На обломках колотого асфальта

      20** год. Уже как 2 года этот мир изменился настолько, что мысль о самовыпиле не воспринималась как слабость или хороший повод для похода к психиатору. Это единственный способ спасения от ада, что решил взять власть в свои руки и под землей, и на поверхности земли, и даже на небе.       Где то в далеке слышится взрыв, еще один, и еще. Грохот крушения очередного здания, который не выдержал натиска разрушений, набегов и очередного мощного взрыва. Где то совсем недалеко кто-то кричит, воет и плачет. Молится, хрипло дышит и умирает. Трупов на улицах не счесть и никто не собирается их убирать.

Возможен риск эпидемии.

      Живых на улицах не встретишь, а если и встретишь, то они вооружены до зубов или неплохо орудуют причудами. Разбой прогрессирует куда больше, чем два года назад.       Драки и убийства за малейшую крошку хлеба или банки консервов. Драки и убийства за более хорошее место пристанища. Драки и убийства за теплую одежду и оружие.

Драки и убийства.

Драки и убийства.

Драки.

Убийства.

Трупы.

      В сам воздух впитался запах пыли, слез, крови, разлагающийся плоти и горького отчаяния.

Никто не выберется из этого ада.

***

      Тихое постукивание пальцем по покосившемуся деревянному столу неимоверно действует на нервы, но Бакуго лишь с тихим скрипом сцепляет зубы, зажмуривая глаза.       Сил на крики и возмущения нет. Все тело и без того ломит от гематом, недосыпа и тяжелого воздуха. — Они ведь вернутся? — спустя где то два часа угнетающей тишины, комнату разрезает совсем тихий и бесцветный голос Очако, которая сидела в одном из углов на стуле, поджимая ноги ближе к себе, в надежде хоть немного отогреть околевшие конечности.       Ей не отвечают. Какой смысл сотрясать воздух, если ответ придет сам примерно через четыре часа.

Или не придет.

А может придет, но не полный.

Или неполноценный.

Например без руки.

      Снова напряженные постукивания режут слух не хуже ножа, а девушка лишь сильнее обхватывает свои ноги, пряча потрескавшиеся губы и посеревшие глаза в коленях. Она уже не плачет. Выплакала все что у нее было еще в первые несколько месяцев ада на земле. Она уже не надеется на лучшее, и когда то позитивная, целеустремленная и задористая девчушка превратилась в бесцветное, безэмоциональное подобие человека, с посеревшим лицом, тонкими запястьями и тяжелым взглядом с черными кругами под большими глазами.       Каминари перестает барабанить по столу, и, стянув с своих плеч тонкое пыльное покрывало, накидывает его на чуть подрагивающую от холода и напряжения спину бывшей одноклассницы.       — А ты? — шепот тоже нарушает тишину, но не настолько режет слух.       Девушка сильнее кутается в тряпку, отогревая замерзшие пальцы рук.       — Я согрелся, — Денки легко треплет каштановые волосы, подходя к окну и всматриваясь в чернеющую ночную мглу.       Ничего нового там нет. Пустые выбитые окна многоэтажек, пустые улицы и несбывшиеся надежды. Леденящий душу ветер гонял по дорогам мусор и бетонно-стеклянную крошку. Где то в паре пролетов от дома, в котором они временно поселились слышится какой то подозрительный грохот и громкий мат.       — Съебись от туда, не хватало, чтобы нас заметили, — прорычал Бакуго, прикладывая ладонь к бинтам на ребрах. Каждое слово тупой болью разносилась по всему телу.       Каминари повинуется, возвращаясь обратно за стол, но уже не барабанит по нему пальцами, лишь немигающим взглядом смотрит на трещины на бетонных стенах без обоев. И снова тишина, которая еще больше капает на натянутые нервные струны и отыгрывает на них свою песню о горе, отчаянии и страхе.

