триптих.

Сайно всегда появляется рядом подобно песчаному ветру. Ласкающе обдает облаком жара, мелко шуршит-скрипит в ушах и незаметно оседает на всех поверхностях переливающимися золотом крупицами. Может неожиданно превратиться в смертельную бурю, застлать собой весь обзор и тонко порезать кожу до кровоточащих ссадин — если есть за что приложить. Актер, способный в соло исполнить спектакль хороший-злой матра, просто вовремя переключив свое состояние и расположение духа. Редкая способность для альф — большинство двигается на животных хищнических инстинктах, чей максимум притаиться в ожидании жертвы и напасть одним резким слитным прыжком, но никак не вести хитрые обманные игры. Последнее — что-то из области вертлявых и кокетливых омег, перенявших повадки в большей степени у лис. Те тоже хищники, но более… плутоватые. Махнуть пушистым хвостом, помять лапками с мягкими подушечками, голодно поверещать, привлечь и одновременно с тем рассеять внимание. Заманить в ловушку очарования и доверия незатейливыми уловками. Наверное, именно из-за этой двойственности Сайно и предрекали в скором должность махаматры. Исключительно грубая, холодная или грубо-холодная сила не всегда дает результат, а ничего другого альфы и не умеют. Не звать же на помощь омег: столкнутся с преступником с вершины пищевой цепи — и тут же расстелятся перед ним на полу под действием феромонов и зова природы. Да и физически редкий представитель их касты способен совладать с альфами. Беты — тоже мимо, потому что ни рыба ни мясо, нейтральная зона без властной мощи и психологической изворотливости. Сайно — действительно идеальный кандидат, прогресс в чистом виде. Аль-Хайтам ищет подвох — откуда такие нетривиальные таланты совмещать в себе диаметрально противоположные биологические и психофизические характеристики. Потому что больше таких людей — альф — не встречал. Даже за собой замечал стереотипность реакций и поведения, хотя неистово противился низменному и животному, считая природную данность бесконечно нерациональной и глупой. Особенно в моменты, когда подписывал очередной недельный отпуск студентов и преподавателей Академии на период гонов и течек. Биологические потребности — пустая трата времени, того самого, которое можно было бы пустить на более важные вещи. Научные исследования, самосовершенствование, поиски истины, наслаждение окружающим, но не окружающими — в жизни было столько всего, о чем забывалось за инстинктами найти пару, пометить, завести потомство и скончаться в окружении собственного выводка. Аль-Хайтам не верит в Богов, хотя с одним из них знаком лично, и все равно полагает, что если вселенную придумал кто-то свыше — этот кто-то сродни пятилетнему ребенку, а мир — его огромный террариум, в который тот загрузил улиток-людей, множащихся с катастрофической силой, потому что ничего другого они не умеют. И при этом ни в чем не нуждаются — ни в присмотре, ни в заботе, ни в помощи. Аль-Хайтама радует лишь одно — ему повезло родиться не омегой. Было бы лучше, окажись он бетой — никаких системных установок на продолжение рода и мишуры социального интереса. Но альфа — тоже неплохо. Возможность держаться особняком, воспитать и держать зверя под контролем. А еще — предупреждающе обнажать клыки и грозно сверкать горящими обжигающим до костей огнем радужками, отваживая назойливых мух, периодически жужжащих в самое ухо стереотипные вопросы: нашел ли свою пару? как так, двадцать пять лет и никого? пора бы остепениться, не находишь? Не нашел. Никого. Не пора. Потому что не искал и не будет — это не нужно. И Аль-Хайтам не один так считает. Сайно — пусть он и на несколько лет младше — тоже не торопится обзавестись парой, проводит все время на работе или в компании другого альфы — командира Лесного дозора Тигнари, — иногда совмещая первое со вторым. Также иногда Аль-Хайтаму кажется, что у них это все — не про крепкую дружбу, про что-то другое, неправильное. Аль-Хайтам может неистово отрицать биологию и спорить с социальными клише и стигмами, касающимися его напрямую, но однополые союзы все равно кажутся ему запретными, грязными. В парах альф и омег хотя бы есть смысл — продолжение рода. А в паре альфа и альфа? Бессмыслица. Но Аль-Хайтам не может отделаться от скромных предположений, которые назойливо щекочут подкорку мозга каждый раз, когда Сайно заводит разговор о Тигнари — намеренно или вынужденно. Как сейчас. — У тебя какой-то рабочий вопрос? — спрашивает Аль-Хайтам, поднимая взгляд от бумаг на бесшумно — даже дверью, половицей не скрипнул — подкравшегося к противоположной стороне стола Сайно. — Через пять минут у меня обеденный перерыв. Сайно скрещивает руки на груди, перебирает-постукивает пальцами правой по левому плечу и испускает настолько утомленный вздох, словно пришел с чистосердечным признанием в самом серьезном преступлении, карающимся строже, чем смертной казнью. — Именно поэтому я здесь, — цедит он, пропуская каждую букву через мелкое сито собственной гордости и неприязни. Аль-Хайтам Сайно не друг, в обратную сторону работает так же. Они просто коллеги, стали ими, когда переступили через многолетнюю, начавшуюся еще во времена учебы, вражду на фоне разницы морально-этических взглядов и заняли плюс-минус нейтральную позицию по отношению друг к другу. Потому что иначе, существуй и функционируй они в одном поле, от Академии камня на камне бы не осталось — от Сумеру, возможно, тоже. — Не хочешь составить компанию? В «Пуспе» сегодня акция «два по цене одного», — продолжает Сайно ровно, хотя интонации, подобно эквилибристу, шатко балансируют на натянутых нервах. — Почему ты зовешь меня, а не Тигнари? — заинтересованно клонит голову вбок Аль-Хайтам, вгрызаясь хищным прищуром снизу вверх в фальшивое в предельной бесстрастности лицо напротив. — Он сегодня занят Кавехом. В голосе Сайно слабо прорезается недовольство — крошечная улика, подтверждающая догадки и домыслы, — будто он не принимает факт, что не единственный в жизни Тигнари. Ревнует — причем не так, как это случается у друзей. Аль-Хайтам не упускает возможность поддеть: — Неужто у твоего гордого не волка, но лиса-одиночки наклевывается пара? — Что за вздор ты несешь? — Аль-Хайтам готов поклясться, что всполохи на янтарных радужках — поднявшееся из глубины естества собственничество. — Часто встречал парочки из двух альф? У Аль-Хайтама на кончике языка вертится короткий и лаконичный ответ — «да, тебя и Тигнари», — потому сомнений остается не больше тысячной или десятитысячной процента. Он не срывается в воздух, обретая вербальную форму, лишь потому, что возглас удивления оказывается быстрее: — Да неужели? Кавех — альфа? Тот самый Кавех, который источал вокруг себя густую ауру вседоступности и одним взглядом клал к своим ногам каждого, кто пересекал черту видимой им зоны. Аль-Хайтам был знаком с ним только заочно. По восторженным речам преподавателей, с гордостью и трепетом называвших Кавеха светочем своего даршана. По шепоткам студентов, спящих и видящих, что Кавех снизойдет до них — простых смертных неучей — и примет участие в совместном проекте. По бесконечным заявкам на финансирование от Кшахревара, всегда заполненных его рукой — витиеватым, вытянутым в высоту и сплющенным по ширине почерком, — словно только он один среди своих однокашников фонтанировал революционными исследовательскими идеями. По слухам в тавернах, гласивших о безусловной распущенности Кавеха, никогда не уходящего под закрытие без компаньона — всегда нового и не всегда «подходящего» его статусу. Аль-Хайтам не знал Кавеха, но все известные о нем мелочи никак не складывались в картинку, обозначенную Сайно. Флер разнузданности, выставление себя напоказ, повсеместное очарование — все это не вяжется с образом альфы в классическом представлении. Не то чтобы Аль-Хайтам мыслил стереотипами, просто существовали некоторые поведенческие особенности — константы, против которых бесполезна даже самая стойкая воля. Кавех их, видимо, как-то обуздал и сломил, стал еще одним уникальным примером эволюции наравне с двуликим Сайно. Правда, пока только на словах: есть у Аль-Хайтама необоснованное подозрение, что сказанное ему — ложь. Что впрочем не мешает ядовито царапнуть Сайно снова: — Даже если он альфа, я бы на твоем месте все равно был осторожен, — делится Аль-Хайтам, не сводя с Сайно взгляда и впитывая каждую еле заметную судорогу в мышцах его лица и тела. — О нем поговаривают всякое. В плане связей с альфами. Сайно звучно хмыкает, приглашает продолжить, как если бы сам ни разу не слышал чужих россказней. Слышал, конечно, наверняка даже больше — матрам положено знать все и обо всех. Аль-Хайтам лишь лукаво дергает уголком губ, наконец отрывается от созерцания чужой схватки с рвущимися наружу животными эмоциями, откладывает рабочие бумаги в сторону и поднимается из-за стола. В напряженном и давящем молчании переступает с ноги на ногу, разминая скованные сидением в одной позе мышцы, и напоследок хлопает по карманам, проверяя наличие кошелька. — Значит, в «Пуспу»?

