И мы познали любовь

      Рука отчаянно ерзает по карманам, а ноги спутываются на пороге. Дверь не хочет поддаваться — Джайро слишком занят доебами до щеки Джонни, чтобы ровно вставить ключи. Замок смазывается и невыносимо дергается от большого количества выпитой алкахи. Джайро тихо рычит в своей пьяной злобе, а ключи скрипуче звенят в дрожащей руке. Заебавшая вконец дверь распахивается, и Джайро затягивает Джонни за собой.       Даже угашенного опьянения мало — Джонни кривится от попыток своего братана засосать его в щеку. Он отводит голову в сторону и пихает Джайро в лицо, хоть и держится за него второй рукой — просто наебнется, если отпустит. Джонни половину дороги точно уже только и висел на Джайро: этот мудак раза в два быстрее него ходит, так еще и отлипать не хочет. Вот пусть и тащит на себе. — Сосать хочу, бля… — Ноет Джайро, продолжая липнуть к Джонни в своих кривых попытках его поцеловать. — Да отъебись от меня! — Джонни мычит ему в ответ и ползет дальше по дому.       Они вынуждены, шарахаясь, разойтись друг от друга: повесить куртки и кое-как стащить с себя обувь. Кожанка Джайро валится прямо на грязные ботинки — ему все равно. Он вновь приобнимает Джонни за шею и, прижавшись к нему всей тушей, волочит в свою комнату. Джонни пыхтит и хрипло охуевает от вдруг навалившегося веса. Подниматься ему тяжело, глаза слипаются, а ноги спотыкаются о каждую ступеньку — еще и этот пидор вечно тянет его назад, потому что сам уже нихуя не соображает и не видит в темноте.       В доме Цеппели уже давно отбой: везде потушен свет. Братья Джайро спят по строгому расписанию, как и его родители, если они не на дежурстве. А сам Джайро только сейчас добирается до своей комнаты. Джонни всегда было как-то неуютно здесь: все эти иконы над кроватью, распятия, статуэтки святых и крестики на комоде… И еще куча всяких священных книжек на видном месте — Джайро постоянно их читает. И не надоело же ему? Ебучий сектант, как и вся его семья.       Ну хоть бы один плакат с голой бабой повесил, что ли. Или постер с любимой тяжелой группой, которые ему так нравятся. Или хоть бы книжку достал со всякой противной ебаниной, которые он читает в промежутках от молитв. А то посмотрите на него, такая вся дохуя прилежная христианская принцесса. Она мило читает Библию в комнате, покрашенную в бледные постельные тона, ходит по древесному полу в белых носочках и молится перед сном в розовой ночнушке с рюшами. Нет, этот интерьер совсем не отражает своего обладателя. Разве что только одну его черту — он поехавший. — Ну давай, Джонни… — Джайро выдыхает Джонни на ухо и закусывает губу. — Я так хочу… — Отста-а-а-нь…       Увильнув из-под возбужденного перегара, Джонни расстегивает молнию на своем худи. Он остается в одной футболке, а кофту вешает на изголовье кровати. И как же он ошибся, дернувшись именно в эту сторону. Джайро толкает его на кровать, прям под болтающиеся рукава, а сам снимает с себя майку. Джонни больше не в силах противиться — Джайро куда сильнее него, особенно, когда они оба бухущие.       Джайро залезает на него сверху и со слюнями пялится в сторону хуя. Ну сука, он че, не мог закинуть его ближе к подушке? Теперь Джонни приходится опираться на свой локоть и мотать головой, чтобы кофта не лезла в глаза. И лежать так все эти несколько минут, пока этот мудак насосется.       Не то, чтобы Джонни так уж возражал. Вместо лошадиной пьяной рожи Джайро можно представлять какую-нибудь красивую круглолицую девчонку, что с таким напором лижет ему яйца. Можно. Но не в этой комнате. Ведь прямо напротив ебала Джонни, прямо над кроватью, в рамочке висела икона Иисуса Христа. И взглянув на нее один раз, Джонни больше не может оторваться. Только две другие иконы, прибитые по бокам от распятия, бросились ему в глаза с прилежащей стены.       