***

      Под ногами хрустел колотый асфальт, осколки пыльных стекол и чьи-то кости, так и желая выдать присутствие человека недоброжелателям. Ветер завывал тихой угнетающей музыкой, разнося пыль еще больше. Грязное посеревшее от многочисленных выхлопных газов и дыма взрывов небо чернело в преддверии долгой, таящей в себе опасность, ночи.       — Сегодня спокойнее, — идя самым первым среди своих товарищей, тихо проговорил Мидория. Стараясь ступать на землю как можно тише, он выглянул из-за поворота, чтобы осмотреться.       — Я слышу людей, но они далеко, — голос охрип от долгого молчания, и сейчас спустя почти семь часов, когда-то звонкий певчий голосок показался слишком приближен к прокуренному грубому баритону. — Давайте быстрее.       Неслышно ступая по асфальтированной дорожке и стараясь не наступать на лужи крови и ошметки человеческой кожи, бывшие герои старались как можно скорее добраться до своего пристанища на востоке Токио. Становилось все темнее, но ни луна, ни уличные фонари не смогут осветить эту беспроглядную мглу, ибо уже два года как пришли в негодность.

Придется добираться вслепую.

      Избегая открытой местности и далеких одиноких переулков, они все быстрее приближались к самому разрушенному райному когда то процветающего города. Это место старались обходить все без исключения, ведь застрять там означало умереть от холода, голода и одиночества.

Или быть съеденным выжившими животными.

      — Мы не успеем, — подал голос стоящий в самом конце колонны Шото, который уже не видел ничего в радиусе двух метров от себя. — Переночуем тут.       — Нет, это опасно, — шикнул Изуку, не сбавляя пусть и коротких, но быстрых шагов.       — Предлагаешь шататься по округе как ослепшие котята? — обойдя Кьеку, Тодороки грубо рванул товарища на себя, заставляя его остановиться. — Мы истощены, и если нам придется сражаться, мы не выстаим. Посмотри правде в глаза, ты сам еле стоишь.       Темнота скрыла от разноцветных глаз перекосившееся в сомнении лицо Мидории. Он и сам понимал, что идти сейчас куда-либо не менее опасно, чем оставаться на месте.

Влияние причуд ослабло.

      Превозмогая свои возможности герои использовали свои дары на износ, дабы остановить надвигающийся апокалипсис и изчезновение человеческого рода как такового. Не получилось. После они использовали его для собственного выживания, не успевая толком восстановить силы. И спустя два года морального и физического истощения квирки ослабли вовсе, убивая своих обладателей остановкой сердца. Так погибли Иида и Яойорозу год назад.       — Мы теряем время, — шепотом отозвалась Джиро, обхватывая заледеневшие плечи руками. — Скоро объявятся падальщики, нужно искать укрытие.

***

      Утро мало чем отличалось от ночи. Можно было сказать, что она и вовсе не уходит, ведь Солнце уже давно не показывалось на когда то чистом светло-голубом небе. Понять, что настало утро или хотя бы полдень можно было только по менее черному небосводу и по внутренним биологическим часам.

Хотя и они уже давно сломаны.

      Продирая покрасневшие от кратковременного и беспокойного сна глаза, Бакуго хотел было подорваться на жестком диване, из которого вот-вот должны были выскочить пружины, как с губ слетает болезненный выдох. Трещина в ребре не заживала, ведь Кацуки не соблюдает постельный режим. Запас анальгетиков был крайне мал, а тратить их на «царапину» он не видел смысла. Отказывался от перевязок, ведь ему это не нужно. На просьбы поспать хотя бы еще пару часов, он жестко затыкал бывших одноклассников и вставал на поочередный караул. Никакие уговоры не работали, и парень раз за разом выбирался на вылазки, дабы добыть хоть что нибудь, что могло продлить существование их команды хотя бы еще на день.

Хотя уже никто не видел в этом смысла.

      Холодная ладонь отпускается на перебинтованное плечо и с силой укладывает скривившегося блондина обратно на потертую подушку. — Лежи, я тебя перевяжу, — сфокусировать взгляд получается далеко не с первого раза, на слизистой словно крошки того самого битого стекла и бетона с улиц. Ему не нужно видеть лица человека, по голосу он точно мог сказать, кто это. И черт, даже себе он боится признаться, что он рад его слышать. Рад, что этот бесячий своим каменным лицом и безразличным тоном парень вернулся живой, возможно ранен, но все-таки пришедший на своих ногах.       Их осталось слишком мало. Шесть человек против всего мира. Уже не дети, им пришлось вырасти слишком рано, чтобы суметь выжить в апокалипсисе, что расколол этот мир на две части. Еще не взрослые, ведь они все еще верят в то, что они смогут выбраться, что смогут найти выход, смогут всех спасти. Смогут жить как жили до этого. Они застряли во временной петле, раз за разом наступая на одни и те же грабли, теряя своих знакомых одного за другим, и ничего не могли изменить.