***

Первая встреча с Кавехом подтверждает выстроенную ранее гипотезу. Это непозволительно юное — внешне и по поведению — нечто со звонким голосом, обвешанное пестрыми тканями и блестящими украшениями, сливающимися сиянием с пшеничным золотом волос, совсем не тянет на альфу. Что впрочем не мешает ему спорить с ним, Аль-Хайтамом, так яростно и горячо, что аудитория и даже главный спикер научной конференции затихают в ноль и с любопытством прислушиваются к аргументам обеих сторон, не пытаясь ни вставить слово, ни как-то прервать дискуссию. — А я говорю, что твои доводы — никчемная пустышка, — резким взмахом ладони останавливает чужую речь Кавех. Браслет на его запястье звенит металлическими пластинками-листиками, приделанными к обручу мелкими колечками, — звук так же рассерженно вибрирует, как и голос обладателя украшения. — Приведенный пример нерелевантен ввиду отсутствия иллюстраций к упомянутому тексту. Одни и те же описания можно ошибочно привязать к абсолютно разным предметам. Это как гороскопы: их содержание на себя может натянуть каждый. — В инструкциях по эксплуатации и сборке, датированных последними годами правления Дешрета, механики вполне четко обозначили особенности механизмов и их функционал, которые соотносятся с недавней находкой в одной из гробниц пустыни Коллонад, — терпеливым, ровным тоном все равно продолжает Аль-Хайтам, на что получает хлесткий удар под дых разъяренным взглядом оппонента в споре. — Это точно Катализатор из линейки Первозданных конструкций. Сомнений быть не может. — Их способность взаимодействовать с элементальными гео-частицами еще ни о чем не говорит. Катализаторы, как и прочие Первозданные конструкции, — это боевые защитные механизмы, созданные для патрулирования территорий и избавления от нежелательных гостей на территориях Дешрета. Искусственные солдаты, грубо говоря. То, что нашла команда Фараназ, больше похоже на разведывателя территорий. Геодезиста, грубо говоря. Я вполне могу представить, чтобы этот механизм использовали архитекторы и строители, проверяя устойчивость местности и подготавливая расчеты конструкций новых зданий. — Представляют и фантазируют писатели, а ученые опираются на изученные факты. Нет никакого древнего текста, ни единой строчки, в которой упоминалась бы какая-то строительная технология, работающая по схожему принципу с Катализатором. А найденный механизм работает именно так — резонирует с гео-элементом. Отсюда очевидный вывод — экспедиция нашла первый образец Катализатора. — Вообще-то, — сквозь стиснутые зубы шипит Кавех, — ты не прав. Умение «представлять и фантазировать» — важный навык для ученых. Поиск истины начинается с догадок и предположений, которые не родятся в уме, загнанном в шаблоны и рамки известных фактов и написанных трактатов. — Переводишь диалог в метафизическое поле, потому что нечего сказать на резонное замечание, растаптывающее в пух и прах твою точку зрения? — самодовольно хмыкает Аль-Хайтам. Между ним и Кавехом четыре стройных ряда сидений лекционного зала — примерно десяток метров. Но Аль-Хайтам все равно слышит, как шумно, с нажимом тот дышит. И наверняка еще горячо: прилипшая к испарине на лбу челка и чуть порозовевшие щеки — верный признак, что Кавех закипает. Даже его дурацкие украшения это подтверждают, бряцая друг о друга, как дрожащая на чайнике крышка. — Думаю, мы можем перейти к следующей части доклада, — красноречиво прокашлявшись, заканчивает диспут лектор. — Помимо прочего, экспедиция обнаружила… Аль-Хайтам не вслушивается, его уши по-прежнему забиты ватой чужого дыхания и собственного шального, раззадоренного сердцебиения. Смотрит пристально Кавеху в спину, ловит косые взгляды украдкой, замаскированные под полуоборот головы к соседу, и не может понять — их причина в уязвленной ученой гордости или личном интересе. Аль-Хайтам немножко, самую малость, рассчитывает на второе. Так проще будет удовлетворить уже свой интерес — исследовательский: Кавех тогда подойдет сам, не придется прикладывать усилия, чтобы узнать, кто был прав в неоглашенном споре — он или Сайно. На расстоянии ведь не поймешь, а вблизи можно принюхаться, попробовать раскрутить на эмоции и оценить размер когтей и клыков. Кавех действительно подходит. Ловит на выходе из аудитории, бесцеремонно дергает за подол кейпа и гаденько улыбается — только натянутыми губами, по которым проводит по-змеиному языком, прежде чем начать говорить. — Мне кажется, мы не закончили, — ядовито шелестит он. Ткани одежды и украшения вторят опасности в голосе. Аль-Хайтам хмыкает и вздергивает нос. Они одного роста, но жест позволяет смотреть сверху вниз — с превосходством. — Неужто придумал новые беспочвенные аргументы? — Лучше, — скалится Кавех, обнажая ровный ряд белых зубов. — Хочу предложить совместное исследование и доказать на практике, что ты ошибся. — Мне это неинтересно. — Переживаешь за сохранность своего эго? — Ничуть. Есть дела поинтереснее, — фыркает Аль-Хайтам. — Может, я все-таки смогу тебя заинтересовать? — кокетливо наклоняет голову Кавех. Заигрывающе вытягивает бледную лебединую шею, прикусывает губу самым кончиком клыка и часто-часто моргает длиннющими черными ресницами. Почти в открытую предлагает себя. — Подобное, — Аль-Хайтам вкладывает максимум брезгливости в слово и обводит силуэт Кавеха рукой, — меня тем более не интересует. Кавех резко выпрямляется. Уголки губ, брови, веки — все на его лице дергается-колышется, словно он не знает, какую эмоцию испытывает, потому что ранее ему никто не отказывал. Аль-Хайтам пользуется этим замешательством, подается вперед, почти прижимаясь щекой к щеке, чтобы выдохнуть в самое ухо: — Подключи свое хваленое воображение и поищи достойную причину, чтобы я согласился сделать что-то вместе. В конце фразы Аль-Хайтам успевает незаметно потянуть носом воздух. У шеи всегда особенно насыщенный истинный аромат. Но все, что улавливают его рецепторы, — душистая сладость. Приторная до зуда в носовых пазухах, искусственная до последней ноты-молекулы. Парфюмерная. Аль-Хайтам чертыхается про себя: понадобится чуть больше времени, чем он рассчитывал, чтобы раскусить Кавеха. Теперь совместностное исследование не выглядит таким уж дурацким. Если в него входит экспедиция в пустыни — чем не шанс поймать Кавеха с поличным. Палящее солнце, вездесущие пески и полуссохшиеся оазисы вместо душа — в такой обстановке свою сущность не замаскируешь, как ни старайся. Но не соглашаться же внезапно на предложение, выставляя себя непоследовательным идиотом. Впрочем, оно и не нужно. Кавех азартно загорается, принимая вызов. Откидывает пятерней резко челку и выдыхает со свистом, как готовясь к заполнению экзаменационного бланка на скорость. Тычет указательным пальцем в чужую грудь: — Недостаточно исходных данных для построения гипотез. Для начала нам нужно хотя бы познакомиться. Как минимум, я все еще не знаю твоего имени. — Аль-Хайтам. — А-а! — тянет Кавех, видимо, состыковывая кусочки разрозненных знаний в своей голове. — Так ты тот безликий секретарь, существование которого подтверждают лишь росписи на документах. Что ж, это многое объясняет. — Например? — вздергивает бровь Аль-Хайтам, сбрасывая с себя чужой палец, беспардонно скользнувший ниже по телу к прессу и вызвавший странную судорогу в теле. — Например, — сладко щебечет Кавех, — почему все мои заявки без исключения отклоняют. Тебе не хватает полета творческой мысли, чтобы оценить, насколько значимыми могут быть результаты предлагаемых исследований. — Половина твоих идей рассыплются еще до начала исследований, оставшиеся — противоречат кодексу Академии. — Я чту законы Малой властительницы Кусанали и никогда не переходил черту. — «Роботизация сельского хозяйства посредством использования перепрограммированных древних механизмов», — декларирует по памяти тему из последней заявки Аль-Хайтам. — Звучит, как нечто, связанное с механической жизнью, изучение и