Лица на улице

Постепенно страх начал отступать, и он даже мысленно поблагодарил Старших. После Снисхождения две тысячи двенадцатого года он себя раскрыл, как и остальные, но из терема своего выходил очень редко. Если только по делу важному. Они заставили. Все же их нужно было слушать: кем бы люди их ни считали, они были и останутся богами. И он начал выходить на прогулки, по шажкам, то на часик, то на два. Мир изменился, а после того, как они стали его частью, так вовсе с ума сошел. И за этим сумасшествием наблюдать было интересно. Сейчас он сидел на лавочке во дворе обычного многоквартирного дома и наблюдал за детьми. За тем, как два народа пытаются примириться друг с другом. Мальчишки постарше, лет восьми, ветерками весенними носились вокруг разросшихся кустов. Пытались выманить мальчика-лисенка. Матери увидят — лещей навешают. Перевертыши по каталогу социализации были за красной линией. Мирные, если их не задирать. А если ты тупой и перевертыша все же достал, то твои кишки на асфальте — не проблема Контролеров. Если только власти человеческой, но полицейские в дела Контролеров лезли неохотно, как раз наоборот: Контролеры чаще в их работу грубо лезли. Так что мальчишки не наглели и не обзывались. Побаивались. Пример с родителей брали. Был бы этот малыш волком, может быть, вообще бы не подошли. А лисы помельче, любопытные, кусаются и бьют редко. Ему можно гаркнуть в ухо или дернуть за хвост. Лисенок на мальчишек не злился, он играл, высовывая из кустов то ухо, то пушистый хвост, то руку с коготками. Мальчишки со счастливым визгом хватали его, но отдергивали руки, когда он бил коготками по воздуху. Конечно, он их не ранит, а то сам от матери по попе получит. Но, если присмотреться, из малыша хороший Охотник выйдет или Летающий Финист. Реакция отменная. И станет он с этими счастливыми ребятами играть совсем в другие игры, после которых редка дружба, а чаще — злость и кровь. Пусть резвятся пока, время еще есть. А потом, может быть, отношения между перевертышами и людьми станут лучше. — Ты страшная. Он вздрогнул и обернулся к качелям. На качелях сидела кикимора. Рядом с ней с умным видом застыл малыш лет шести с двумя рожками мороженого в руках. — Я знаю. И что? — она отложила книжку, завернув страницу когтем. Выглядела кикимора как кикимора. Девчушка лохматая, с покрытым серыми и черными пятнами лицом, будто измазанная в саже и пыли. Растущие клоками волосы были покрашены в красный, синий и зеленый цвета. Драные джинсы, рубаха будто с чужого плеча, грязные кроссовки. Кики всегда так выглядели. Хоть ты на них парик нацепи, косметики три слоя по лицу размажь и платье надень от какого-нибудь умельца французского, один черт — через час все это будет драным и грязным. Кики не могли уйти от проклятья своего народа. — Тебе, — малыш с гордым видом сунул ей в лапу рожок, — дружить буду. — Ну дружи, что делать, — кика улыбнулась грустно, стараясь скрыть длинные черные клыки, и положила рожок рядом с собой. Кики ели только пасхальную пищу или сырое мясо. — И все равно ты страшная, — мальчик попытался залезть на качели рядом. — Да ты тоже не Аполлон пока, — кикимора ухватила его за курточку, подсаживая. — Кто? — Мужик такой, из наших, но не местный. — Ага, а я люблю конфеты. Ты любишь? Кикимора закатила глаза. Разговор их прервала мама мальчика. Окликнула и пошла к качелям, стараясь не выдать волнения. В отличие от сына, она явно не считала низших темных хорошими друзьями. Кощей засмеялся и похлопал по лавочке рядом с собой. Кикимора подошла, проследив перед этим, чтобы малец не свалился с качелей, взглядом приструнила орущих у кустов мальчишек и наконец приблизилась, поклонившись. — Приветствую, Господарь. Чем не угодила? — Да нет, не гневаюсь. Просто парня сразу уж не обламывай. Это его первый подкат. Ему же знать необязательно, что тебе сто пятьдесят лет. Кикимора прыснула в кулак и села рядом, с некоторой брезгливостью бросив на колени книжку. Ужастики какие-то американские. — Плохо пишет. Его бы к нам в Сибирь, в какую-нибудь Зону. Впечатлений набрался