k-2

«Миша, пишу тебе из купе поезда, я еду к отцу. Прости, что заставил поволноваться, не оставив записку, но именно так срочно я и помчался. Утром я прочитал письмо отца и тотчас же побежал на вокзал. Вот последние строки: «Васили, я тебя люблю, ты моя кровь, мой сын и я раскаиваюсь за ошибки, перед тобой <…> ты надежда жизни моей, мое всё <…> твой отец Федор Иванович Кулепин.» Весь тон письма показался мне странным и к чему это раскаяние? Ты знаешь, что человек я чувствительный, значит много могу предчувствовать. Что-то нехорошее на душе лежит. Там было еще много оборотов, которые раскрывать не буду, но не умирает ли он? Вот этого и боюсь! Очень страшно, Миша, понимаешь… потому и еду, потому и пишу так обрывисто – не могу собраться, успокоиться, нервничаю. В окно смотрю, а проводница билет спрашивает, я ей подаю и руку так вскинул, а она спрашивает, что товарищ, все ли с вами хорошо? Да ничего со мной не хорошо! Такие в общем, дела, Миша. Еду в поезде, слушаю этот стук. Надеюсь сердце отца моего тоже стучит, завтра видно будет. Как приеду на вокзал, отправлю сразу же с вокзала тебе письмо. Твой друг и товарищ, Василий» Ночь была длинной, уснуть не получалось. Тревога, вызванная письмом отца и постоянные размышления о том, что может произойти по прибытии – сошли на нет. В конце концов, он решил про себя, что разбираться надо на месте, а его волнение сейчас – только изматывает, однако забыть о причинах до конца не получалось. Сердце стучало. В эту ночь он выходил, пройтись по вагону трижды, видевшая его проводница не сказала ни слова, только смотрела на него издали и отводила взгляд, когда проходила мимо. За шторой-занавеской мелькали огни, и темное купе озарялось подобием солнечных зайчиков, только солнца не было – были быстро сменяющие друг друга полоски света. Проехали несколько остановок, но купе в Василий оставался один, все входившие в ночи люди проходили мимо его двери, хотя он понимал, что все равно не сможет рассказать кому-то о своей тревоге. Прислушиваясь к стуку колес, он думал о механизме на них, казалось, что это сухожилие, приведенной в движение большим гигантом, а поезд его нога. Эти мысли уносили его в мир грез, вскоре он заснул. На подоконнике, с облупившейся в нескольких местах белой краской, стоял горшок с цветком. Вылив в него воду из кружки Михаил задумался: цветок, по сути, как и человек состоит из воды, получает минералы из еды и свет солнца для витаминов и своего человеческого роста, но цикл развития человека не всегда ведет к цветению, а только к росту и постепенному угасанию. Он посмотрел в кружку, затем перевернул ее над цветком и дождался, когда выпадет последняя капля. За окном, резко и одномоментно начался дождь, капли ручьями тянулись по стеклу, Михаил встал на подоконник и вытянул кружку в форточку, подставив ее под струю воды, льющейся с крыши и простояв так с минуту, слез обратно и сел на кровать, уперев локти в колени, тупо уставясь в точку на полу. Интерьер его комнаты был, что называется, спартанским: два стола, две кровати, два стула и шкаф, на котором до потолка громоздились книги. Белые обои с синими цветами уже выцвели, но несли в себе след былой красоты - уже увядающей. За дверью его комнаты, тянулся длинный коридор с множеством дверей, за которыми происходила своя одновременно частная и публичная жизнь. Каждый житель пытался уместиться в своем углу, создав подобие мира, где можно найти покой и гармонию, долгими зимними вечерами, которые уже сворачивались, в оглядке наступающей цветущей весне. Михаил смотрел в окно на капли дождя. -Все происходящее, конечно, невероятно. Итоги будут вскоре видны. Подумать только… какое открытие для каждого из нас, настоящая свобода и впереди еще что должно быть – размышлял он под шум дождя – а здесь, интересно что будет, если мы пройдем на запад, да и