воспроизведение которой находится под запретом. — Ха! Именно об этом я и говорю. — Кавех стучит пальцем себе по виску. — Твой разум ограничен шаблонами и рамками. Ни в одном своде правил не написано, что нельзя использовать действующий функционал сохранившихся с древних времен механизмов. Вот дорабатывать его и развивать у машин аналог человеческого сознания — это запрещено. Как и пытаться воспроизвести самые навороченные, разумные механизмы, которые не дошли до наших времен в физическом воплощении, но сохранились в древних текстах. — Тебя изгнали бы из Академии за такие опыты. — Ты у Кусанали консультировался, что ли? — Знаю и без нее. Кавех подбоченивается и вдруг воровато оглядывается по сторонам. Поток ученых из аудитории после конференции схлынул, и коридор опустел — все пошли закусывать полученную информацию в столовую, чтобы после разбрестись по другим делам. Кавех возвращается взглядом к лицу Аль-Хайтама и заговорщически шепчет: — Вот тут я точно могу доказать твою неправоту. Хочешь, покажу свой Мехрак? — Звучит как что-то непристойное, — с сомнением замечает Аль-Хайтам, складывая руки на груди. Кавех прикрывает лицо ладонью — можно подумать, в смущении или растерянности. Но его несдержанный смех — мягкий, бархатистый, льющийся карамелью — трагично оповещает: он потешается. — Ты точно придурок, — заключает Кавех, утирая пальцами уголки глаз, отчего тонкая кожа слегка розовеет, вторя оттенку радужки. — Это мое изобретение. Точнее модификация древней технологии, в основе которой — создание и управление гравитационным полем. — И как этот… — Аль-Хайтам заминается на мгновение, мысленно прокатывая по языку услышанное, но не совсем точно запомненное название. — Мехрак?.. Поспособствует в убеждении, что я зря последний год отклонял твои заявки? — Мехрак, ага, — кивает довольно Кавех. Заламывает руки за спину, заискивающе чуть прогибается — еще немного и ткнется носом ему в грудь — и расплывается в плутовской улыбке. — Запросто. Кусанали знает о его существовании, и, как видишь, я все еще не лишен ученого звания, не изгнан из Сумеру и продолжаю свои исследования. Не такие глобальные, как мне бы хотелось, но в этом лишь твоя вина. — Ты знаком с Архонтом? — О, да! Именно Она шлифует некоторые мои идеи. Ну, знаешь, во снах, — на последних словах Кавех прищуривает правый глаз и неопределенно качает головой из стороны в сторону, как если бы изворачивался в выражениях, выбирая обтекаемые формулировки для прощупывания почвы — поймут его или нет. — Ты сумасшедший, я понял, — кивает Аль-Хайтам, не впечатленный объяснениями. — Неужели Она не посещает твои сны? Хотя можешь не отвечать: ты такой скучный, что Малая властительница считает содержание твоей черепной коробки бесполезным. А она не тратит время впустую. — Мы видимся с ней раз в неделю, — игнорирует оскорбление Аль-Хайтам. Припечатывает напоследок: — Лично. — Ни в жизнь не поверю! — восклицает, распахивая глаза, Кавех. — Как и я в то, что ты где-то можешь быть правым, — парирует Аль-Хайтам. — Ну, так пошли со мной — докажу тебе это на практике! Аль-Хайтам стискивает зубы, буквально слышит, как они скрипят друг о друга эмалью. В его планах — не дожидаться конца рабочего дня, покинуть Академию, заглянуть к Ламбаду за ужином навынос, устроиться дома в кресле с купленным месяцем ранее на черном рынке трактатом — не было места Кавеху и его дурацкому механизму. Позволить увлечь себя на осмотр Бездна разбери чего — вот где пустая трата времени. — Так что? — нетерпеливо прерывает затянувшееся молчание Кавех. — Ладно, — с натужной ленцой откликается Аль-Хайтам и морщится от светящегося на чужом лице победного восторга. Который, впрочем, быстро сменяется лисьим лукавством. — Один нюанс: не поведу же я незнакомца в свою святая святых. Сначала нам нужно узнать друг друга поближе. А что способствует продуктивному разговору? — Кавех цепляется уже не за кейп, а за руку, тянет на себя, увлекая вглубь коридора, ведущего в сторону главного выхода из здания. Оборачивается через плечо и самостоятельно отвечает на свой вопрос: — Вино.

***

Расписание дня почти не идет под откос. Аль-Хайтам ушел из Академии раньше положенного и теперь сидит у Ламбада. Погрешность лишь в том, что ждет он не упакованную в несколько слоев крафтовой бумаги питу, а очередной графин на литр гранатового вина. На краю столика уже стоит такой один — абсолютно пустой. Боковым зрением засекается, что они с Кавехом вызывают неподдельный интерес у посетителей. Например, парочка за соседним столиком — студенты, судя по висящим на спинках стульев беретам, — не краснея то и дело тычет в них пальцем и шушукается, склонившись друг к другу и прикрывая рты ладонями. Официант, наконец соизволив принести добавку, тоже по-странному лыбится, красноречиво переводя взгляд с одного края их столика на другой. — Господин Кавех, — в слабом, едва ли не шутливом поклоне пригибается тот, на что получает излишнюю похвалу в виде горсти моры, ссыпанной в небольшой карман на фартуке. — Спасибо, золотце, — воркует Кавех настолько интимно, что Аль-Хайтам начинает чувствовать себя третьим лишним. И подозревать в официанте — малопримечательном бете — если не одну из пассий, то, как минимум, знатока всех, кого Кавех уводил из заведения. Следующий вопрос, в общем-то, рассеивает сомнения, оставляя более чем очевидный факт: — До скольких сегодня твоя смена? Я бы закончил вот с этим, — Кавех небрежно машет на Аль-Хайтама, — и с удовольствием забрал бы тебя. — До шести, как и всегда по вторникам. — Чудно! Думаю, я успею управиться к этому времени, — счастливо хлопает в ладоши Кавех. — Тогда перехвачу тебя позже, милый. Аль-Хайтам наблюдает за происходящим с чем-то средним между отвращением — вот так неприкрыто флиртовать, находясь в чужой компании, ужас! — и опасением — не запишут ли его в анналы истории о господине Кавехе и его безудержном либидо. И думает о том, что изыскания в области видовой принадлежности вышеназванного господина Кавеха не стоят одной из ролей в сонме городских слухов. Не сказать, что Аль-Хайтама беспокоит чужое мнение, но внимание посторонних — то, от чего он старательно огораживается. Пресечь на корню подобные сплетни — та парочка за соседним столиком наверняка сочинила с десяток к этому моменту — будет задачкой не из простых. Пересуды о личной жизни не обсуждения ротаций в составе мудрецов Академии, такое быстро не затихает, живет стихийной жизнью неограниченный срок — в лучшем случае до нового сюжетного поворота, переводящего суть в новое русло и перекидывающего внимание на новых действующих лиц. — Я так понимаю, что завтра мой стол будет завален гневными письмами от твоих поклонников? — иронично вскидывает бровь Аль-Хайтам и неприязненно кривит губы в ломаную линию. Кавех сосредоточенно наливает вино в бокал, но тут же вскидывается в порыве дать резвый ответ, точно вопрос задел его за живое. Безмолвно открывает-закрывает рот, как выдернутая из привычной среды обитания рыба, а потом оседает на стуле, откидываясь на спинку. Принимает надменный вид, как преподаватель на экзамене, который подловил студента на неточности и собирался завалить его дополнительными заданиями с подвохом на подвохе. — С какой это стати? — скрещивает руки на груди Кавех. В мутновато-желтом свете ламп таверны его глаза выглядят подозрительно ярко. В детстве бабушка читала Аль-Хайтаму сказку писателя из Натлана — об огненных озерах, пожирающих все до последней молекулы. Если бы на бедре Кавеха не болтался Дендро Глаз Бога, можно было подумать, что его стихия — Пиро, потому что его взгляд буквально пылал, выжигал дыру на лице, остервенело вгрызаясь в кожу и кости. — О тебе многое говорят, — обходится коротким Аль-Хайтам. — И ты всему веришь? — Может, отчасти. Наблюдения показывают, что слухи небезосновательны. — И после этого ты еще осуждаешь мои научные взгляды, — закатывает глаза Кавех и заливает в себя слету почти полный