Кто-нибудь, разбейте этот круг!

      Все ранние конфликты давно забылись. Они остались в той далекой жизни, когда они все лелеяли мечты о жизни во благо людей, боролись за первенство в топе успеваемости класса и на спаррингах. Сейчас они сплотились ради общей цели, прикрывая друг другу спины еще более остервенело, ведь страх потерять последних близких людей, что остались на этой умирающей земле с колотым асфальтом, въедался под кожу смертельным ядом, что будет убивать мучительно медленно, давая время на осознание собственной беспомощности и отсутствия противоядия. — Отвали, Двумордый, — небрежно отмахиваясь от рук товарища, Кацуки предпринимает еще одну попытку принять сидячее положение, но стоит Тодороки сильнее сжать пальцы на поврежденном участке кожи, как сквозь плотно стиснутые зубы вырывается болезненное шипение. — Блять, отпусти! — Хочешь, чтобы у тебя раны загноились и тебе отрубали руку на живую? Сдохнешь от травматического или геморрагического шока, выбор не велик, — ледяной тон отдает в голове ноющей пульсацией, что потуг закрыть уши пыльной подушкой не кажется таким абсурдным. — Похуй, — на выдохе выдает Бакуго, все же собирая битые осколки реальности. Взгляд фокусируется на посеревшим и осунувшимся лице бывшего одноклассника, и несложно сделать вывод, что он не спал. А вот сколько уже другой вопрос.       Слабость в теле препятствовала любому сопротивлению со стороны Кацуки, и лишь поэтому он обмякает на жестком диване, давая немое согласие на все последующие действия Тодороки. Шелест целлофановой упаковки слишком громкий в кладбищенской тишине комнаты, так же как и треск блистера из-под каких то таблеток, но парень не возмущается, лишь глазами следит за точными и быстрыми движениями бывшего одноклассника. На покосившемся табурете лежали сломанные ножницы, тюбик с мазью, несколько упаковок с анальгетиками, пластыри и бинты. Чистые. — Где вы это все взяли? — на этот вопрос Шото лишь ведет плечами, помогая блондину приподняться, чтобы размотать старую, посеревшую и растрепанную повязку и наложить новую. Тодороки мастерски орудовал руками, быстро нанеся заживляющую мазь на обширную гематому на ребрах и ловко перематывая грудную клетку новым бинтом, затягивая достаточно туго, но не лишая возможности крови циркулировать по телу. Как их учили в UA. Рана на плече была промыта кипяченой водой и вновь надежно перевязанной. Скорее всего придется зашивать.       Только сейчас Бакуго замечает свежие проявляющиеся синяки, что не были прикрыты воротом растянутой футболки, и сбитые костяшки пальцев товарища, на которых еще не успела образоваться сеточка регенерации кожи. Приглушенно проматерившись, Кацуки перехватывает чужие руки с присущей ему грубостью, но не причиняя еще больше боли. Уж кто-кто, а он точно знает насколько больно шевелить пальцами, когда их фаланги чуть ли не раздроблены. — Кусок кретина, о себе бы позаботился, а не мать Терезу из себя строил, — рявкает он, на что Шото лишь устало выдыхает. Нет смысла пытаться что то доказать этому твердолобому барану, как и говорить, что он хотел обработать свои раны после того, как перевяжет его самого. Обладателю ледяной и огненной причуды оставалось лишь наблюдать за тем, как Кацуки грубо обрабатывает его пальцы, и не менее ловко чем он сам, перевязывает обе пострадавшие кисти оставшимися лоскутами медицинского бинта. Получить заботу от него редкое явление, так что Тодороки не возмущался, молча принимая помощь. — Вам обоим нужно отдохнуть, сегодня на карауле я постою. И прекрати отнекиваться, Бакуго, ты выглядишь еще хуже, чем вчера, — в пошарпанном дверном проеме показалась Джиро, сильнее кутаясь в грязную толстовку с фотографией Всемогущего.

