Все дело в блядской Луне

      Блядская Луна нагло пробивается яркими серебристыми лучами сквозь небольшое окно в спальне. Противный свет раздражает до жопы, до недовольных тихих матерных ругательств в подушку, до зуда в конечностях, легких покалываний в кончиках пальцев и жжения нездоровой, непривычной тишины в ушах.       Микки вырос в Саут-Сайде, в самом опасном районе Чикаго, где каждую ночь слышен хотя бы один выстрел, звон разбитого стекла, крики, скрип колёс по влажному асфальту. В глаза бьют ярко-синие лучи мигалок копов, повсюду бегающие от дома к дому орущие кошки и шатающиеся по темным улицам малолетние бандиты с пушками — всё пугает приезжих, но только не истинных жителей Саут-Сайда. И явно не Микки.       Микки обессилено вздыхает и тянется татуированными пальцами к телефону на прикроватной тумбочке. Экран загорается и показывает неутешительные цифры — 3:56. Микки сдаётся, хватает потрепанные наушники, откидывает одеяло и плетётся в просторную, ещё пустую кухню. Парень взъерошивает волосы и запрыгивает на просторный подоконник, куда Йен хочет поставить пару цветков в горшках — сопливая неженка и размазня. Хотя Микки сейчас выглядит не лучше: сидит на подоконнике, с презрением глядит на Луну и слушает старые песни AC/DC — Йен бы сказал, что это мило. Поэтому Микки морщится, откидывается спиной на бетонную стену и прикрывает уставшие глаза, под которыми уже разрастаются темно-фиолетовые круги от недосыпа.       Уснуть получается лишь на пару часов, потому что шея затекает и спину сводит. Микки болезненно стонет, разлепляет тяжёлые и, кажется, опухшие веки и оглядывается. Лунный свет уже не так просачивается в квартиру, за окном слышны сладкие завывания ветра, от чего Микки становится чуточку лучше. Он спрыгивает с подоконника и идёт заваривать кофе. Новый блестящий металический кофейник стоит ещё со вчерашнего утра на навороченной плите с кучей непонятных кнопок. Микки смиряется с холодным, несвежим кофе и переливает остатки жидкости в новую кружку.       Ночную тишину прерывает тихий скрип открывающейся двери. Микки оглядывается через плечо и застывает с чашкой у рта, когда видит заспанного и лохматого Йена. В груди теплеет, а Микки любуется отросшей рыжей челкой, чуть сморщенным лбом, непонимающими мутными глазами, которые задают немой вопрос — Микки пытается ответить так же, без слов, но помятая, чуть задранная старая майка Йена привлекает все внимание похотливого Милковича.       Парень с тихим и глухим стуком ставит чашку на кухонный стол, подходит к Йену и, растягивая губы в самой искушающей ухмылке, хватает рыжика за задницу. Йен хмурится. — Какого черта? — вяло спрашивает он и отстраняется, сбрасывая холодные ладони с себя. — Да че те надо, бля? — шипит Микки и обиженно хватает чашку с кофе. — Почему ты так рано встал? — вздыхает Галлагер-я-теперь-твоя-новая-нянька, и Микки это раздражает. — Пить захотел, — врет парень и для верности закатывает глаза, пытаясь доказать, что Йен в очередной раз несёт хуйню. — Кофе? — скептично выгибает бровь Йен. Микки ещё раз закатывает глаза и демонстративно допивает горький напиток, но гордость не позволяет ему даже поморщиться. — Отъебись, — бросает Микки, хватает свой телефон и топает в спальню. Йен семенит за ним.       Микки заваливается на кровать и накрывается одеялом, от которого несёт чертовым одеколоном Йена. Любимый и вкусно пахнущий Галлагер появляется в комнате через несколько секунд. Он ложится рядом и прижимается к Милковичу. Парень ерзает в объятиях Йена и недовольно пыхтит — так он точно заснуть не сможет, будет любоваться на брызги веснушек весь остаток ночи утра. — Что происходит? — спрашивает Йен, проводя рукой по чуть влажным от холодного пота волосам. Микки начинает дрожать под легкими поглаживаниями, но отвечать не спешит, лишь тяжело дышит и явно пытается что-то сформулировать в башке. Просто, это же Микки Милкович — он хуй что расскажет. Будет терпеть до последнего, до какого-нибудь нервного срыва, когда Микки просто разревётся из-за разбитой чашки или порванного кеда. — Нужно купить шторы, — тихо говорит Микки и смотрит на Йена с блядской умоляющей просьбой. Йен хмурится. — Шторы? — непонимающе переспрашивает Йен. Микки вздыхает. — Я сюда не вписываюсь. — Я тоже, — быстро и слишком резко отвечает Йен. — Нет, ты не понимаешь, — Микки сглатывает острый, царапающийся ком и продолжает почти беззвучным шёпотом, — Я — зек из Саут -Сайда, я не рождён для этого места. Ты, блядь, этих пидорков видел? Они бегают, когда за ними никто не гонится; девки обсуждают какие-то блядские пончики без глютена. Это че за хуйня вообще? — Микки повышает голос, разрушая последние остатки тишины и спокойствия, — Ебланы в костюмах разговаривают про какие-то депозитивы, — Йен мысленно исправляет Микки на «депозиты», — Господи, да я даже пиво нормального не могу купить! Шесть баксов за банку! — Микки замолкает, опускает голову и рвано выдыхает, — Здесь все не так, и Луна, дурацкая, светит слишком ярко, мешает... — Думаю, Луна везде светит одинаково, — задумчиво отвечает Йен. Микки всхлипывает, — Чего такое? — Тут даже мебели нет, бля, — у Микки по щекам стекают солёные липкие дорожки, очерчивают чуть выпирающие скулы, глаза грустно блестят в полутьме. Йен притягивает испуганного и явно расстроенного парня (господи, вообще-то, мужа) к себе и нежно целует в макушку. — Купим днём занавески, хорошо? — шепчет Йен, — И мы справимся тут, ладно? Мы же из Саут-Сайда, — хихикает Йен, — Надерем всем тут зад. Микки прыскает и, шмыгая носом, смеется. — Никогда не думал, что буду жить в Вест-Сайде, — смеется Микки, — Но если мы не найдём нормальный бар, то я отказываюсь здесь жить, — серьезно говорит Милкович. Йен улыбается. — Тогда мы откроем свой. Микки легко соглашается, кивая несколько раз лохматой башкой. — Ты поспать ещё не хочешь? — зевает Йен, выдерживая долгую паузу. На этот раз, Микки отрицательно машет головой. — Я уже выпил кофе. Хуй мне, а не сон. — Хорошо, — ухмыляется Галлагер и резко наваливается на любимого муженька. Микки закусывает губу и быстро стягивает боксеры с Йена. Блядская Луна уже не раздражает — Микки дрожит лишь от похотливого удовольствия, горячего наслаждения. Колени бы подкосились, если бы Милкович стоял на земле. Нездоровая тишина уходит из квартиры, заменяясь жадными, почти звериными, стонами и покачиванием временной кровати, которая рискует окончательно сломаться.