бокал. — Впрочем, не важно. Приятно знать, что ты обо мне наслышан. Хоть в каком-то контексте. Но было бы приятнее, знай ты меня по моим проектам и достижениям. О, Аль-Хайтам знает. Пожалуй, больше, чем нужно. Не только из-за работы, просто привычка — замечать выдающихся личностей. Ведь существует простая и понятная не гипотеза — аксиома: где ступает нога гения, там ждет беда. Научный прогресс — при всей своей значимости и приносимой пользе — это всегда трагедия, каждый раз разных масштабов. В истории десятки тому подтверждений; достаточно вспомнить изобретение вечного двигателя в Гюрабаде. А одна из негласных рабочих обязанностей Аль-Хайтама такие бедствия предугадывать — матры ведь не всегда справляются. Поэтому Кавех уже давно находится под его пристальным — вообще-то, относительно ленивым — надзором. И, судя по ярой тяге к сомнительным исследованиям оного, вовсе не зря. — Значит, ты не отрицаешь. Кавех смеется. Как герой пафосного и помпезного фонтейнского фильма — с издевательскими переливами злобного гения, стоящего в конце пути своего не менее злобного плана. По канонам жанра дальше должны последовать объяснения мельчайших деталей, разжевывание мотивации и целей. И Кавех видится до одури предсказуемым, когда говорит: — В свободное время я преподаю рисунок и живопись. Это, — Кавех кивает себе за спину, безошибочно угадывая направление и указывая на официанта, — один из моих учеников. Я обещал показать ему неплохое местечко для закатного пленэра, чтобы он выполнил домашнее задание. Это ни капли не развеивает уже сложившееся мнение о Кавехе. Наоборот, укрепляет его, потому что все звучит как дурацкая отговорка, наспех — без внимания к деталям — придуманное алиби. Карточный домик из слов, на который подуй — развалится, разлетится шурша. — Знаешь, — ехидно продолжает Кавех, снова подливая себе вина, — а ведь каждый думает в меру своей испорченности. Для человека, не интересующегося подобным, — он изображает кавычки пальцами в воздухе, — ты слишком посвящен в мою интимную жизнь. — Только глухой не в курсе о твоих похождениях. — Аль-Хайтам чувствует, как без толики усилий вслед за губами в брезгливости кривится излом бровей. — Хотя не уверен, что ему специально не рассказали обо всем на жестовом языке. — Спасибо за столь лестную оценку моей значимости, господин секретарь. — Это явно не похвала. Если ты не заметил. — Да ладно тебе. Почти любые слухи — показатель твоего влияния на умы, подтверждение статуса. Единственное, что выбивается из этого: пересуды о том, как крупно ты облажался. Вот с таким мне бы не хотелось сталкиваться. В остальном — пусть люди говорят, что хотят. — Вообще-то… Кавех с громким стуком шлепает медный бокал на столик, жестом прерывая зачинающийся спор. Аль-Хайтам подмечает оттенки характера в движениях, продолжает анализировать, какое же истинное лицо у трикстера перед ним. Но Кавех ловко жонглирует своим поведением, эмоциями и словами, напускает клубы дыма-тумана, в котором тонет природа его происхождения. Вот он резок-отрывист, сквозяще агрессивен; и в другой момент — уже мягок, плавен, тягуч. — Мы вроде собирались узнать друг друга получше. Ты обо мне, очевидно, знаешь достаточно. Я о тебе — до сих пор ничего, если не считать твою должность в Академии и проблемы с фундаментальным пониманием мудрости. Расскажи что-нибудь, — просит Кавех, заинтересованно припадая к своему краю стола и упираясь в него локтями. «Расскажи что-нибудь» — самая дурацкая фраза, которую только можно услышать. Сколько бы подходящей запросу информации ни находилось в твоей голове, она вдруг превращается в мудреную криптограмму на неизвестном, возможно, умершем языке — сколько ни вглядывайся в символы, смысла не понять. — Что именно ты хочешь узнать? Кавех задумчиво мычит, бегает взглядом по хаотичной траектории — влево, вправо, по диагонали вниз, по биссектрисе вверх, — как выискивая в окружающей обстановке, за что бы зацепиться для продолжения разговора. Аль-Хайтам все это время смотрит ему в лицо неотрывно. — Допустим, какая у тебя специализация и чем ты больше всего гордишься, — наконец дает отправную точку — код для расшифровки таинственных трактатов в голове — Кавех. Аль-Хайтаму даже не нужно размышлять. Слова струятся по языку, слетают с губ с легкостью маленьких птичек, бодро машущих крылышками: — Письменность и речь народов Пустынь с фокусом на эпоху Дешрета. Главным достижением считаю, что моя жизнь протекает с максимально возможным комфортом. — Хах, — неопределенно хмыкает Кавех. — И в чем заключается твой комфорт? — Ни от кого и ни от чего не зависеть. Не отвлекаться на бесполезное и отдавать всего себя изучению нового. — Новое — это… — Знания. — Лингвистические, социологические, исторические? — Кавех игриво мурлычет: — Может, тактильные? — Любые, которые не требуют взаимодействия с другими людьми, — холодно бросает Аль-Хайтам. — Какая скука! Каждый звук резонирует разочарованием в барабанных перепонках, гранича с возмущением, знакомым по пораженным воскликам тех, кто сталкивался с его, Аль-Хайтама, позицией по вопросу биологических целей существования. При всей широте мысли Кавеха, кажется странным, что он разделяет стереотипное мнение о необходимости взаимодействия сексуального характера. Правда, проскальзывает шальная идея, что его возмущение не связано с отрицанием концепции построения семейных ячеек и продолжения рода. — А лет тебе сколько? — задает новый уточняющий вопрос Кавех. — Двадцать шесть. — Мне двадцать девять. Исполнилось пару недель назад. — Поздравляю? — Ага, спасибо, — безразлично откликается Кавех. Интонации вдруг резво бегут вверх по восходящей линии графика любопытства: — Ты же альфа, верно? — Какая разница? — Пытаюсь понять, с чем связана такая потребность в независимости. Редко встречаются люди, которые стремятся к жизни вне стаи. Или это классический временный период «меня бросили, и теперь мне никто не нужен»? — Меня никто не бросал. — О, так ты свободен! Кавех вмиг вспыхивает — слепяще улыбается во все тридцать два, обдает пробивной волной жара, остаточно щекочет флюидами-искрами кожу. Вот он — момент, когда можно щелкнуть загадку, как орех. Когда Кавех открыто приманивает, задействуя не только обаяние и харизму. Аль-Хайтам снова принюхивается. Ничего. Кем бы он ни был — альфа, омега, — в воздухе обязан был раздаться его аромат. Так ведь устроена работа любого тела — оно выделяет феромоны, когда в зоне досягаемости появляется потенциальный кандидат для спаривания. А Кавех, очевидный в своих желаниях, кричал о них каждой незатейливой деталью — скольжением влажно блестящего от затопившей рот слюны языка по губам, трепетом тонких росчерков-теней от ресниц на щеках, порозовевшими ключицами в неприлично распахнутом вырезе рубашки. И все равно ничем не пах. Странно. Но подводить итоги небольшого научного исследования еще рано. Кавех знает, что перед ним альфа, и открыто выражает приглашение к своему телу. Это еще ни о чем не говорит. Секс между представителями одного вида Аль-Хайтам по-прежнему считает мерзким. Однако его взгляды и убеждения разделяют многие, да не все. Всегда существует меньшинство: как-то он слышал о закрытом клубе в Порт-Ормосе, в стенах которого не существовало правил и условностей видовой триады. Там альфы сношались с альфами, а омеги с омегами — и не всегда их в постели было лишь двое. Кавех вполне мог быть из числа таких извращенцев. — Мой статус не имеет значения, — отрезает Аль-Хайтам. Хлопает ладонью по столу, почти вставая на ноги: — Теперь мы можем считаться знакомыми, чтобы ты наконец отвел меня в свою мастерскую? — Вполне, — соглашается Кавех. Ножки его стула противно скрипят по каменной кладке на полу, когда тот отъезжает назад. Кавех выдает не менее противное: — Расплатись за вино. В счет всех твоих отказов на мои прошения. Аль-Хайтам искренне недоумевает — Кавех это о финансировании или сексуальной заинтересованности.

