Недосказанности

"— В лучах Луны ты шлешь мне свои любовные письма, — сказала Ночь Солнцу.

— Я оставлю свои ответы — слезами на траве."

Рабиндранат Тагор

───── ◉ ─────

Ангел сидел на крыше. Свесив ноги с её края, упираясь ладонями в холодную бетонную поверхность, смотрел с многоэтажной высоты на вечерний город, улавливая отдалённые звуки проезжающих машин, взрывов смеха, сигналов светофоров словно сквозь стекло. Робкий ветер еле заметно касался его лица и терялся среди шёлка нечесанных рыжих прядей, будто боялся потревожить одинокую фигурку своей непрошенной компанией, разрушить её покой и рассеять тепло, ещё даруемое стремящимся к горизонту солнцем, под которым нежился Ангел, подставляя лицо оранжевым лучикам, уже не слепящим так ярко. Он глубоко вдыхал воздух, что здесь казался гораздо чище и свежее, без примеси едких выхлопных газов и доносящихся запахов (вперемешку они не были такими уж аппетитными) из забегаловок, которые, оживляясь по вечерам, особенно таким, как сегодня, пятничным, беспрестанно хлопали дверями, подобно демону, завлекающему в свою пасть. Ангелу, даже несмотря на пристрастие ко всякого рода вкусностям, не прельщала идея томиться в очередях, а потом сидеть в душном зале и слушать непрекращающиеся причитания о трудной неделе, о тривиальных человеческих проблемах, о строящихся с воодушевлением планах. Ему не нравился шум, не нравилось столпотворение, не нравились будто невзначай брошенные взгляды. Он чувствовал себя чужим, неправильным, словно лишняя деталька, сорняк среди цветов, кровавое пятно на белой ткани. Хотелось спрятаться. И его квартирка, похожая скорее на ничем непримечательную коробку, сошла бы за неплохое укрытие, но Ангел любил просторы. Ангел мечтал о свободе. Шорох мелких камешков, коими была усыпана крыша, да взволновное курлыканье быстро вспорхнувших с насиженных мест голубей оповестили Ангела о заглянувшей к нему живой душе. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кем был его гость, которого, кажется, мог узнать по одним шагам, по звуку дыхания, по тянущемуся шлейфом запаху сигарет и чёрного кофе. Он действительно желал побыть в одиночестве этим вечером, но без сожалений впустил в свой маленький мирок такого же неприкаянного, зная, что его компания ничуть не всколыхнет спокойствие, не нарушит ход мыслей и не сломает пресловутую сокровенность заката. — Далеко же ты забрался, — произнёс Аки, поравнявшись с демоном. Он оглядел его столь внимательно, будто искал повреждения, но не находил ничего, кроме задумчиво направленного вдаль взора и раслабленного тела. Ангел весь день вёл себя странно: то улыбался невпопад, то отказывался от предложенных сладостей и даже не притронулся к излюбленному карамельному рафу, то терялся где-то в прострации, постоянно переспрашивая Аки, когда тот что-то рассказывал ему, и притом смотря так, будто вся его речь была на неизвестном человечеству языке. По окончании работы он вообще чуть ли не сбежал, пробормотав что-то неразборчивое и оставив Хаякаву около департамента наблюдать за быстро теряющимся среди людей силуэтом с золотистым нимбом. — А ты забрался за мной, — Ангел качнул ногой и немного подался вперед, вызвав у Аки лёгкую дрожь, словно от случайного движения, от одного порыва ветра демон сорвётся вниз. Крылья за спиной не спасут от жёсткого падения; охотник не уверен, что он умеет летать. — Не хочешь слезть с края? — Аки, это у тебя мазохистские наклонности балансировать на грани между жизнью и смертью, — он дёрнул уголком губ, наконец отрывая глаза от небосклона. — Здесь достаточно надежно. Я не тороплюсь кануть в бездну. — Не ты ли заявлял, что хочешь умереть? — скорее самому себе сказал Аки, всё ещё недоверчиво посматривая на выступ крыши. — Исчезнуть. Не умереть. А это диаметрально разные вещи. Раскинувшийся от одного края земли до другого Токио был словно на ладони. Хаякаве он виделся выстроенным из домино городком, столь же неустойчивым и легко разрушаемым, если рассудить по-честному: в мире хватало сил и демонических, и человеческих, чтобы сломать