Обе сделаны по восточному, жуткому типу. Одна — лицо Христа, похожее на Плат Вероники. Джонни не помнит, как этот образ зовется у восточных христиан, но все могущество и агрессивность пробивают его до глубокой дрожи. Другая — Мадонна с младенцем. И здесь ее страдальческий взгляд пронзает Джонни своей смиренной болью и сдержанной улыбкой отчаянного счастья. Она держит на руках все сущее, пришедшее в этот мир.       Сглотнув, Джонни поочередно вертит головой от одной иконы к другой. Да как этот мудак вообще дрочит у себя в комнате? Отворачивает их, что ли? Но учитывая, как Джайро активно и без всякого стеснения берет в рот — он ничего перед Господом не скрывает. Джайро трется щекой о залупу, и слюни медленно ползут по дрожащей плоти. Джонни не знает, куда себя деть. Он хочет провалиться в глубь матраса и просто исчезнуть.       Тело приковано, а в ногах сыпется колючий песок. Каждый вздох рвано ползет из ноздрей. Джонни стискивает зубы и хватается за белые простыни, все вглядываясь в образ Божий. На Джайро он не обращал никакого внимания — но отчетливо слушал все эти хлюпанья и причмокивания губами. И хриплые, тихие стоны, когда Джайро заглотил хуй глубже. Образ Христа напротив раскрывал свое сердце, посылая зрителю тепло и свет из своих ладоней. Но в таком положении Джонни отчетливо казалось, что Господь указывает ему прямо на жопу Джайро. И вместе с ликом Бога на периферии Джонни замечает так же и старательно оттопыренную задницу.       Вслед за руками с иконы Джонни опускает взгляд ниже и понимает, что теперь он даже не может подумать о том, как было бы неплохо взять и оттрахать Джайро. Схватить его за тугую крепкую жопу и выебать. Прямо здесь. Прямо на этом же месте. Но все мысли выскальзывают из его головы, как хуй вынырнул изо рта Джайро, когда тот решил отдышаться или испугался, что сблюет. Ничто не задерживается в голове Джонни — весь его разум забит лишь каким-то хаотичным безумием, крутящимся по его мозгам и стонущим вместе с хлюпающей слюной.       Душный воздух сушит язык. Жажда только сильнее мучает его от нарастающего жара. Всеобъемлющий, глубокий взгляд Христа с восточной иконы вдавливает его в постель. Голова кружится, а пьяная тошнота будто сейчас вылетит Джайро на голову. Все, чего Джонни сейчас хотел — спустить в глотку этому мудиле и наконец-то выбежать в туалет. Но он не мог. Не мог скинуть с себя Джайро и вырвать свой член у него изо рта. Пот скатывался прямо в глаза, а тело содрогалось от мягких губ Джайро.       Джонни пучит глаза и пялится в угол между иконами. Христос во всех своих формах — и в детстве, и во время проповеди, и в чудесный момент смерти — смотрит только на него. Вместе со своей Матерью. Все святые вместе с Богом видят: как он валяется пьяный в гостях и ему отсасывает его лучший друг. Каждая капелька пота, стекающая по виску. Каждая слюнка, что тянется от залупы до зубов Джайро. Вся сцена бухой похоти открылась небесам.       Жадный кайф, перемешанный со страхом и отвращением, заламывал Джонни брюхо. Он не понимал, что испытывает. То ли тошноту, объятую теплыми слюнями. То ли тревожную нежность, с которой Джайро водил языком по яичкам. Джонни будто отрешен от своего тела. Вся намешанная рвота эмоций отдается у него в душе. Джайро надрачивает хуй своей по-девичьи мягкой ладонью, пока Мадонна нежно указывает рукой на Христа.       Вся комната расплылась в сферу, и вокруг Джонни сменяются христианские образы и распятия. А где-то внизу, где-то под крестами и жертвенными лицами, Джайро заглатывает его член по самые яйца. Плюмкающие звуки врезались в белый шум, звенящий у Джонни в ушах. Он вяло двигал дрожащей челюстью, тараща глаза куда-то вне этого мира. Его штормит, будто под действием какой-то хуевой кислоты. Ему че, Джайро подсыпал что-то в пиво или один из этих пидоров-торчков, с которыми они бухали? Аксель точно мог… Ебаный урод.       