у самого сердца, будто что-то слегка задрожало. Оскар чувствовал глупое, даже не детское, а совсем мальчишеское желание остаться – на ночь, по крайней мере. А ещё лучше на день или два. Подышать этим воздухом, послушать птиц и в них разобраться, чтобы понимать голоса ночи… Побыть ещё здесь – среди тепла. Дружбы. Среди этого поразительного оазиса благословенной простоты в жизни, которая теперь с каждым новым рассветом кажется ему всё более сложным и запутанным делом. Шагать было почти физически тяжко – но Хюммель наращивал темп… - Подождите минуту! Обернулся, сделал два шага назад – и увидел её, как бы проступающую из-под мягкой вуали темноты. Взволнованную. Похоже, решившуюся на что-то. - Оскар, тебе, как разведчику, наверное, не привыкать хранить тайны? Я хочу… одну… один секрет тебе доверить. Хюммель собрался, напрягся: неужели что-то ещё? Снова не конец? - Да. Что случилось? - Дело в том, что Акито не материалы для дома отправился в Барселону искать. Он… Множество мыслей, масса вариантов. Пропал? Похищен? Ранен? Ушёл сам? Ушёл сам… - …Он поехал купить нам кольца на свадьбу. Думает, что я не знаю. Всё ещё верю, что мы будем играть её только после того, как закончим с домом. Но только тут он меня не обманет. Ну и Пилар, на самом деле. Она мило засмеялась, а Оскар – выдохнул. Сразу – и за всё. - Я раскрыла секрет, чтобы ты знал – и тоже приехал. Я попробую тихо уведомить Клауса. Но ещё лучше будет, если это пройдёт через тебя – чтобы Акито ничего не заподозрил. София… Она слишком далеко, но вдруг! Друзья – это то единственное, чего нам немного тут не хватает. Хорошо? Не забудете про нас? Оскар пообещал, а потом ещё долго прощался и смотрел ей вслед. После — пошёл по просёлку: медленно, со странной осторожностью. Какие, однако, здесь яркие звёзды! Да… А ведь это, наверное, самая правильная, настоящая точка – как в сказке «И жили они долго и счастливо». Хороший конец. А что же он сам? Будешь долго и счастливо ловить шпионов и переигрывать интриганов? Похоже на то. Столько всего было, вертело им, кружилось вихрем, грозя излиться на весь Земной шар – и как тихо всё завершается. Просёлок, темнота, звёзды. Он вспомнил нездешний свет из глаза Лени в ночь боя – и её нынешнюю: милую, чистую, женственную. Разница была такой, что заставила лёгкий холодок пробежать по хребту. Акито очень повезло – он получил такую невесту. А я сам? Когда-нибудь… кто-нибудь. Он попробовал представить себе эту гипотетическую фройляйн, прочитать её лицо в звездах. Так и шёл, задрав голову вверх. Шея скоро устала. Глупое же занятие! Хорош он сейчас, подполковник контрразведки! Сияющие точки, острые углы – одна только геометрия. Слишком он любит точность, чтобы… Хотя постойте! А если вот так… Он чуть сдвинулся в сторону, привалился спиной к сосне… Спустя пару минут Оскар Хюммель уже увидит край деревни, а ещё чуть позже машина будет везти его к лётному полю Барселонской базы, нещадно подкидывая на ухабах, но сейчас ему всё равно. Он был точно пьян и изредка с чувством повторял: - Есть ещё время. Есть! Время жить…