***

Мастерская Кавеха вопреки ожиданиям — не крохотная комнатка с кучей сваленных в единую груду деталей-инструментов-набросков-чертежей, а педантично обустроенное просторное помещение с четким зонированием и огромными окнами для естественного освещения. Аль-Хайтам бегло оглядывается. В дальнем углу — высокие открытые стеллажи с кипами бумаг; часть из них деформирована по краям, пошла волнами от влаги и краски, другая — скреплена металлическими зажимами. Прямо по центру мастерской — разложенный деревянный этюдник, на крышке которого висит незаконченная работа, возвышаясь над идеально рассортированными по ячейкам красками и кистями. А под окнами — верстак со шкафчиком для инструментов. Аль-Хайтам в некотором замешательстве. Люди искусства — а Кавех, очевидно, был одним из них, несмотря на инженерную специальность — это всегда беспорядок. Потому что у них нет времени, надо поймать просковчившую секундной вспышкой-молнией гениальную мысль, в такие моменты не до простого и человеческого. Чего уж там, Аль-Хайтам сам грешил подобным подходом: дома книги валялись на всех пригодных и непригодных поверхностях, разве что в ванной не было ни одной — влага губительна для бумаги, особенно ветхой и чувствительной, как в древних трактатах, которым несколько сотен лет. Но в еще большее замешательство Аль-Хайтама вгоняет другое. Каждое помещение имеет свой запах. Не просто отголоски неживых ароматов, а дух частых посетителей оного. Мастерская Кавеха — кисловатость чернил, густота машинного масла, терпкость строительной пыли. И никакого Кавеха. Даже миазмов его тошнотворно сладкой туалетной воды. Это распаляет интерес Аль-Хайтама еще больше. То, с какой тщательностью Кавех маскирует свою видовую принадлежность, напоминает сокрытие запретных знаний. А все, что под запретом, всегда манит, накидывает лассо на шею, сдавливает ее и тянет-тянет-тянет. Если хотя бы не бежать следом — задушит. Аль-Хайтам почти готов схватить Кавеха и искупать его в холодной воде с мылом, а потом забросить в кипяток, чтобы выварить нужный аромат, собрать в паровые плотные облачка и, наконец, понять. — Так где этот твой Мехрак? — Аль-Хайтам сохраняет дистанцию из последних сил, приваливаясь-приклеиваясь ко входной двери, чтобы не натворить дел. Кавех поворачивается на пятках, замирает посреди комнаты и выглядит как чертов фокусник на сцене в свете софитов, вытянув перед собой руки с раскрытыми ладонями. Он хлопает пару раз, и где-то за его спиной, со стороны стеллажей, раздается пиликанье, не похожее ни на один слышанный Аль-Хайтамом ранее звук. Не писк механизма, не трель будильника, не мелодичный перелив включения-выключения Акаши. Наверное, так бы стенала птица, которую топят — звонко булькая заливающейся в клюв и легкие водой. Источник звука — чемодан, словно собранный из запчастей древних механизмом — вспархивает с верхней полки и подлетает к плечу Кавеха, зависая в воздухе чуть позади. Аль-Хайтаму хочется протереть глаза и проморгаться. Потому что чемодан ему улыбается. Так же ярко, как и его хозяин; причем буквально — зеленоватые лучи от дисплея-лица бьют метра на полтора вперед. — Знакомься, это Мехрак, — представляет Кавех чемодан, и тот снова выдает что-то на своем тарабарском. — А это, Мехрак, Аль-Хайтам — человек, из-за которого ты до сих пор не можешь обрести семью. Чемодан — то есть Мехрак — меняется в лице — то есть дисплее — сразу же. Вместо улыбающихся галочек он смотрит на Аль-Хайтама грозно сведенными бровями-глазами, напоминающими последовательность из знаков «больше» и «меньше». — Он тебя понимает? — в голос Аль-Хайтама просачивается пораженность, во всех смыслах, которые только можно приписать этому слову. — Ага, — беззаботно тянет Кавех. При этом язык его тела кричит об испытываемой гордости: упертые в бока руки, задранный нос и снисходительный взгляд из-под ресниц. Заслуженно, в общем-то. Аль-Хайтам ни разу не видел ничего подобного. Видимо, не зря Кавеха называют светочем Кшахревара. — Но это еще не все! Аль-Хайтам чуть вздрагивает, когда Кавех призывает меч — двуручный, но ожидаемо феминный, вроде Цветок в латах, — и тот зависает в воздухе, как и Мехрак, только рядом с другим плечом. — Гравитационные поля! — торжественно выдает Кавех. Его сияние вкупе с Мехраком слепит. — Правда, работают они не с любым предметом: под каждый нужно писать соответствующую программу. Поэтому… Мехрак вдруг подлетает ближе и выпускает сканирующий луч, облизывающий Аль-Хайтама от макушки до пят. И это не выглядит как что-то хорошее. — Не переживай, — весело улыбается Кавех, видимо, заметив смятение и настороженность на его лице. — Я не задумал ничего плохого. Хотя мог бы, — голос опускается до шипящего предупредительного шепота. Но затем возвращается к привычным смешливым интонациям: — Просто у Мехрака запрограммирована охранная функция. Я вношу в его базу данных всех, от кого меня не нужно защищать. — Опрометчивый поступок, — фыркает Аль-Хайтам, складывая руки на груди в защитном жесте. Под зеленоватыми лучами он чувствует себя неуютно, словно у Кавеха теперь есть на него полное досье, вплоть до выгрузки мыслей из головы. — А мне стоит тебя бояться? — прищуривается хитро Кавех. — Я все еще сомневаюсь, что подобные технологии не перечат догмам. Я вполне могу натравить на тебя матр для проверки. — О, буду рад видеть Сайно. Он, кстати, знает о Мехраке и, как и Малая властительница, не имеет ничего против, — беспечно оповещает Кавех. И выглядит при этом максимально скучающе, настолько, что принимается лениво размахивать неубранным мечом, даже не держа его за рукоять. Все еще поразительно. — Кстати, о Кусанали. Ты говорил, что видишься с Ней раз в неделю? Может, спросишь ее обо мне и Мехраке? Уж Архонтке ты должен поверить. — Она понизит меня в должности, задай я ей такой глупый вопрос, как уместность твоих революционных идей. Кавех элегантным взмахом кисти рассеивает меч и переводит взгляд на Аль-Хайтама. Смотрит с задором, присущим шкодливому школьнику, подбивающему товарища на пакости-шалости. И улыбка его не сулит добра. — А ты попробуй спросить.