И почему даже периода кайфа не наступило? Сразу же его накрывает каким-то вертящимся кошмаром, сворачивающим стены в бледную кашу. И сквозь звон прорывалась чья-то спутанная речь, но Джонни ничего не мог разобрать — не Джайро же с ним разговаривал с хуем во рту. Хотя у этого мудака такая харя, что и с членом, как у Джонни, он бы точно мог внятно что-то сказать. Но это был не его голос.       Величественный, по истине царский образ Христа оставался нетронутым в среде этих спиральных искажений. И чем дольше Джонни на него смотрел, тем глубже проваливался в какое-то тревожное небытие. Сильный жар цепляет его за ноги и поднимается выше, лаская кишки легким трепетом. Джонни пучит глаза, так сильно, что он боится — как бы не лопнули. Все внутренности горят, но это далеко от действия спиртяги — горят таким кайфом, который Джонни до этого и представить не мог.       Одной рукой он резко дергает Джайро за волосы и придавливает к своему паху, а второй — хватается за истерично стучащее сердце. Оно так надрывается от бессилия перед подступающим оргазмом. Джонни кончает. Кончает прямо Джайро в рот. Джонни утробно воет и откидывает голову назад. Его ноги дергаются и судорожно трясутся, а туловище выгибается на встречу теплой волне.       Таково оно — истинное счастье. Удивительное, неподдельное. Джайро высосал из него все, но после себя оставил воодушевленный прилив сил и эмоций. Любой секс изматывал, и Джонни только ради выебонов перед девками заставлял себя показать больше. Но в этот раз вся тяжесть, растворившись в его крови, течет по венам в виде умиротворенного блаженства.       Уголки его губ сами расплывались в улыбке, а взгляд все так же устремлен в осмысленную пустоту. Он опустил голову на Джайро: тот преданно смотрел на Джонни снизу вверх, а из его приоткрытого шлюшьего рта текли конча и слюни. Джайро неосознанно повторял взгляд Христа, который висел у него за спиной. Эти томные пьяные глаза, полные смиренной искренней любви. Как и у Христа, кто дарил эту любовь.       Жгучие комки прокатились по горлу, от чего Джонни мычит и резко скидывает Джайро с себя. В какой-то момент его возлюбленная рожа вызвала лишь кислотное жжение на языке. Джонни запихивает член в трусы и подрывается с кровати. Прикрыв рот, он поспешно натягивает штаны второй рукой и несется к выходу из комнаты. Туалет должен быть где-то на этом этаже. С заплетающимися ногами Джонни шарахается по коридору, тараща глаза в поиске нужной двери. — Привет, Джонни.       И шугается, чуть не обблевав палас. Джонни решил, что это Джайро его опередил и поджидает у толчка. Наверное, чтобы уже насадиться и продолжить здесь, как советовал Господь. Но, слава Ему же, это был всего лишь брат Джайро. Как же, блять, они все похожи. Их родители — сплошной инкубатор по производству высоких стройных итальянцев, которых кроме как по прическам с трудом можно отличить. Даже самый мелкий уже сравнялся ростом с Джонни, если не превзошел его. Не перепутать бы их при случае, чтоб не ляпнуть кому-нибудь из братьев Джайро что-то типа: «Отсоси мне, дружище».       Тошнота выворачивает мозги, как и обожженный желудок ерзает внутри. Джонни не может выдавить из себя ничего, что бы не походило на жидкие сгустки. Он только нервно кивает головой и закрывает за собой дверь, тут же пристраиваясь к унитазу. Опершись руками о сидушку, он смачно сблевывает, отхаркивается и кашляет в чередовании с рвотными плевками. Глубокий вдох. Сердце опять норовит выскочить из груди, и Джонни сминает свою футболку.       В голове только горячая каша из непонятных и странных эмоций. От обилия тепла, что переполняет его тело, и настолько контрастных чувств подкашиваются ноги. Джонни падает на колени, и его горло давится второй волной рвоты. Он снова кашляет, пытаясь отдышаться, и заторможено пялится на стекающие по толчку струйки блевоты. Он нихуя не понимает.       