Которого убили два года назад.

      Кацуки скалит зубы, но под тяжелыми взглядами бывших одноклассников неохотно кладет голову на подушку, зарываясь в ободранный плед почти по нос. Его грела только собственная ярость, но она не могла отогреть заледеневшие пальцы ног и рук и вернуть губам прежний бледно-розовый оттенок. Наверно, никто из них и не вспомнит когда им было тепло. Холодные руки стали их постоянными спутниками в этом аду, и отогреть синеющие конечности мог разве что только Тодороки, причуда которого стала спасительной во время холодных ночей. Но даже она стала изнашиваться.       Чрезмерное использование квирка в первое время апокалипсиса вылилось в то, что терморегуляция тела парня почти перестала работать. Появились последствия. После частого применения ледяной стороны Шото не мог отогреться еще несколько мучительных часов, а после огненной его одолевало лихорадочное состояние, и его тело раскалывалось до несовместимых для жизни температур. Потерять еще одного человека команда не могла, поэтому поставили точные ограничения времени и объема использования квирков, что никак не играло им на руку. Выходить на улицу приходилось все чаще, так же как и менять места ночлега, из-за чего бывшие герои не успевали отсыпаться и восстанавливать силы.

Они вот-вот готовы опустить руки.

      Завывающий ветер врезался в грязные окна, перебивая натужный вой одичалых птиц, которые словно коршуны летали по улицам в исках пропитания. Животных-падальщиков с каждым днем становилось все больше, они стягивались с разных городов когда-то процветающей страны. Страны технологий, страны героев, страны свободы. Страны надежд. Нередко, выглядывая из пыльных, заляпанных чужой кровью окон, можно было заметить голодный оскал, скрывающийся в темноте улиц и переулков. Сколько раз герои видели, как на их глазах стая голодных собак беспощадно раздирала человека? Никто и не вспомнит. Или вспомнят лишь леденящие душу предсмертные хрипы. Даже за два года они к этому не смогли привыкнуть. Это невозможно.

***

— Просыпайтесь! — испуганный шепотом отражался от стен зловещим эхом, вырывая Тодороки из кратковременного и тревожного сна.       Парень интуитивно хватается за первый попавшийся под руку предмет, замечая, как его товарищи, дезориентированные, все еще сонные и чрезмерно уставшие, проделывают тоже самое. Раньше их сон был крепок и помогал восстановить потраченные во время учебы и тренировок силы, сейчас же он скорее кажется бесполезным. Сноведения лишь дают слабую иллюзию отдыха, после чего ты раз за разом, день за днем собираешь себя по крупицам, чтобы встать с дивана, кровати, стула или даже пола, и пойти делать хоть что-то. Что-нибудь, чтобы продолжать жить, но словно атрофировавшиеся мышцы ног, руки, спины и шеи делают из их обладателей безвольных тряпичных марионеток.

Страх — вот их кукловод.

— Нужно уходить, — Кьека сидит на грязном полу около наглухо закрытого окна и нервно сжимает пальцами ткань своей кофты. — Падальщики слишком близко сюда подобрались. Мы в опасности.       Звон разбивающихся окон заставляет героев вздрогнуть, а возбужденные крики неизвестных людей — еще сильнее вцепиться в оружее. Очако зажимает рот рукой, подбирая к себе колени и пятясь еще дальше от рамы, пока ее глаза стремительно краснели и застилались слезами. Ее плечи лихорадочно подрагивали в плохо сдерживаемом порыве зарыдать в голос. Мидория быстро оказывается рядом, и, заключая девушку в объятиях сильных, горячих рук, что-то тихо шепчет ей на ухо. Сейчас им как никогда нужен трезвый и холодный рассудок.       Шото резко припечатывает только что подорвавшегося с дивана блондина в спинку мебели, лишь жестом затыкая его так и не высказанный запас бранных слов. Тодороки быстро хватает стоявший неподалеку рюкзак, небрежно закидывая в него все медикаменты, которые остались на покосившемся столе. Каминари и Джиро ползком передвигаются по комнате, собирая все самое важное. Одежда, обувь, запасы еды и воды, оружие. Кацуки скалит зубы и рывком поднимается на ноги, полностью игнорируя уничтожающий взгляд гетерохромных глаз. Он открывает скрипучий ящик, в котором лежало его напоминание о прошлом. Боксерские бинты. — Даже не думай, Бакуго, ты не будешь драться, — шипит Тодороки, пытаясь вырвать из стальных пальцев ласкуты элостичной ткани, но будь блондин хоть трижды присмерти… Он не проиграет в упрямстве никому. — Я и без тебя разберусь что мне делать, пусти! — подогреваемый болью в плече и висках, Кацуки слишком резко дергает бинт на себя. Тодороки теряет опору в ногах, и, в попытке ухватиться за тумбочку, валит ее с непозволительно оглушительным грохотом.       В момент все затихает. Гулко бьющееся о ребра сердце вот-вот готово остановиться. Урарака еще сильнее вжимает ладони с свое лицо и зажмуривает глаза до противных мошек, отчаянно подавляя жалкий писк, Каминари, словно в миг приросший к полу, задержал дыхание, Кьека в ужасе смотрела на остаканившихся парней, что не мигающим взглядом смотрели друг на друга.

