Новелла без начала и конца

Лондон, конец XX века. В нижеизложенной истории вы, если станете искать, найдёте: полфунта разочарованности в жизни, несколько унций нагрянувшей эйфории и щепотку вселенской грусти. Дождь вам искать не придётся, его здесь без меры, как в день Потопа. Доброжелательный рассказчик и опытный раздающий …и вам покажется, что вы заглянули вниз, в небо. Гилберт Честертон

      Струи, словно порезанная на полоски переливчато-серебристо-серая органза, лились с маркизы над табачным магазином, длинные, скрученные капли стекали с кованного фонаря над входом. Деревянная и залакированная табличка с вырезанной на ней курительной трубкой и Тауэрским мостом лоснилась от воды. Пасмурная погода с шипением полоскала воскресные лондонские улицы от шести утра до трёх часов дня и преуспела, обратив асфальты в мутные зеркала. Энтони Дж. Кроули, трейдер и коллектор по совместительству, отогнув к шее липкий ворот кожаного чёрного тренча и оперевшись спиной на один из двух чугунных столбов, перекатывал во рту и перетирал зубами табачную жвачку и смотрел через тёмные стекла очков, как от земли отскакивают бусины воды, оставляя рябь на лужах. Язычки колокольчиков. Кроули не переносил рыданий неба. Именно рыданий, сопровождающих катарсис, — а не того привычного для города слякотного умывания; в такую погоду, как нынче, его всегда пытали жажда и чувство постыдного, умытого, свежего, как весна, неглиже. Не помешало бы укрыться в сухом местечке до наступления прояснения, или хотя бы пока дождь не утихнет. В качестве варианта напрашивалась церковь на противоположной стороне улицы. Или новая книжная лавка по соседству с ней. И то, и то мимо, потому-то Кроули воздерживался от прогулок в этом районе: ни тебе работающего паба с музыкой, ни кафе с контрапунктом людских разговоров. Выбор пал на лавку. С тех пор, как набожная кузина попыталась затащить его в «исповедальный ящик», Кроули обходил религиозные институты стороной. Ни в этой жизни. Компромисс между ним и сестрой состоял в том, что он разрешил себя отпеть, если что. Букинистика тоже среднее развлечение, но всё же — там тебя могут заставить разве что купить ненужный беллетристический шедевр, но не покаяться под унылую проповедь.       Оттолкнувшись от колонны, Кроули выплюнул жвачку, втянул голову в плечи и стремительно перебежал через дорогу. Он замочил волосы и лоб, прежде чем повернул отполированную круглую ручку двери и вошёл внутрь. Колокольчиков или музыки ветра при входе не висело, поэтому его встретила ватная тишина. Кроули огляделся. Книги — не по оттенку ледерина обложки и не по размеру — стояли на многочисленных полках, их корешки составляли ровные ряды. Гармония и беспорядок мостились рядышком. Кроули, в предвкушении пошевелив пальцами, наугад вытянул одну книгу. Бронте, но не его любимая, не Шарлотта. Эмили. Кроули открыл книгу на одном из немногих стоящих, на его взгляд, эпизодах: «— Нелли, тебе никогда не снятся странные сны? — сказала она вдруг после минутного раздумья. — Да, снятся иногда, – я ответила. — И мне тоже. Мне снились в жизни сны, которые потом оставались со мной навсегда и меняли мой образ мыслей: они входили в меня постепенно, пронизывая насквозь, как смешивается вода с вином, и меняли цвет моих мыслей…»       — Вам помочь?       Со второго этажа, где, скорее всего, помещалась комната для хранения и распаковки коробок, а возможно, и укрытие для праздности владельца (там должны стоять на столике вазочка слившегося зефира и изящный кофейник с неудобным изогнутым носиком), кто-то спускался по лихо закрученной винтовой лестнице. С такой навернуться, чтоб потом собирали по косточкам, — раз плюнуть. Из-за её формы, напоминающей серпантин, Кроули видел то носки чьих-то ботинок, то задники. Потом появились колени. Потом туловище и голова в младенческих кудельках. Хозяин хватался за перилла через каждые десять дюймов, поскольку и сам сознавал небезопасность спуска, и переставлял ноги скоро, опытно. Недотёпистая фигура и осторожные движения выдали личность неуклюжую, но отнюдь не бестолковую и способную к усвоению уроков. Когда хозяин оказался на одном уровне с Кроули, он первым делом поправил в кармане жилетки платок-паше кремово-песочного цвета и, неловко заложив руки за спину, двинулся к Кроули. Он ходил чуднó, немного наклоняясь вперёд, будто постоянно спускался с холма.       — Помочь — да. Но не тем, чем думаете. — Кроули с хлопком закрыл книгу. — Не гоните меня.       — Простите, сэр?       Хозяин остановился.       — Снаружи дождь из собак и кошек. Я хочу переждать у вас, пока он не кончится. Если надо, могу что-то купить. Бумажник показать?       — О, нет-нет, да что вы!.. лишнее! — зачастил хозяин и, вытянув руки из-за спины (где они так привыкли находиться), замахал на посетителя, словно тот предложил по меньшей мере раздеться до белья, а не продемонстрировать платёжеспособность. — Разумеется! Оставайтесь столько, сколько потребуется. Ничего покупать не надо, что вы.       Кроули, рассматривавший уже другую полку, окинул беглым недоверчивым взглядом попавшийся ему реликт — лишённую корысти персону в пропахшей нафталином одежде. К сокрушению всего научного сообщества, Кроули не коллекционер и не ценитель; ему от чужой исключительности ни жарко ни холодно.       Помявшись вблизи Кроули и не найдя себе применения, хозяин отошёл к секретеру и стал разбираться с бухгалтерией, а вернее создавать неубедительную иллюзию, что именно этим он занимается и именно это его увлекало, а не первый за сегодня клиент. Энтони Дж. Кроули обследовал лавку по периметру: английская классика, восточная философия, поэзия. Он доставал книги, пролистывал и ставил на место. Из выхваченных строк складывался абсурдный рассказ, чьи события брали начало в Дерби, а продолжались в Китае и Франции. Фонтаны, колокола храма. Скользящий янтарно-жёлтый шёлк, поющий соловей. Дым от сигар, вечерние рестораны, липы. Постепенно Кроули придвигался к секретеру. Подобравшись же к нему, он взял лежащую на нём лупу, повертел в ловких пальцах и наконец — направил её на стоящего за наклонённой столешницей.       — Я знаю Лондон как свои пять пальцев, — сказал Кроули, словно его реплике предшествовал вопрос, — и точно знаю, что в вашей лавки ещё месяц назад была пивоварня.       — Ваша правда, мистер, мм…       — Кроули. Энтони Дж. Кроули.       — О, как Аластор Кроули, чёрный маг?       — Да, но едва ли мы в родстве, — ответил Кроули. — А вы?       — Азирафаэль. Можно просто — Азирафаэль. Фамилия ещё длинней. Как название того города в Уэльсе.       — Так это имя? Я думал, вы так горло прочищали. Удружили же вам ваши родители.       Особенно ранимые люди склонны оскорбляться такими высказываниями, но Азирафаэль улыбнулся, чем моментально завоевал расположение Кроули: ему нравились те, кто не чурался самоиронии.       — Вы ещё мой ряд средних имён не слышали… Словом, ваша правда, мистер Кроули. Мистер Галифакс любезно уступил мне цену, и я снял этот магазинчик по самой выгодной цене.       — За сколько, если не секрет?       Азирафаэль назвал цену. От подскочившего в груди возмущения Кроули даже стянул очки; старый скряга славно поживился за счёт неопытности букиниста, но, чтобы не огорчить Азирафаэля (он-то не виноват, что мир плодит столько жадных свиней), Кроули воздержался от комментария.       Обладавший же значительной чуткостью в чтении и интерпретации человеческих черт, Азирафаэль отметил, что очки создавали для Энтони Дж. Кроули обманчивый, коварно-надменный образ. Нижняя часть лица его выдавала независимость, хитрость и порочную склонность, но вот глаза… Глаза хотелось назвать не иначе как «изумительными». Насыщенные, охристые, как «тигровый» алмаз, с желтоватыми и чёрными крапинками, они притягивали и не отпускали. Вовсе не цвет так пленял в них — выражение: беззлобное, утомлённое, но ещё выдававшее толику бывшей когда-то в хозяине непосредственности.       «Поэтому он их и носит…» — прикинул Азирафаэль. Больно кольнуло в сердце.       — Простите, мистер Кроули, я подумал… Простите, это прозвучит смешно, но мы не… не встречались — когда-нибудь, может быть, прежде?       — Если б встречались, вы бы меня запомнили и сейчас бы не колебались, — произнёс Кроули, хотя и его не покидало ощущение дежавю. — Тем более я не уверен, что мы с вами ходим в одни и те же места.       — Но сейчас же мы с вами, — Азирафаэль воздел ладони, — в одном.       — Случайность.       — Хлебные крошки к непостижимому.       Кроули открыл рот, чтобы поинтересоваться, у кого вычитан афоризм, но не сумел этого сделать — желчи не хватило. Владелец книжной лавки ему, чисто по-человечески, нравился так, как Кроули сам от себя не ожидал: симпатия была схожа с медленно, но естественно приходящим воспоминанием. Это как крутить педали велосипеда. Только велосипед (со сломанным тормозом) ехал по склону, набирая скорость.       — Знаете, Азирафаэль, вы говорите со мной так, как говорил я в прошлом, когда преследовал определённые цели. То есть чередуете наводящие вопросы и загадочные изречения. Но мы же с вами не в том нежном возрасте, правда? После тридцати пяти мы просто говорим понравившейся красотке: «Найдётся свободный вечерок? Вот тебе мой номерок», — вместо этого сказал Кроули.       — Если вам показалось… Я не хотел задеть вас…       — Успокойтесь, это была шутка. Не смертельно. После такого живут.       Чувствуя беспричинное внутреннее беспокойство, подстёгивающее к тому, чтобы покинуть это место как можно быстрее, — Кроули взглянул сквозь стеклянную витрину. Что творилось на улице? Без изменений, — ну и пусть.       — Что ж, я пойду. Храни вас бог за вашу отзывчивость, — с нарочитым издевательством, маскирующим смущение, поблагодарил он.       — Но дождь…       — Ничего. Не растаю.       — Но, мистер Кроули…       — Прощайте.       Не тратя времени на то, чтобы посмотреть на Азирафаэля ещё хотя бы раз на прощание (слишком для него), Кроули вышел из лавки и направился в сторону мигающего изумрудным светофора. Дождь лил, лил, лил, — и казалось, что не закончится это никогда. Кроули делалось хуже с каждый шагом, словно кто-то вымывал из него содержимое. Он остановился, прислонялся к стене. «Что это? Что это такое, чёрт побери?..»       — Да постойте же вы, несносный упрямец!       Кроули повернул голову на крик. Владелец книжной лавки, сжимая ручку нераскрытого зонта, бежал к нему под хлещущим дождём; клетчатый васильково-бежевый жилет, видавший виды кремовый сюртук и пушистые кудерьки волос уже пострадали от воды. Азирафаэля собственный вид, похоже, не волновал, а вот состоянии Кроули — очень и очень.       — Разве так… можно? Вам не стыдно? Разве… можно? — запинаясь, журил Азирафаэль. Продышавшись, он раскрыл над их головами зонт. — Ещё и очки оставили. Держите. — Он протянул их Кроули; Кроули, не спуская взгляда с Азирафаэля, взял очки и сунул в карман.       Так они и уставились друг на друга, не имея возможности ни пойти вперёд, ни повернуть назад.       — Господин Азирафаэль с длинной фамилией, — тихо-тихо сказал Кроули, — скажите, вы помните, как научились кататься на велосипеде? Вы помните?       — В каком смысле?       — В самом обыкновенном, человеческом. Вы помните, как это было? Может быть, вы упали, может быть, разбили коленку или заехали в глубокую лужу? Как это было?..       — Я… да, я разбил коленку. А потом…       — …вам мама заклеила её пластырем, голубым таким, — закончил Кроули. Азирафаэль изумлённо молчал, и Кроули продолжил: — А потом вы сели ещё раз — и уже поехали. И с тех пор вы научились. Никогда не падали.       — Откуда вы знаете?       — Потому что у меня было так же. Вы смотрели «Бегущий по лезвию»?       — Бег… Я… нет, — выдавил Азирафаэль. Набравшись мужества, он заговорил: — Ваш первый пирог, который вы попробовали, был…       — …с патокой.       Кроули не верил происходящему: вытравленные пятна памяти вспыхнули, заполнились светом.       — А-ангел. — Кроули заикался; заикание рождалось где-то глубоко в горле.       Глаза Азирафаэля расширились, и в них Кроули различил тот же испуг, что и у него.       Об этом мало кто знает, но именно павшие первыми усвоили науку боли. Представьте двух золотоволосых, волооких и тонких созданий, а если сокрушаетесь, что воображение не даёт вам всех красок, замените их на веточку молодой листвы, укрытую нежданным, нежным, мокрым мартовским снегом. Одно и то же умиление. Представьте, как ангелы, расправив крылья и присев на корточки, любуются демиургическим трудом Всевышнего: им положено глядеть с тихим трепетом, но не увлекаться эмоциями, чтобы те не не преобразовались в страсти. Ангелы как бы случайно соприкасаются ребрами ладоней, и надо бы прервать контакт, но они до того сражены, что замирают на доброе столетие, хотя летоисчисление тоже ещё не изобрели. Они отмирают, и тем же способом, каким удерживают между подушечек пальцев крыло бабочки, скользяще изучают руки друг друга, и им страшно. Страшно. Страшно. Безобидный всплеск чувств положил начало остальному.       Ангелы-чистюли, не замаравшие себя скептицизмом, не оставившие на белоснежном эфире тел пятнышко сомнения, боли не знали (индейцы не видели кораблей Колумба), потому как любые нравственные и физические испытания вынуждали задуматься о справедливости и несправедливости. Фатальная ошибка. Краеугольный камень всякого бунта. Высшим существам, пережившим вторничное сокращение, внутренняя полемика отныне претила. В студёном озере их мировоззрения отражалось всегда ясное, всегда лазурное небо. Небо идеально подходило их крыльям, а крылья — небу. Если угодно, это был первый роман, до Адама и Евы. Бог не жесток, а стратегически точен (к сведению, он также великолепно играет в нарды). Ненависти он не испытывает, как и удовольствия от учинения расправы, — и всё-таки, как ни крути, тысячи ангелов ухнули вниз с ослепительной вспышкой.       Двое нашли путь друг к другу после забвение, опираясь на провидение. Они сторицей оправдали первый свой проступок: одного лишили ангельского сана за то, что он первым рискнул — прикоснулся, поверил сокровенные мысли второму; второго помиловали, но отняли у него память. Они прошли через анфиладу испытаний, чтобы в итоге потерять всё — снова, — из-за незатейливого и необходимого, как воздух, желания сохранить для смертных спокойное существование.       — Кроули… Кроули, милый… — Голос Азирафаэля, сокрушённый и сокрушающийся, пролетел слабо, робко, виновато: — Я вспомнил… Ох, боже правый, я вспомнил… Они судили нас.       — Да.       — Выбрали кару: сделали см-мертными, — теперь и он заикался, — и заставили нас заб… заб…       — Забыть. Да.       — Кроули, милый мой, как они могли… так жестоко…       — Ты помнишь, ч-что я сказал тогда? Перед нашим обращением? В последние секунды ясности?       Азирафаэль наморщил лоб; глаза его наполнились слезами.       — Что отыщешь меня даже вслепую. А я сказал…       — Что ни за что… не отпустишь меня. Даже если тебе будут стирать память миллионы раз.       Да, так и было. Они стояли перед Вельзевул и Гавриилом. Параллельно шли два заседания: ангельское и демоническое. «Да уничтожить их, и дело с концом!» — бушевали падшие. «Разумней избавиться от них совсем. Так просто удобнее», — вторили им умницы-ангелы; их аргументация страшила куда сильнее бурных восклицаний демонов. Они тогда, поверженные и лишённые сил, посмотрели друг на друга и улыбнулись друг другу, словно ничего страшного не было, словно не решалась их участь. И заметив это, Вельзевул и Гавриил вынесли вердикт…       — Они разлучат нас? — спросил Азирафаэль, озираясь и будто бы ища незримых существ, подслушивающих их разговор.       — Возможно. Всегда разлучали. Всегда.       — Останься со мной. Прошу тебя, Кроули. Прошу.       — Останусь, ангел. Только и ты уж никуда не девайся.       Они и дождь. Они — и шуршащий свидетель их первых встреч. Они готовились попробовать заново.