бы. — Сдох бы, — Кощей открыл портсигар и протянул ей, кикимора скромно взяла две сигареты и спрятала в карман джинсов. — Как люди говорят, искусство требует жертв. Они вон сколько веков нас творили, теперь жертвуют. Оба посидели молча, наблюдая, как мама отсчитывает юного ловеласа, а мальчишки и лисенок гоняют по двору мяч. — Хорошо. — Хорошо, Господарь. Пока спокойно. — Пойду я. Скажи Домовику местному, чтоб присмотрел: вон та квартира красным посверкивает. Что-то с проводкой. Не вспыхнуло бы. — Передам, Господарь. Кощей оставил двор и медленно побрел по улице. Вздрогнул, когда в кармане дорогого костюма зазвонил телефон. Вот же шайтанова тварь, небось Горыныч кому на ухо нашептал эдакую гнусь сотворить! Пиликает не замолкая, он уже две такие кулаком раздолбил. И зачем звонить, когда мысль послать можно. Обленились в край, а еще боги! — Здравствуй, Кощей, — голос на той стороне был сильным, немного хриплым, таким живым. — Здравия и тебе, Господарь велик Велес. — Тебе полегчало душевно? В отряд пойдешь? Вий очень хочет тебя видеть. — Не пойду, Господарь велик. Мне ваши игры кровавые в Отряды и Контроли не нравятся. Стар я, худ и бесполезен. Вий хочет — пусть играет. — Да ладно, мне нравится твое новое тело. Красивое. И чем же заниматься хочешь? — Ежели красив, в актеры пойду. — Тьфу, дурак! Заворожишь всех, мне потом расхлебывать! Кощей, ну не дури. Все равно в войну затащим, не Вий, так кто другой. В покое не оставим. — Оставите, куда денетесь. Пока Ягу не найду, никуда не пойду. А она возвращаться не хочет. Актером быть не даешь, Карачун с тобой. Реставратором пойду. Русской иконы. Давно хотел. — Кощей, ты играй, да не заигрывайся, — голос Велеса преисполнился холода, бешеной звериной силы. Не зря был дан медведь ему в спутники. Где он да Карачун идут, там армии падают, будто колосья перезрелые. Но Кощей давно уже никого и ничего не боялся, он слишком долго жил. — Да ладно, ты же этого только и ждешь, чтобы к людям кто из наших перешел и они стали сильными против тебя. Я же тебя знаю, тебе тараканов сапогом давить не интересно, тебе драконов подавай да меч булатный. Как же я тебя разочарую, Великий? Как же игру тебе не дам? — Понятно все с тобой, — вздохнул Велес, — спишь еще. Из-за Ванька и Аленушки злишься. — Не злюсь, Велес. В бешенстве. Тыщу лет и три года. — По закону месть всякая и сила заклинания тридцать лет и три года. — А я злопамятный. Через десять лет перезвони. Кощей сбросил звонок и тяжко вздохнул. Вот так. Он тоже вернулся, старый дурак, и по законам жанра должен быть с теми, кто за Велеса, с миром легенд и приданий, с монстрами всякими. А ему сие опротивело. До горла, до каждой кости. Убивать опротивело, терять опротивело. А может, и правда, это, в реставраторы? У него бизнес сейчас человеческий наладился по продаже редкостей. Но у людей бывают хобби. Кощей так пока и не понял, что это такое, но разобраться хотелось. Он снова набрал номер, теперь уже друга и помощника. Человека. — Серег, привет, дело есть. Найди мне учителя хорошего по иконописи. — Чего? Вы там одурели?! — Прошу, уважительнее. Человека делают не его поступки, а порывы его души. — Да вы же не человек, вы Кощей Бессмертный, — Серега на том конце провода прибывал в легком охренении. До того, как Древние метеорит остановили и мир людей завоевали, был он братком неслабым. Ранили его, Кощей в лесу нашел и выходил. Дал силы, дал ресурсы для бизнеса, и Серега за то обещал служить ему весь век. А Кощей пообещал, что век тот будет бесконечным. Серега был мужиком очень конкретным, но жил по понятиям. В порывах души понимал, но были они для него неожиданными, как пуля снайпера между глаз. — И что? Я руками работать хорошо умею, а в силе чаровой — так самый лучший. Скучно мне и печально. Сыщи, а?! — Сыщу, шеф. Но если бы меня кто спросил, бабу вам вашу с костяной ногой надобно, а не вот это вот все. И он отключился. Кощей вздохнул тяжко. Ему много чего надо было, но скорее всего, как и Велесу, — хорошую смертную драку. А ее самому искать надобно, без советчиков и помощников.