Их точно слышали.

— Кто-то наверху. Вперед. — Уходим! — Изуку рывком ставит Урараку на ноги, за плечи помогая ей быстро выйти из комнаты.       Дважды повторять не пришлось. Кьека и Каминари вскакивают на ноги и закидывают рюкзак на плечи, вылетая за своими товарищами, пока Шото и Кацуки еще несколько секунд молча смотрят друг на друга. Так было всегда. С самой академии. Это соперничество, нежелание слушать и прислушиваться… Сколько раз им выходило это боком? Они как никогда осознают, что сейчас из-за их бараньего упрямства остальная команда может погибнуть.       Быстрые, тяжелые и угрожающие шаги раздавались эхом в подъезде, как никогда предзнаменуя опасность. Неизвестно сколько их, насколько они сильны и опасны. Ведь это падальщики. — Выше, — грубый баритон слышится на несколько пролетов ниже, заставляя Мидорию резко остановиться и прижать сжавшуюся в ужасе Урараку ближе к себе. — Нам не пройти… — лишь губами шепчет она, сжимая охладевшие пальцы на грязной мужской толстовке. Ее лицо обжигают слезы, а легкие — спертый, пропитанный горьким отчаянием воздух. — Черты с два, — рыкает рядом севший от напряжения голос Кацуки, который затягивал бинты на руках, лихорадочно придумывая план.       Его причуда в закрытом помещении слишком разрушительна и опасна, он скорее разрушит все здание и погребет их заживо, поэтому придется справляться в рукопашную и надеяться на несусветную удачу.       Шото молча обходит блондина, неслышно ступая по каменному полу, аккуратно обходя весь шуршащий мусор. Ни единого лишнего звука, им нужно еще немного времени, совсем чуть-чуть. Парень выглядывает в лестничный пролет, шепотом считая поднимающихся людей. — Три… Четыре… Пять, — губы еле шевелятся, на лбу выступает холодный, липкий пот, а натянутые нервные струны лопаются, когда за спиной что-то с оглушительным треском падает. — Наверх! — Вперед! — нет больше смысла прятаться, их заметили и звук стремительно поднимающихся шагов дает ясно понять, что церемониться с ними не намерены.       Шото быстро перескакивает через лестничные проемы, лицом к лицу встречаясь с ними. Падальщики. Люди, которые отреклись от своей человечности ради собственного выживания. Люди, которые готовы убивать других людей, детей, женщин, не важно, ради еды, одежды или удовольствия. Ведь теперь в этом мире не существует закона, за действием не последует наказания, а нормы морали и духовные ценности давным давно были похоронены под опьяняющим чувством вседозволенности.

Ведь победит сильнейший. И тот, кому нечего терять.