Дрожащие ноги едва ли слушаются, но Джонни поднимается. Он расстегивает ширинку и ссыт поверх всех этих коричнево-горчичных ошметков. Вдруг ласковая забота приглаживает его вены, что он больше не в силах сдерживаться и протяжно, даже как-то громко для себя, выдыхает. То агрессивное тепло растворилось в желудочном соке, оставив после себя приятный осадок. Джонни откидывает голову назад, пока вся моча не скатится вниз — вроде, даже успешно. На ободке — Джонни и позабыл его поднять — только капли рвоты и слюней, которые Джонни вытирает туалетной бумагой.       Нажав на слив, Джонни подходит к раковине и моет руки. От всех этих впечатлений он аж протрезвел, и для более лучшего самочувствия решает умыться холодной водой. Глянув на себя в зеркало — совсем не пьяный — Джонни обтирает лицо полотенцем и выходит из ванной. Ушли и тошнота, и головная боль, и смазанная возня в рассудке. Остались лишь какой-то умиротворенный покой и легкое блаженство, чего Джонни и не думал достичь.       В комнате он видит Джайро, стоящего на коленях у своей кровати. В сложенных перед собой руках он держит розарий и с закрытыми глазами утыкается в него лбом. Джонни никак ему не мешает, а молча берет пепельницу со стола — Джайро не курит, она всегда здесь стоит только для Джонни — и достает сигареты из кармана своей кофты. Он открывает окно и садится на подоконник, легко улыбаясь ночной прохладе. Джайро поднимается и начиняет стягивать штаны, а Джонни закуривает. — Отмолил все? — Да. — Бодро отвечает Джайро и улыбается.       Он остается в одних трусах, зацепившихся за жопу — и этот мудак их даже не поправит. Джонни тихо пыхтит, шумно выдыхая дым, но он не может не смотреть на половину открытой сраки. Как он так накачался, что его хотят и девки, и мужики? Даже мужики, которые по девкам. Джонни уверен: и лесбухи бы ему отдались. На пальцы уж точно. Только так и прыгали бы, разницы никакой — разве что у Джайро они приятно толще. Его устало-нежное лицо, полное женственности в мужских смягченных чертах, так и просится хуем по губам ему провести. Или отсосать ему самому, чтобы смотреть на открывшуюся сильную шею и как копошится выпирающий кадык.       Джайро идет к своему шкафу, и Джонни переводит голову за ним. Он достает оттуда свернутый матрас — всегда там лежит, специально для Джонни — с уже вложенной в него простыней, и выносит недалеко от кровати. Присев на корточки, Джайро начинает его разворачивать и ровно укладывать на полу, а Джонни задумчиво пялится ему в спину. — И как в тебе это умещается? Сначала отдрачивать мужикам члены, а потом этими же руками крестик держать. — Что в этом такого? — Джайро оборачивается. — Ну как что… А то ты сам, бля, не знаешь. Я вот Библию не читал, но насколько я знаю, там такое осуждается. — А что я могу сделать? Я не стесняюсь этого, потому что Господь знает все мои намерения. Он знает, кому я хочу отсосать и кому отдрочить. Вперед меня знает. Я иду на свет, иду к Нему, не скрывая свои слабости и пороки. Потому что Он пришел за мной и за такими, как я. Я молюсь Ему каждую ночь, чтоб Он простил мне все мои слабости. — Поправив простыню, Джайро возвращается за подушкой.       В своей привычной южанской манере он размахивает руками и драматично задирает голову, будто он, блять, в каком-то ебаном театре. С этой подушкой в руках Джайро прямо плавает по комнате, шатаясь в глубине такого же южанского пьянства. Его пробивает на пиздеж, который он не в силах сдержать внутри своей утонченной итальянской души. И очередной христианский семинар Джайро подкрепляет экспрессивными вздохами и закатываниями глаз. — За день мы все так много грешим… Все мы. В беззаконии зачаты, во грехе рождены. Каждый день мы так низко падаем и предаем Христа… Отрекаемся от него, порой даже несколько раз за день. Но утром, как только пропоет петух — мы все очищаемся и рождаемся заново. Крик петуха — символ нашего личного воскресенья.       