***

Аль-Хайтам поддается без дополнительных уговоров. Они сидят с Кусанали в Храме Сурастаны. В глубине помещения специально оборудовали зону для личных аудиенций: низкий резной столик из кармафалы в окружении квадратных подушек с пестрыми орнаментами наволочек. Нетипичное дизайнерское решение, такое скорее можно было увидеть в Ли Юэ, где идентичность жителей строилась отчасти на традициях чайных церемоний. Аль-Хайтам неловко переминается на месте, подбирая под себя ноги. Он привык к удобным мягким креслам — что в Академии, что в тавернах и кафе, что дома. Пуховые подушки совсем не маскируют твердость и холодность камня. Дискомфорт на этом не заканчивается. Аль-Хайтам ни разу не спрашивал у Кусанали о ком-то — живом, по крайней мере. Их разговоры всегда лежали в научно-исследовательской плоскости, реже — геополитической и экономической. Реже, потому что в компетенции и обязанности секретаря Академии не входит управление страной. Хотя у Кусанали почему-то другое мнение, и она исправно советуется с ним прежде, чем принять какое-то значимое решение. — Тебя что-то тревожит, — не любопытствующий вопрос, а вкрадчивое утверждение. Конечно, она знает. Без чтения мыслей и путешествий по снам — научилась со временем вычленять беглым взглядом незначительные детали в выражении лица, жестикуляции и поведении. Безошибочно точно. И говорила о своих находках — чужих эмоциях и интенциях — она всегда предельно прямо. Не остро, не колко — будто устилала дорогу к истине ватой, позволяя пройтись по ней без вреда. Впрочем, проходить было необязательно — она оставляла выбор. — Можешь рассказать, если хочешь, — предлагает Кусанали, вертя в пальцах небольшую пиалу с дымящимся чаем. Аль-Хайтам смотрит на ее руки — белее не виденного им воочию снега, маленькие и хрупкие. Такие детские — обманчиво. Малая властительница — средоточие безграничной мудрости, накопленной за все существование Тейвата. Нет человека, существа, кого-либо, кто превосходил бы ее по уму. Однажды Аль-Хайтам спросил, почему она выбрала именно облик маленькой девочки, дети ведь толком ничего не видели в жизни и мало что понимали. Кусанали лишь рассмеялась — как перезвоном ночной росы, скатывающейся с одного холодного листа на другой в ожидании первых солнечных лучей — и легко — как слабым дуновением ветра посреди полуденного зноя — ответила. «Дети мудрее взрослых, потому что свободнее». От чего именно — она не уточнила. Давала возможность подумать и найти ответ на незаданный вопрос самостоятельно, лишь указала направление. Аль-Хайтам теперь, кажется, понимает. Это то, на что пенял Кавех, давая ему характеристику. Дети лишены рамок и границ. Но, несмотря на невинность и самодарованную вседозволенность, редко пересекают черту, за которой нечто совсем уж противоестественное. — Малая властительница… — Мы так давно знакомы, а ты до сих пор не выучил, как меня зовут, — она ловит смешок своей маленькой ладонью, и он оседает на ней шелестом крыльев кристальной бабочки. — Просто Нахида, к чему эти статусы и регалии. Я же не называю тебя «господин секретарь». — Вы могли бы, — Аль-Хайтам дергает плечом, сбрасывая ощущение слабого, будто хвойными иглами, укола. — Но я не хочу. Мы ведь друзья, полагаю? — Вопросительная интонация — попытка прощупать почву, узнать чужое отношение и понять, насколько сходятся их впечатления друг о друге, не более. Кусанали — Нахида, одергивает себя Аль-Хайтам, — клонит голову вбок на манер птички, с ветки наблюдающей за диковинным гостем в своих владениях. Прикрывает глаза и улыбается открыто, словно приглашая в объятия, распознав в человеке напротив соответствующую потребность. — Я тебе доверяю, Аль-Хайтам. Это одно из проявлений дружбы. Как и отсутствие необходимости возводить вокруг себя иерархические стены. Поэтому, прости мне эту дерзость, но я настаиваю, чтобы ты звал меня по настоящему имени. И не на «вы». — Тогда почему не Буэр? — Это имя тоже про статус, разве не понимаешь? — без назидательного учительского укора, лишь с родительской нежностью. — Хорошо, — послушно выдыхает Аль-Хайтам. — Значит, Нахида. Она улыбается еще шире, усиливая и разогревая воображаемые объятия. Аль-Хайтам чувствует эфемерное тепло на груди и шее, давление на плечах и шорох дыхания под ухом. Все отдает комфортом, какой он испытывал в последний раз много лет назад, когда еще была жива бабушка. — Я столкнулся с дилеммой, — еле слышно начинает Аль-Хайтам. Признаваться в собственном ступоре — или, упаси Семеро, ошибке — дается тяжело. Слова приходится выталкивать из горла, размазывать кончиком языка по внутренней кромке зубов, чтобы выскочили сквозь щели в них. — Вы… Ты знаешь Кавеха, Нахида? — Конечно! Аль-Хайтам хмуро и отрывисто кивает. Ну, конечно, глупо было предполагать, что Нахида не в курсе существования Кавеха. Другой вопрос — знает ли она, чем тот занимается. Аль-Хайтам прокашливается. — Меня смущает область его научных интересов. Он использует обтекаемые формулировки, потому что не понимает, как правильно относиться не только к сомнительным техническим экспериментам и решениям, но и к самому Кавеху. — И что с ней не так? — Нахида отпивает чай из пиалы и довольно жмурится, отчего на ее щеках проступают небольшие ямочки, а внешние уголки глаз разлетаются мелкими лучами. — Он занимается запретными исследованиями. — Хм, — Нахида задумчиво стучит указательным пальцем по губам и смотрит куда-то в бесконечно высокий потолок-купол, будто выискивая в памяти нужную информацию. — Не припомню за ним преступных идей и уж тем более умыслов. Он славный мальчик с чистым сердцем и желанием помочь если не всем, то каждому. — И как может помочь выведение новой разумной расы? Нахида замирает на мгновение, как солнце, прежде чем скрыться за горизонтом, и светло смеется, будто услышав невероятно хорошую шутку. Кавех днями ранее, стоя в коридоре Академии, смеялся так же. — Ты же говоришь о Мехраке? — Нахида трет пухлые щечки ладонями, смахивая с лица все веселье. Оно еще переливается остаточными искрами-всполохами в ее взгляде, когда она продолжает: — Или я что-то упускаю из виду? — О нем, — соглашается Аль-Хайтам и впервые за встречу обращает внимание на свою пиалу с чаем. В помещении прохладно, напиток уже остыл, и от первого глотка становится еще более зябко. Аль-Хайтам потирает колено, разгоняя кровь и набежавшие сомнения, не зря ли он начал этот разговор. — И не только. Кавех всячески выбивает финансирование на разработку технологий вроде Мехрака. Нахида снова использует вопросительную конструкцию «и что же»: — …тебя настораживает? — По сути это ведь искусственная жизнь. У того же Мехрака определенно есть сознание. Он умеет проявлять эмоции. — И все они запрограммированы в его системе. Это просто безвольная технология с заученными схемами-реакциями, которая подвластна одному лишь создателю. В данном случае Кавеху. — Это опасно, — замечает Аль-Хайтам излишне грубо и тут же осаждает себя, не давая вырваться наружу другими резким словам. Говорить так с Архонтом — предосудительно. — Что угодно станет опасным, попадись в руки человека с дурными намерениями. Акаша — мой великий дар сумерцам — тоже стала злом, хотя таковым не задумывалась, — Нахида с хитрецой смотрит на него сквозь окошко сложенных в рамку больших и указательных пальцев. — Как я уже сказала, Кавех не из тех, кто желает кому-либо зла. Попробуй посмотреть на его идеи… свободнее. И, вообще, присмотрись к Кавеху. Мне кажется, всем нам есть, чему у него поучиться. Щеки окатывает пылающим пламенем. Смутное предположение — микроскопическая червоточина в яблочной мякоти мозга — разъедает сознание. Аль-Хайтам снова припадает губами к пиале в надежде, что чай остудит его преступные — даже грешные — мысли. Отнюдь. — У меня есть вопрос. — Задавай, — благостно позволяет Нахида. — Ведь есть правила, которые все же нельзя нарушать? — Тебя интересует что-то конкретное? — Возможно, — неопределенно поводит плечом Аль-Хайтам и отворачивает лицо, уходя из-под заинтересованного взгляда Нахиды. — Это касается видового взаимодействия. По ту сторону столика что-то тихо шуршит. Наверное, полы бело-зеленого платья Нахиды — она имела привычку мять ткань и расправлять образовавшиеся складки, когда не сразу находилась с ответом. Раньше с ней такое случалось часто — из-за недостатка социального взаимодействия, сейчас же — гораздо реже. Аль-Хайтама щекочет гордостью под ребрами, что он задает вопросы, которые даже Архонта мудрости повергают в задумчивость. Впрочем, в данном случае реакция не совсем удивительная: Семерка была свободна от участия в биологической пищевой цепи и не терзалась вопросами низменного предназначения. За новым шорохом следует слабый стук — локти Нахиды приземляются на деревянный столик, и она упирается подбородком в раскрытые ладони. Аль-Хайтам поглядывает на нее искоса из-за челки, как с опаской. — В видовом взаимодействии нет правил. Только определенные особенности, которые социум возвел до статуса неписаной нормы и отклонение от которых считается чем-то неправильным. Последнее, разумеется, вовсе не так. — Нахида покусывает ноготь на мизинце. — Интерес, влечение, любовь… Чувства не знают половой принадлежности. Аль-Хайтам сглатывает склизкий комок из неоформившихся в стройные предложения мыслей, ставший поперек горла. Вычленяет из него для себя лишь одно — понятное, спокойное и комфортное. Не зря он всегда плевал на мнения людей вокруг. О том, что он сам человек, склонный осуждать и порицать других, как-то не думается.