башенки высоток. Но сегодня ничего не предвещало беды, и в окнах всё так же горели огни, всё так же мчались авто по трассам, поднимая пыль с асфальта, всё так же спешили в разных направлениях люди в бесконечном потоке движущейся машины, зовущей себя жизнью. — Думаешь, если заберешься как можно выше, скрывшись ото всех, исчезнешь? — Аки достал сигарету из пачки, но, покрутив её в руках, убрал обратно, так и не решившись поджечь. В лёгких достаточно горечи и без них. — Создам иллюзию. Побуду ближе к небу, хоть знаю, что мне никогда до него не дотянуться. У Ангела крылья связаны колючей проволокой, что с ожесточением впивалась в них, стоило дернуться по своей воле; свинцовые цепи сковывали всё тело, да и сам он смотрел на желанное небо сквозь прутья своей клетки. Очередной солдатик, как и любой охотник, просто из лимитированной коллекции, который только и мог, что строить воздушные замки и заниматься самообманом. — Чем больше позволяешь себе теряться в своих утопиях, тем тяжелее становится возвращаться к реальности, — раздражённо выдохнул Аки, которого на долю секунды охватила злость. Не на Ангела. На весь этот несуразный мир, на суровую судьбу, на самого себя, ведь каждой фиброй души понимал своего рыжего друга: сколько ночей он провёл на балконе, раздумывая над тем, где бы сейчас был, если бы жизнь стала чуточку проще. — Но мы врем, Аки. Себе, друг другу, миру. Постоянно. Мы с тобой пешки. Идём туда, куда прикажут, говорим тогда, когда спросят, а всё ещё верим в свободу. Верим, что где-то в будущем всё будет хорошо, но и будущего у нас нет. И не победит добро зло, как в сказке. Аки, даже мы ненастоящие, и касания наши ненастоящие, что бы мы себе ни придумывали. У Ангела в глазах отражалась вся скрытая в сердце боль, с каждым словом вытекая за границы янтарных радужек, скапливаясь в кристальных капельках, что так и будут блестеть в зеницах, но не скатятся по щекам, не сорвутся с густых ресниц, медью отливающих на солнце, зато безжалостным ножом вонзятся Аки меж рёбер по самую рукоять. Ангел облизнул пересохшие от речи губы. — Так что одним обманом больше, одним меньше. Его взгляд вернулся к небу, будто что-то манило его в зыбкости тёплых красок, расплескавшихся из светила, и Аки последовал его примеру, ища за крышами зданий что-то, что так отчаянно пыталось завладеть вниманием Ангела. Солнце катилось к горизонту, касалось ореолом далёкой многоэтажки, о которую, чудилось, вот-вот расколется, озарит слепящим светом землю, прогремит взрывом, опалит огнём. Это был бы красивый конец, красивая смерть, быстрая и яркая, с выжженным навсегда перед глазами образом демона, что в окружении золотого сияния наверняка будет выглядеть настоящим святым, от чего-то решившим ступить в обитель порока, когда место ему в перине кучевых облаков, в благоухающих райских садах среди таких же, как он, ангелов и серафимов. — Почему ты пришёл, Аки? Хаякава задавал себе тот же вопрос, хоть ответ и лежал на поверхности, но глупо игнорировался подсознанием, всё ищущим альтернативые варианты. Почему он, зная, что дома ждут ужин два вечно голодных друга, помчался за Ангелом, пробираясь сквозь толпу, разрастающуюся в час пик? Почему пробежал по лестнице десяток этажей из-за, как назло, неработающего лифта, чуть не сбивая жмущихся к перилам людей, смотрящих на него как на безумца? Почему так боялся, что Ангел ускользнет от него, развеется эфемерным образом? Слишком много "почему" роилось в голове Аки, и только один ответ подходил под каждое из них. Очевидный. И своей очевидностью пугающий, своей невозможностью до красных месяцев на ладонях раздражающий. Между ними стена. И сколько ни разбивай в кровь кулаки, сколько ни стучись в базальтовую поверхность ногами, вопя от несправедливости, её не пробить. Человек и демон. Без пяти минут покойник и экспонат из музея. Вот так парочка... — Отсюда хороший вид на закат. — Тебе нравятся закаты? — проглотив отговорку, спросил Ангел, чуть выгибая аккуратную дугу брови и вопросительно поглядывая на Аки краем глаза. — И да, и нет. Мне не