      Времени на раздумья нет, поэтому парень резко выбрасывает обе руки на врагов, активируя сразу обе причуды одновременно и не отдавая себе отчет, какие последствия за этим могут последовать. За его спиной его друзья, изнеможенные, уставшие, раненые и им нужно уйти. О себе нет времени думать.       Человеческие крики звонким эхом бьют по барабанным перепонкам, когда одних примораживает к бетонному полу намертво, а вторых обжигает алое пламя. Но этого мало. Закаленный в боях Тодороки уворачивается от удара тяжелой арматуры, что целилась ему точно с височную кость, почти переваливаясь за лестничные перила. В голову бьет адреналин, а в ушах стучит кровь, когда Шото оказывается окружен со всех сторон. Не жалея кулаков, он наотмашь бьет самого рослого падальщика по спрятанному под тканью лицу, и тот навзничь падает на ступеньки. Омерзительный звук глухого удара затылком о бетон отражается от обшарпанных стен подъезда.       Слева падает еще одно тело, через которое задорным танцем скачут стрекочущие желтые разряды электричества. В глазах Каминари блестит ярость, его руки трясет от плохо сдерживаемого гнева, который находит свой выход в очередном ударе. За их спинами слышится обеспокоенный вскрики бывших одноклассников, но они меркнут в какофонии общего боя. Прикрывая друг другу спины, парни уверенно отбивались от летящих в них сгустков квирка, не давая недоброжелателям пробраться выше. — Дело дрянь, — сплевывая скопившуюся во рту кровь, проговаривает Каминари, лишь мельком оглядываясь на обеспокоенных друзей. Им нужно расчистить путь и выйти через запасной выход, но сделать этого не получается, ведь в их потасовке стало гораздо больше народу. — К черту, — беззвучный шепот срывается с разбитых губ Шото, и он делает резкий выпад вперед, поджигая одежду близстоящего человека, тем самым выводя его из их игры в русскую рулетку.       Идя напролом вперед, получая жесткие удары по ребрам и солнечному сплетению, обладатель ледяной и огненной причуды одного за другим сбрасывает падальщиков с лестницы вниз, ломая хрупкие кости людей с отточенным мастерством. За его спиной слышится рокот электричества, который в любой момент настигнет врага, если тот подойдет непозволительно близко. Их командная работа достигла того уровня, когда лишь по одному неровному выдоху понятно, когда нужна помощь. — Быстрее! — рявкает Денки, в одно движение перескакивая с одного пролета на другой. Мидория рывком толкает сопротивляющегося Кацуки вниз, заставляя пролететь мимо Тодороки, который все это время сдерживал одного особой живучего падальщика, давая им время сбежать. Урарака и Джиро пробегают следом, оставляя одноклассника позади.       Воздух слишком тяжелый. Настолько, что его тяжесть буквально чувствуется на плечах, мешая сделать шаг. Так же давит и груз ответственности, ведь Шото остался в сером, наполненном запахом крови, подъезде один. Чернеющее небо разрезают крылья диких птиц, что по пятам следуют за убегающими в лабиринты переулков бывшими героями. Неровное дыхание кубами пара вылетают из легких. — Мы его кинули! — резко выдергивая похолодевшее запястье из железной хватки Изуку, рявкает блондин и замедляет неровный бег, непроизвольно морщась от новой волны боли в ребрах. — Тодороки справится! Он дал нам сбежать, верь в него! — надрывным шепотом выпаливает Очако, заламывая пальцы рук и кусая опухшие от соленых слез губы. — Бакуго, пожалуйста, нужно уходить! Мы не знаем сколько их, — Джиро трясет словно в ознобе, когда она цепляется за чужую кофту исхудавшими пальцами и тянет на себя.       Голоса звонким эхом отражались от каменных стен лабиринта из обветшалых зданий, заставляя бушующее в душе беспокойство пускать по коже колющий мороз. В каждом пустом окне мерещились играющие тени, таящие в себе опасность и молчаливую угрозу. Урарака прижимала дрожащие пальцы ближе к груди, ощущая загнанный стук собственного сердца через хрупкие кости ребер, и все чаще озиралась на пыльные стекла. Тревожное чувство неминуемого конца встало поперек горла, что мешало выдавить из себя даже тихий хрип, пропуская лишь бесшумное дыхание. Одичалый крик пролетающей над их головами вороны заставил девушку содрогнуться и проглотить ком тревоги и паники. — Тут кто то есть, — сиплый шепот перебивает ярый спор бывших одноклассников, что недоуменно уставились на Очако, — тут…       Взрыв ярким заревом пламени ослепляет непривыкшие глаза, обжигает ледяную кожу. Вскрик, ломаный, надрывный, отрезвляет не хуже звонкой пощечины, когда хрупкое девичье тело отбрасывает на несколько метров, собирая на себя двухлетнюю пыль и грязь с колотого асфальта. По бетону пятнами разбрызгивается алая кровь. — Урарака! — Изуку в миг оказывается рядом с раненой девушкой, бережно прижимая ее голову к себе, закрывая своим телом от всех возможных внешних угроз.       По ее лицу течет тонкая струйка крови из разбитой брови, заливая глаз и пачкая подрагивающие рестницы. Омерзительная содранная кожа на руках и спине горит огнем. Мидория подхватывает Очако на руки, когда где то сверху слышится лающий хохот и отскакивает в сторону, врезаясь спиной в стену рядом стоящего дома. Затылок к гулким стуком бьётся о фасад и Изуку тяжело опускается на земь. Гремит ещё один взрыв, от которого лопаются стекла, мелкой крошкой падая на головы бывших учеников UA, побелка домов и бетонные осколки.       Он видит, что Каминари, которого берут в кольцо люди с тканью на лицах, что-то ему кричит, но звон в ушах оглушает все внешние звуки. Бакуго отшвыривает взвизгнувшую от страха Кьеку себе за спину и не жалея сил наотмашь бьёт бежавшего на него мужчину, уворачиваясь скорее машинально, чем технично, от летящей в его голову арматуры. Незажившие раны не позволяют с присущей ему ловкость маневрировать от атак, но истошный вопль в голове «бей или будешь убит» не даёт Кацуки и секунды на заминку. А Мидория лишь чувствует в своих руках теплую, ещё дышащую девушку, и все о чем он думает, это как можно ее спасти. Как сохранить ее жизнь, как унести ее отсюда хотя бы на руках. Ведь это Очако. Девочка, которая была ему не просто одноклассницей или подругой, а сейчас… Ценнее ее не было никого.       Мидория бережно, с щемящей нежностью, убирает прядь прилипших ко лбу окровавленных каштановых волос бывшей одноклассницы. Его глаза смотрят на Урараку с тяжёлой тоской и неприкрытой смущением любовью. Он так устал. Устал от этой жизни. Устал от того, что теряет близких людей. Устал, что каждый день может стать последним. Ни для него. Для других. Этот страх не опускал его ни в одну из холодных ночей или серых дней. Каждый день — это русская рулетка.