Стоит признать, но Джонни с интересом слушал его каждый раз. Может, ему просто нравится, как говорит Джайро. Как поставлена его речь даже с пьяными запинками. Некий дар рассказчика, оратора и учителя у него не отнять — в работе ртом он просто бесподобен. Разве что в отлизывании пизды Джонни все же его превосходит. Но у всех есть свои слабости.       Если Джонни приходилось сталкиваться с любой религиозной бурдой, когда его заебывали очередными приглашениями в церковь или благословляли на улице, то он морщился от всей этой неестественной наигранности, исходящей из их страдальческих лиц — сами-то они в это верят? Или сектантской одержимости в глазах, что пугало еще больше. Джайро же наоборот страстно упивался своими слабостью и грязью, как человеческое существо, полное дерьма с ног до головы. А не ссал в уши ложными надеждами. И Джонни это ценил. — Слушай, а вот эти иконы… — Джонни кивает на восточные образы, — нормально что они у тебя висят? Ты же католик. — Ну да. И что? Нельзя вешать иконы? — Да откуда я знаю? Я и спрашиваю. Они же на востоке используются. — И у нас тоже. Католические больше нужны для созерцания, для вдохновения красотой и эстетикой. Они помогают прочувствовать присутствие и любовь вездесущего Святого Духа. Восточные иконы хорошо настраивают на молитву. Ты же замечал, как изображаются их глаза? Настолько пронзительные, цепляющие прямо в душу, рвущие сердца взгляды. Я сразу хочу заплакать от ощущения собственной греховности и стыда.       Джайро укладывает подушку и, поднявшись, лениво потягивается. Мышцы на его сухом подтянутом теле заметно сокращаются, а изгибы на его талии и руках воплощают идеал античности. Джонни молча докуривает сигарету, наблюдая, как Джайро расстилает свою постель. — Вот, например, Спас Нерукотворный, — продолжает он, — или наш Плат Вероники, по-другому. — Джайро кивает в сторону иконы и поднимает на нее голову. — Посмотри на нее. На этот взгляд, полный могущества и абсолютного самодержавия. Это полотно — воплощение силы Христа, его царствования над миром. Но при этом Он — жертва, принесенная миру. Он немощный, оплеванный и избитый. Униженный и отвергнутый этим самым миром. Что читается в его резком, даже агрессивном взгляде. Все страдания мира и каждый грех, совершенный каждым человеком, прожившим на этой земле, содержатся в его глазах. В нашем варианте совсем не так — там Христос символизирует смиренность и добровольное принятие ужасающей боли и смерти. Его глаза полны страдальческой любви даже к тем, кто над ним издевался и оскорблял. Мне больше нравится восточный вариант. Ты знал, что издревле восточные христиане использовали этот образ на своих боевых знаменах? Я совсем не удивлен. Глядя на него, я восторгаюсь силой и волей моего Создателя, что не побоялся бы отдать за Него жизнь.       Только что он этим ртом отсасывал член, а теперь активно рассуждает об Иисусе Христе. Удивительный все же человек. Пока Джайро нагибался, трусы с него съехали, открывая еще кусок жопы. Блять, да как он заебал. Джонни мотает головой и тушит окурок в пепельнице, уже собираясь слезть. Как вынужден замереть и от неожиданности дернуться назад. — А чего это ты вдруг расспрашиваешь про все это, а?       Уебок. А если бы из окна выпал? Джонни хмурится, схватившись за подоконник. — Хочешь узнать, что такое настоящая любовь?       Джайро тянет к нему шею, его пьяные глаза косят, а сам он, опершись руками, нависает над ногами Джонни. — Отъебись! — Джонни толчком в грудь прерывает его пропитую перегаром попытку поцелуя в щеку и спрыгивает. — Не люблю я тебя, что ты пристал? Захотел и спросил, мне просто стало интересно. Потому что я сколько смотрю на эти страдальческие лица, все не понимаю, зачем они висят у вас в каждой комнате. — Ты не понял меня. — Лениво отвечает Джайро и улыбается. — Я говорю про настоящую любовь. То, что ты называешь любовью — это пошлость и телесные игры. Ты даже понятия не имеешь, о чем я говорю. — Я влюблялся, Джайро. И несколько раз. В девушек. Я знаю, что такое любовь. И это совсем не похоже на то, что бы трахать тебя в рот. — Да влюбляйся, блять, сколько тебе угодно. И еби, кого хочешь. Это все далеко от того, про что я тебе говорю. Христианская истинная любовь возвышается над всей близостью плоти. Людские души сплетаются и обретают вечный покой, хранящийся на небесах. Ведь их свел Господь, а не дьявол через плоть и страсть.       