нравится, что за ними всегда следует ночь. Аки постоянно снились кошмары. И если поначалу они ковыряли в незаживающих ранах, вытаскивая самые болезненные воспоминания, и воспроизводили их в мельчайших подробностях, порой с новыми ужасающими деталями, заставляя парня подскакивать с кровати в холодном поту, то теперь чем больше времени он проводил с Ангелом, тем чаще они стали приобретать иные краски. Там Ангел, с кожей тонкой, бледной, сияющей, будто из звёздной пыли сотканной, всем телом прижимался к нему, не страшась украсть отведённые минуты, трепетал, как бабочка пойманная, вдыхал прерывисто, пальцы переплетал их крепко-крепко, словно навсегда, смотрел доверчиво, внимательно, будто искал какую-то разгадку в чертах лица. А Аки касался неприкрытого ненавистной тканью тела, дрожащего от тепла, незнакомого, но волнующего, влекущего изучить все его оттенки и формы, мазал губами по хрупким ключицам, гладил запястья, предплечья, ребра, зарывался пальцами в каскад рыжих прядей и целовал-целовал-целовал, нуждаясь в меде розоватых, чуть искусанных губ, шепчущих сладко его имя, сильнее, чем в кислороде. Но и это было лишь очередным кошмаром, завуалированным под волшебную грезу, потому что Ангел, его милый, ярко улыбающийся, искренне смеющийся Ангел, рассыпался прямо в руках, исчезал в воздухе, вместе с задурманившим дымом просачиваясь в приоткрытое окно. После таких снов Хаякава не хватал рвано воздух, не подрывался с футона, не до конца осознавая реальность, нет, он упирался взглядом в одну точку, пытаясь собрать ускользающие фрагменты воедино, как мозаику из мелких, друг на друга похожих деталей, скрепить их медной проволокой и похоронить в сердце среди таких же несбыточных мечтаний, засыпанных жестокой рукой рока. Он выпутывался из конечностей Пауэр и шёл, несмотря на раннее утро, в душ, ледяной водой смывая с себя призрачное ощущение чужого присутствия, иначе Ангелу в глаза смотреть будет трудно. Труднее, чем обычно. — Ночь хороша тем, что можно представить себя последним живым существом на планете. И во тьме, Аки, гораздо легче увидеть то, чего хочется на самом деле и что никогда не выползет наружу при свете дня, — Ангел с лёгкой улыбкой, которую можно было списать на выдумку, столь неуловима и загадочна она была, смотрел на Аки, с таким выражением в глубине зрачков, что, казалось, знал все его мысли, оттого Хаякава ощутил себя в неглиже перед демоном. Впрочем, было бы гораздо проще, если бы он смог покопаться в его голове, чтобы не пришлось обличать все чувства в слова, которые не в состоянии передать всей сути. Аки сел рядом с Ангелом, купаясь в золотистом сиянии, с каждой проходящей минутой всё исчезающим за горизонтом и уступающим синеве сумерек. Их ладони, упирающиеся в крышу, были опасно близко, но никто не удосужился придвинуть их к себе, подальше от угрожающей днями жизни зоны. — Аки, если бы перерождение существовало, кем бы ты хотел стать в следующей жизни? — невинно прозвучавший вопрос немного удивил, хотя сложное выражение лица запутало ещё больше. Хаякава без особого старания перебирал варианты и, в конце концов, не нашёл ничего подходящего — если жизнь такова, болезненна и несправедлива, лучше вообще не ступать на просторы земной коры. Демон словно и не возражал молчанию, продолжая так, будто спрашивал самого себя: — Я хотел бы стать солнцем. — Почему? — тихо поинтересовался Аки, боясь спугнуть детскую радость, что озарила лицо Ангела. — Мои касания согревали бы людей, а не отнимали их самый драгоценный дар — время, — грусть переливами огненного блестела в его глазах, перетекая в вены другого, охватывая сердце тисками, так и кричащее безмолвно: Не говори так, не говори! Ты для меня ярче солнца! Одна твоя улыбка дарит мне больше тепла, чем эта безделушка в небе! — А ты, Аки, ты был бы моей луной. — И мы опять не смогли бы быть вместе? — Хаякава несогласно покачал головой, отрицая такой вариант. — Тебе свойственна драматичность. — Может, это всё влияние вашего, человеческого, ведь вы так любите истории о несчастной любви. — Только не я. И