Когда она выстрелит?

      Веки Очако дёргаются, и она тяжело приоткрывает глаза. Ее дыхание короткое и тяжёлое, любое движение болевыми импульсами стреляет в мозг. Она хочет поднять руку, хочет коснуться лица Мидории, хочет сказать, что она в порядке… Но им не нужны слова. Они всё понимают. Понимают, что порядка нет и уже не будет, что не будет «их» или «мы».

Ничего уже не будет.

— Все в порядке, — тихо шепчет Изуку, мягко поглаживая ее по волосам.       Глаза Очако распахиваются, застилается горячими, горькими слезами. Она в отчаянии качает головой, непослушными пальцами хватаясь за его оборванный грязный рукав. Она не хотела слышать от него эти слова, только не их. Только не сейчас, ни когда они так уязвимы, ни когда этот день может стать последним. Ни здесь, на осколках стекла и шмотках грязи. Ни когда их друзья отчаянно, словно раненные звери, пытаются добраться до друзей, а над ними уже стоит один из падальщиков. — Деку! — он не слышит, но читает свое имя по серым губам Урараки.       Кажется, она кричит.       Кажется, ему не следовало умалчивать о том, что прошлой ночью при столкновении с падальщиками он сильно ударился головой.       Кажется, ему не следовало умалчивать о том, что его силы на пределе своих возможностей.       Кажется, он не может встать.

Кажется… Нет. Не кажется.

— Мидория! — Джиро истошно кричит, когда падальщик замахивается над склонившим голову Изуку увесистой кувалдой. — Все в порядке, — шепчет, сильнее склоняясь к девушке, полностью закрывая ее тело собой.       Взмах чужой руки рассек застоялый воздух со звонким свистом.

***