на восток, неужели и вправду - рай? Его размышления прервал стук в дверь и выглянувшая из-за нее, голова Полины. -я тебе вот что хотела сказать… Ой, Миша, а где Вася? – Полина уставилась на него, зайдя в комнату. -уехал. – подняв голову сказал Миша. -куда это он уехал? Сейчас же нельзя никуда уезжать! – она удивленно подняла брови и отвела голову на полоборота – ничего себе, он удумал! – она, как будто, всегда была чем-то возбуждена и разговаривала так же. - ага – опустил голову Миша. - а с тобой что, эй? – Полина села на кровать рядом с ним – Миша, что-то случилось? - нет, просто спать хочется – пробубнил он. - может погулять сходим? - дождь идет. - так он закончится! Он медленно повернул голову и смотря ей в лицо, покачивая головой произнес: - да, закончится. Наверное… Спать охота, оставь меня, пожалуйста. – отвернув голову, он уставился в ту же точку на полу. Она положила руку ему на плечо. - эх, Миша. Все ты какой-то странный. Если что - я у себя, давай не дуйся, можем прогуляться. - спасибо – не отводя взгляда сказал Миша. Полина поднялась и остановившись в дверях посмотрела на Михаила, сидевшего в той же позе, не сводящего взгляд с пола, глубоко и громко вздохнув, она вышла. Раскинувшись на кровати, он вытянул руку и включил стоящее на полу радио. Диктор вел прогноз погоды и обещал, что дождь в Ленинграде скоро прекратится и следующий день будет солнечным. Затем начался аудиоспектакль, что-то из Тургенева. Повернувшись на бок, Миша выключил радио и начал рассматривать узоры на старом потертом паркете, а потом задрал голову, разглядывая тучи, в небольшом куске открывшегося неба. Капли дождя тянулись вниз, смывая налипшую на стекло пыль. Кажется, ничего и не оставалось, как только смотреть на них в этот момент, потому что все остальное казалось такой дрянью. Спать, честно говоря, не хотелось. Бывало, что на рассвете, который он наблюдал после бессонных ночей, когда проспект за окном был окрашен синей дымкой наступающего утра – в эти мгновения казалось, что само существование, как возможность, – прекрасны, просто по той причине, что можно наблюдать эту тишину нового дня. По серой поверхности воды Обводного канала плыли утки, часы бывшего когда-то вокзалом Варшавского экспресса, били свою мелодию и вскинутая рука Ленина на пятиметровой стеклянной мозайке, направляла куда-то туда, где красные флаги развивались так ярко, что их цвет стелился ковром, укутывая глаза в туман. Было тихо и безлюдно. А потом он пил чай, сложив локти на белом подоконнике, и ложился спать, отдыхая после насыщенной ночи, в которой собирал свои математические системы и жизнь прерывалась, погружая его в липкую сумрачную дрему, только на миг. Это воспоминание, внезапно привидевшееся ему, было тоненькой соломинкой, пробежавшей по шее, подобно тому как утром вспоминаешь сон, бывший только что реальностью, хватаясь за его исчезающие обрывки. Часы Варшавского Экспресса заиграли, их циферблат указывал на три часа по полудню. Он медленно и глубоко вздохнул, протягивая хриплое глухое «эх» на выдохе. Никуда идти не хотелось, но поговорить с Полиной, чтобы развеять тоску – было хорошей идеей. Поворочавшись и прикидывая в голове как ему нужно встать и дойти до ее комнаты, Миша поднялся, надел свои коричневые туфли и посмотрел в зеркало, висящее на двери. Это лицо выражало какую-то специфическую эмоцию отторжения, которая складывается при обнаружении неприятного запаха: сдвинутые густые брови и приподнятые к носу губы. Ничем таким не пахло, было просто неприятно и этот груз лежал спазмом в этих зажимах. Он улыбнулся – вышло неестественно. Полина сидела на своей кровати, склонив голову над маленькой книжкой стихов Анны Ахматовой. Сама Полина была студенткой кафедры «боеприпасы», в комнате она жила одна, потому что девушек в таких вузах было крайне мало и им выделяли