Вечный покой. Душа Джонни будто уже вознеслась к небу. — …Не обманчивый жар раскаляет тело, а умиротворенное тепло. Хочется не дико скакать на члене, а нежно поглаживать по плечам.       Как бы он хотел, чтобы Джайро прикоснулся к нему своими нежными руками и сделал массаж. Погладил его по плечам, как любящая девушка. Почему Джонни больше не хочет представлять кого-то другого? — …Всекаешь, про че я говорю? Че-то типа мира идей Платона. Любовь в идеальном смысле, как она описана в Библии — это совокупность совершенств. Она искренняя, жертвенная и абсолютно ничего не требующая взамен. Она лишена страха и избавляет от страхов. Боящийся несовершенен в любви, знаешь? Так что сколько бы девок ты ни перетрахал, я всегда готов принять тебя обратно. Потому что я люблю тебя, сечешь? Люблю тебя, сраный ты мудак.       Искренняя любовь. Джонни и про нее знает, что это такое. Теперь знает. Он не боится. — Я так тебя люблю, как ни одна девка в жизни тебя не полюбит.       Джайро широко улыбается и щипает Джонни за щеку. Вот же урод. Когда надо — не дождешься от него девичьей нежности и податливости. Зато, блять, в штаны к Джонни лезть он самый первый. Уж куда первее любой девки. Джонни жмурится и трет неприятно жгучие участки на щеке. Он молча наблюдает, как Джайро ложится в кровать и укрывается одеялом. На полном серьезе ли он это все нес или просто бухой — трудно сказать. Скорее всего, он до сих пор в жопу пьянющий. Но с другой стороны, Джайро будто уже знал о чувствах Джонни… и помог перевести их в слова. Любовь. Точно. Это любовь. — Да как ты, блять, мне надоел уже. — Нет, Джонни не сдастся. Не пойдет так просто у него на поводу. — Я теперь при каждой встрече не выну хуй из твоего рта. Потому что иначе, блять, ты не затыкаешься. Ты просто, нахуй, невыносимый. — Шутливо бурчит он с легкой улыбкой, снимая штаны.       Хрипло засмеявшись, Джайро переворачивается на другой бок и пьяно пялится куда-то в стену. Джонни натягивает на себя покрывало. Он ворочается по всему матрасу и никак не может уснуть. Бесконечное счастье все еще раздирало его грудь, и все тело трепетало под живительным теплом. Джонни казалось, что если он сейчас уснет — сердце прихватит. Почему-то он улыбается. Улыбается, глядя в голую спину Джайро. Теперь тот лег на спину и, подложив ладонь под щеку, с довольной рожей прохрапел.       А Джонни все смотрел на него. И вздыхал полной грудью. От переполняющего покоя. Не хватало места в легких. Чтобы объять в себе всю любовь, с которой он смотрел на Джайро. Иногда его взгляд падал на иконы выше. Он все разглядывал их, особенно лик Христа. Возможно, он понял, почему у Джайро висят эти образы.       Сколько бы девушек он ни трахал, во сколько бы ни влюблялся — а такую яркую и приятную дрожь не мог подарить Джонни никто, кроме Джайро. Джонни никогда не планировал, даже не задумывался о каких-то с ним отношениях — никогда в жизни. Близость с мужчиной — совсем не то, что ему нужно. Джайро уже превзошел любую близость с женщиной. Он слишком близок с Джонни, чтобы любить его романтически. Он всегда будет рядом. Возможно, Джонни тоже любит его.       Господь каждому человеку проложил свой путь к вере. Кому-то религию прививают с детства. Кому-то приходится перенести тяжкие потрясения и боль, чтобы обратиться к Богу. Кого-то привлекли эстетика и культура, через которые можно приобщиться к вере. А бывает ли так, чтобы кто-то уверовал через отсос?