***

Кавех под дверями его кабинета сидит на голом полу, вытянув ноги поперек коридора и увлеченно черкая карандашом по страницам блокнота. Он не обращает внимания на чертыхания людей, вынужденных осторожно переступать через него, лишь, сосредоточенно закусив губу, водит грифелем по бумаге. Наверняка записывает-зарисовывает идеи по новому проекту, который наконец-то — спустя столько времени — получил зеленый свет в виде лаконичного «согласовано» на бланке очередной заявки. Аль-Хайтам звучно прокашливается, потому что Кавеха не смутила даже нависшая и задержавшаяся над ним тень. Кавех хмурится, но так же неотрывно пялится в блокнот, пожевывая хлипкий кончик деревянного карандаша. Аль-Хайтам ненароком — намеренно, в общем-то, Нахида ведь советовала присмотреться — бегло изучает, над чем же он бьется. От столбика с описанием характеристик вьются волнообразные линии, острыми стрелками на конце упирающиеся в схематичный набросок будущего механизма, который визуально напоминает Руинного крушителя. — Серьезно? Ты собираешься научить их возделывать почву? — надменно фыркает Аль-Хайтам. — Почему бы и нет? — пожимает плечами Кавех и скатывается вниз по стене еще ниже, занимая собой еще больше пространства. — С поливом они точно справятся, если оснастить их водным резервуаром. С вспахиванием полей сложнее. Кажется, придется обратиться к коллегам из Спантамада, чтобы попробовать синтезировать гео-элемент и найти способ, как запустить реакцию с почвой для ее… перетрясывания? — Что ж, удачи, — с откровенным подтекстом из «ты сумасшедший, у которого ничего не получится» желает Аль-Хайтам и поворачивает ключ в замочной скважине, открывая запертый на время его отсутствия кабинет. — Надеюсь, ты освободишь мне проход раньше, чем найдешь решение своей задачи. Если честно, Аль-Хайтам не отсекает первопричину подобного отношения к Кавеху. Тот на практике доказал, что способен на удивительные вещи: Мехрак до сих пор пугает не столько предвестием скорого восстания машин, сколько тем, что вообще существует — и все благодаря талантливым рукам одного конкретного инженера. Аль-Хайтам ершится… просто потому что. Потому что Кавех — неподдающаяся загадка. И дело не только в дурацком интересе, медленно пожирающем разум, о том, к какому виду он принадлежит. Это мелочи в сравнении с тем, что Малая властительница — Нахида, раздраженно отрезает про себя Аль-Хайтам — считает Кавеха достойным пристального внимания, примером для подражания, хотя весь он — одно большое противоречие и вызов устоявшимся социальным, биологическим и моральным нормам. Почему все так — не-по-нят-но. Это слово долбит по вискам кузнечными молотами, вытесывает сталь мыслей в причудливые формы, отличные от привычных прямых, которые изучены вдоль и поперек. Это попросту раздражает. Кавех раздражает. — Ох, точно! — спохватывается Кавех и резво поднимается с пола. Отряхивает одежду от пыли, нанесенной в Академию сотнями подошв, закладывает карандаш за ухо, а блокнот зажимает под мышкой. — Я, в общем-то, не просто так пришел. Хотел узнать, почему вдруг ты одобрил мое прошение. Поговорил с Кусанали? — Именно, — нехотя подтверждает Аль-Хайтам. Распахивает дверь и надеется, что захлопнет ее, тем самым заканчивая разговор. Но Кавех юрко шмыгает следом, в пару шагов пересекает кабинет и расслабленно плюхается в кресло для посетителей. — И что она обо мне такого чудесного рассказала, что твое мнение о моих исследованиях кардинально переменилось? Аль-Хайтам вправе ничего не рассказывать. Как и вправе выставить Кавеха за дверь — часы приема сегодня ограничивались полуднем, а сейчас четыре вечера. Но Аль-Хайтам присматривается, как ему и рекомендовали, поэтому говорит: — Мое мнение осталось прежним: ты сумасброд. И идеи твои сумасбродные, нарушающие все мыслимые и немыслимые законы. Я решил дать тебе шанс, чтобы доказать — подобные исследования опасны, — четко декларирует Аль-Хайтам, заняв свое место за рабочим столом. — И доказываешь ты это кому? Кусанали? — Ей. — Значит, я был прав — и она обо мне хорошего мнения? — горделиво уточняет Кавех, точно зная о своей маленькой победе. — Можно и так сказать. Она назвала тебя славным мальчиком с чистым сердцем и желанием помочь если не всем, то каждому, — цитирует слова Нахиды Аль-Хайтам, несмотря на понимание, что Кавех на такую характеристику лишь больше задерет нос. И он это делает — буквально и фигурально. — А ты мне не верил! — восклицает Кавех и всплескивает руками, отчего лежащий на его коленях блокнот почти падает на пол. — Архонты тоже ошибаются. — Поразительно, — с придыханием выдает Кавех, хлопая себя по щеке. — Стойкости твоих убеждений позавидует сплав из звездной и кристаллической руды. Тебя даже Архонт не смог вразумить. Вот истинный грех — ставить под сомнения слова Богини Мудрости. Аль-Хайтам скрещивает руки на груди в неосознанном защитном жесте. Ратовать за правила, но самому на них плевать просто — до тех пор, пока тебя не макнут лицом в этот океан собственного лицемерия. Рот затапливает слюной с металлическим привкусом. Против воли полезли клыки, прокусив внутреннюю сторону губы. Зверь внутри воет, прося другой крови — человека напротив. — Очаровательные зубки, — замечает Кавех, обводя указательным пальцем по кругу свой рот. — Кто бы мог подумать, что тебя так просто выбить из равновесия. Мне казалось, ты из тех, кто держит контроль в железных рукавицах. — Так и есть, — шипит Аль-Хайтам, стискивая зубы в попытке вдавить отросшие клыки обратно в десну. — О, я заметил, — прыскает в кулак Кавех, опершись рукой на подлокотник. — Интересно, а что нужно сказать или сделать, чтобы ты перепрыгнул через стол и впился мне в горло? — Нарываешься? — Самую малость, — признается Кавех и показывает величину своего желания микроскопическим расстоянием между ногтей большого и указательного пальцев. Аль-Хайтам только сейчас понимает, что его левая рука — когтистая лапа. Даже у девушек он не встречал столь длинного и остро заточенного маникюра. Легко представлялось, как своими позолоченным саблями Кавех вспарывал грудину и вырезал еще бьющиеся сердца. — И зачем? — Ты любопытный экземпляр, — бесхитростно, напрямую говорит Кавех. Аль-Хайтам весь подбирается. Он не ожидал ответного интереса и уж тем более его не искал. Еще чего — становиться подопытным образцом и находиться под наблюдением. Его место — ученого, не диковинной зверушки. Последняя роль больше подходит Кавеху. Аль-Хайтам почти говорит ему об этом, но его не начавшуюся речь прерывает шум отодвигаемого кресла. — Ладно, мне пора, — оповещает Кавех и машет в воздухе блокнотом. — Научные открытия сами себя не сделают. Он все в ту же пару шагов пересекает расстояние до двери кабинета, открывает ее и оборачивается через плечо: — Спасибо за возможность. Надеюсь, мы еще как-нибудь увидимся, — оставляет за собой последнее слово. Аль-Хайтаму претит должность проигравшего.