без того тошно. Ангел усмехнулся, мол, в их случае никто не станет спрашивать, что им нравится. — Тогда ты бы просто был собой и так же смотрел на закаты, а я светил бы в эти минуты только для тебя. Ты был бы последним, кого я увижу, прежде чем уйти за горизонт. У демона чуть подрагивали губы и скрежетали пальцы по бетону. Аки, если бы только мог, в эту же секунду бы притянул Ангела к себе и заверил, что не нужны им никакие следующие жизни, когда нынешняя пересекла их запутанные дорожки. Но, к сожалению, пересечь ещё не значит позволить сплести воедино. Они повернулись друг к другу слишком небрежно и быстро, так что лица оказались их достаточно близко, чтобы зависнуть, испытывая сильнейшее искушение. Аки, будто мало ему было терзаний, склонился ещё ближе, сокращая расстояние всего до нескольких сантиметров. Демон испуганно втянул воздух и остолбенел. Только бы не потянуться вперёд. Только бы случайно не шевельнуться, задев запретную для него территорию. — Ангел, я... — Не надо, Аки. Не говори этого, — порывисто прошептал Ангел, прежде чем прикрыть веки, потому что слишком сильно действовало на него чувство, владеющее лазурными глазами напротив и танцующее на устах так безрассудно. — Отойди от края, глупый. Аки послушно замолчал, глотая оскому невысказанных слов и запирая их вновь в своём сердце. Прижаться бы сейчас к этим искусанным от нервов губам да уткнуться в изгиб шеи, вбирая запах глубоко, интимно, но он мог лишь представлять, что коснувшееся его уст дыхание Ангела было теплом их невозможного поцелуя. Действительно, всё кругом было обманом. — Придумал, — произнёс Аки, вернувшись обратно. Ангел взглянул на него непонимающе, смаргивая пелену, что мешала наслаждаться острыми чертами Хаякавы, да пытаясь избавиться от тумана в разуме. — Я придумал, кем хотел бы стать, будь у меня возможность переродиться. Вернее чем. — Чем же? — Твоими веснушками. Ангел рассмеялся легко, будто ветер задел хрустальный колокольчик, брови его чуть приподнялись, да дернулся носик, украшенный теми самыми крапинками, что очаровывали Аки и что, обычно незаметные, были видны в такой жаркий вечер. Какое-то трогательное смущение коснулось растроенных струн в душе пусть и не искусной, но мелодией. Капелька солнечного света упала на иссохшую почву, на мгновение исцеляя раны. — Их почти и нет. — Разве это имеет значение? Главное, что ты будешь знать об их существовании. Тем более мне и не хочется быть у всех на виду, достаточно находиться на твоей коже. Мне большего не надо. Ангел улыбнулся ему. Фантомное счастье пичужкой билось где-то в нутре. Даже Аки, завидев эту улыбку, попытался её отразить, делая вид, что не заметил слезы на чужих ресницах. Глупо было радоваться таким столь же глупым разговорам, когда где-то вдалеке были слышны скрежетание заточенной о камень косы, что Смерть уже неумолимо занесла над ними, да реквием по их живущим на последнем издыхании душам. Но Хаякава ни о чем не жалел, позволяя забыться себе в компании въевшегося в глубины разума Ангела, его странной зависимости, его единственной звёздочки в абсолютно чёрной вселенной. Лишь желтовая дуга солнца была видна; ветер стал гораздо холоднее, вынуждая ежиться от мурашек; на улицах внизу стало тише и пустыннее. Карканье пролетевшей мимо вороны раскрошило волшебство заката, ими разделённого. На одно общее воспоминание в их сердцах больше, в копилке, что они разобьют, когда придёт время прощаться, и полюбуются теми немногими фрагментами, которые успели сохранить в памяти. — Ангел, я хочу встретить свой последний закат с тобой. Плохие предчувствия вновь взбунтовались внутри демона, ставя на обратный отсчёт количество оставшихся им вдохов. — Мне кажется, так и будет, Аки. Но этот закат не будет тёплым и ярким, сокровенным и ласковым. Он сломает кости и разорвет грудную клетку, затопчет сердце и отнимет воздух. Он будет монохромным и быстрым, нестерпимо болезненным и тихим. Но Аки, как и Ангел, вернется мыслями в этот вечер, в багряном мареве запечатленный, и даже Смерти не подвластно будет его отобрать.