одноместные комнаты в общежитиях. Под женское крыло был выделен второй этаж здания, который был более благоустроен. С Василием они были одногруппниками, а с Михаилом она познакомилась сначала как с соседом Василия и уже потом как с математиком. Будучи сыном учителя и военного, Миша мог говорить на разные темы в сфере культуры, науки и военного дела, что очень нравилось Полине. Она могла зайти к нему, когда ей было тревожно или грустно и он рассказывал ей что-нибудь интересное из прочитанного. Когда Василий был в комнате, они называли эти посиделки «угловой кружок» из-за местоположения их комнаты, которая находилась в углу здания и имела вид на Обводный канал с одной стороны и Измайловский проспект, с другой. Заперев комнату, Михаил прошел сто пятьдесят семь шагов, спустившись на второй этаж, остановившись перед ее дверью. Смотря на серый цвет покрашенного дерева, он сказал себе, что нужно сделать лицо повеселее и приняв более благосклонный вид, постучался. Полина открыла ему и улыбнулась. -Пойдем, просто на крыльце постоим под козырьком, проветримся? – изображая доброжелательность произнес Михаил. Полина сжала губы в маленькой ироничной улыбке, чуть склонив голову к плечу. Ее женской проницательности можно было только позавидовать, минуту назад она сидела за столом уже полностью готовая к выходу. - Миша, ну дождь же идет, куда мы пойдем? – улыбаясь, спрашивала она. - на крыльцо, да и закончится он скоро – холодно ответил ей Миша, отводя глаза в пол и быстро подняв их, вспомнив, что нужно смотреть людям в лицо, когда с ними разговариваешь. - давай выпьем чаю, расскажешь мне, что произошло. Миша, можешь мне помочь? - у тебя чая нет? Давай тогда просто поговорим. - чай есть. Сходи вниз, посмотри, не пришло ли мне письмо. Я как раз все приготовлю и конфеты у меня есть. Вкусные. Мама прислала – хихикая промурлыкала она и закрыла дверь прямо перед лицом Миши. Он спустился вниз, к проходной, где находился ящик для писем. Это был большой прямоугольны короб, разделенный на полки по буквам алфавита, писем для Полины не было, но было письмо для него – от Василия. Наклеенные на конверт марки были посвящены Олимпийским играм в Риме 1960 года и в последнее время их можно было увидеть на многих письмах, однако одна из марок была с сюжетом о стоящем на горке песка спортсмене, поднявшем над головой штангу с большими блинами на ней. Эта картинка была примечательна тем, что была не похожа на другие – никаких надписей на ней не было и ее цвета были ярче, чем на остальных. Михаил покрутил письмо в руках, тщательно рассматривая эту картинку и заметил как она бликует при свете. Начав медленно шагать к комнате Полины, он вскрыл письмо и начал читать. «Здравствуй, дорой друг, Миша! Жму крепко руки и по-братски целую. Я в провинции, сейчас уже вечер, с отцом все оказалось хорошо. Мои волнения были напрасны, оказалось, на него нашел какой-то приступ чувственности и откровений и это неудивительно! Миша, видел бы ты весну, которая здесь развернулась – это не наш Ленинград! Кроме того, здесь в ДК теперь проводится выставка картин и мы с отцом будем ходить туда кажды день – чего скрывать, туда ходят все и бывает, что не протолкнуться, поэтому организовали группы. Приезжайте с Полиной, отец отправит вам телеграфом деньги. Учеба никуда не денется, а вот такая весна тут редкость, поверь мне! Эх, Миша, сколько же впечатлений, никак невозможно уместить их в одном письме, буквах, словах. Просто представь, помнишь как в детстве, когда закончились уроки и в последни день перед каникулами, выходя на крыльцо ты понимаешь, что весь этот день – твой. Даже этот чертов снег мне начинал нравится в такие дни! А теперь тут каждый день такой и все ходят такие счастливые! Жду очень сильно тебя с Полиной в гости. Ваш товарищ Василий.» Поднявшись к Полине, он показал ей письмо.