***

Вопреки озвученным надеждам, Кавех, кажется, активно избегает его. Аль-Хайтам иррационально-рационально ищет с ним якобы случайной встречи, но не находит. Ни на конференциях, где Кавех заявлен одним из ораторов; ни в коридорах Академии в дни, когда у него запланированы консультации или другие рабочие встречи; ни на стройке его текущего и достаточно старого архитектурного, не инженерного проекта — Алькасар-сарая; ни в таверне Ламбада, в которой, по слухам, он проводит внушительную часть своего времени. Кавех проваливается сквозь землю, будто его и не существовало вовсе. Призрак, тень древних как мир легенд, передающийся из уст в уста миф. — Ты меня слушаешь, вообще? — Сайно перегибается через стол с блюдом угольных лепешек и недовольно стучит Аль-Хайтама по лбу, заставляя отвлечься от изучения посетителей и посмотреть на него. — Ты будто здесь и не здесь одновременно. — Задумался просто, — потирая ушибленное место — Сайно мог затыкать до смерти, судя по болезненной пульсации под кожей, — отзывается Аль-Хайтам. — Чрезмерные размышления во вред. Мы пришли поесть, отложи свои сверхважные думы до рабочих часов, — закатывает глаза Сайно и подхватывает горячую лепешку с блюда. Перебрасывает ее из руки в руку, обжигая подушечки пальцев, и рассерженно шипит-дует на них. — Спешка в еде тоже во вред, — возвращает шпильку Аль-Хайтам, с удовольствием ловя злобный взгляд исподлобья. — Итак, ты остановился на развязке своего последнего расследования. Они с Сайно по-прежнему не друзья. Все еще просто коллеги. Но каждый раз, стоит Тигнари пропасть из зоны доступа, они вместе ходят в «Пуспу» на обеденный перерыв. Две одиночки, сбившиеся в стаю и охраняющие спокойствие друг друга во время еды: если им не везло и к их столику подваливал кто-то из Академии с рабочим вопросом, они отмахивались от непрошенных гостей коротким «у нас деловая встреча, давай попозже». И как-то совместный досуг — пусть и короткий — их сблизил. Настолько, что Сайно периодически рассказывал что-то — о черных рынках, традициях пустынных племен, новых картах «Священного призыва Семерых», поездках в Гандхарву. Аль-Хайтаму это было даже на руку. На второе приглашение на обед он согласился, увидев в нем возможность разузнать что-то о Кавехе. Насколько было понятно по редкому контексту, Кавех дружил с Тигнари, а тот в свою очередь состоял в некоторых, скажем так, отношениях с Сайно. Соответственно, последний вполне мог ненароком упомянуть Кавеха в своих рассказах, как случилось и в первый раз. Но за месяц — и десяток обедов — о Кавехе от Сайно ни словечка. Аль-Хайтам уже отвлеченно, на периферии сознания обмозговывает самый простой вариант — наведаться в мастерскую, месторасположение которой рассекретил Кавех в самом начале их знакомства. Но это — слишком топорно. Будто ему действительно хочется видеть Кавеха. Сайно все же спасает его от такого фиаско. — …в Гандхарве все стоят на ушах и боятся моргать после того, как Кавех поселился в одном из гостевых домиков. — Что он там забыл? — навостряется Аль-Хайтам, прислушиваясь. Наконец что-то полезное. — У него… с ним приключилась Сангема-бай, — разводит руками Сайно так, будто одного имени достаточно, чтобы понять, какими именно судьбами Кавеха занесло во владения Лесного дозора. — Звучит как начало многообещающей истории, — ненавязчиво понукает Аль-Хайтам к продолжению. Сайно тяжко вздыхает, склоняя подбородок к груди, встряхивает головой и вопреки немой просьбе замолкает. — Я обещал никому не рассказывать, чтобы не поползли слухи, — все же подает голос он после некоторых раздумий, отпечатавшихся нахмуренностью на его поднятом лице. — Впрочем, за тобой не замечено любви к сплетням. Да и тебе не с кем перемывать кому-либо кости. Поэтому, так и быть. Слышал ведь про стройку на севере региона? Аль-Хайтам кивает. — Конечно, кто о ней не слышал. Весь город только об этом и гудит, — хмыкает Сайно. — Так вот. Госпожа Сангема-бай благостно решила проспонсировать проект Кавеха, ведь Академия не дала ему и монеты моры. Только был подвох: безвозвратное финансирование оказалось ссудой, облагаемой процентами. У Кавеха сейчас ни гроша за душой. Он продал едва ли не все свое имущество и все равно остался должен кругленькую сумму. — Насколько большую? — в непонятном порыве уточняет Аль-Хайтам. — Точно не знаю, но нулей там не меньше шести. Аль-Хайтам присвистывает. На корне языка кислым оседает чувство вины. Абсолютно ненужное и неуместное: он видел проект на бумаге и не видел смысла для Академии вкладываться в него — абсолютно заслуженно, ведь тогда его объективность была максимально справедливой. Вот будь Алькасар-сарай не дворцом, а, например, обсерваторией, он тогда бы немного засомневался в решении — она бы, как минимум, пригодилась студентам и ученым из Ртавахиста. — М-да, — тянет Аль-Хайтам. Аксиома: где ступает нога гения, там ждет беда. Аль-Хайтам не думал, что в случае Кавеха она ждет не окружающих, а его самого. — Жаль его, — роняет Аль-Хайтам на стол вместе с кучкой монет за обед. И в этих словах больше правды, чем праздного и притворного сочувствия для галочки. Долговые обязательства — не единственная беда, настигнувшая Кавеха. Аль-Хайтам помнит, как если бы ему это сказали минутой ранее: «Почти любые слухи — показатель твоего влияния на умы, подтверждение статуса. Единственное, что выбивается из этого: пересуды о том, как крупно ты облажался». Сплетни о восхитительном провале восхитительного архитектора-инженера-ученого — еще больший удар, возможно, даже контрольный. — Тигнари мне жальче, — поджимает губы Сайно. — Кавех со своими глупыми выходками сводит его с ума. Только послушай! Он построил хижину в зоне увядания, в самом ее центре. Всего за несколько ночей. И чуть не помер посреди леса от интоксикации! — Очень в духе Кавеха, — понимающе фыркает Аль-Хайтам. Ему в голову вдруг приходит идея. Очень и очень дурацкая, как и все, что так или иначе связано с Кавехом. Но у Аль-Хайтама не получается ей противиться, и он спрашивает: — А когда ты в Гандхарву? Я бы хотел составить компанию. Сайно недоверчиво косится. Его взгляд бегает по чужому лицу, сканирует на предмет подвоха. Не находит. — Внеплановая секретная проверка от Академии? — опасливо щурится он, как если бы знал, что Лесному дозору есть, что скрывать, и теперь осторожно прощупывал почву, готовясь защищать… Тигнари, очевидно. — Нет-нет, — отмахивается Аль-Хайтам, разгоняя заискрившую Электро в воздухе нервозность. — Мне нужен Кавех. — Напиши письмо. Зачем тащиться в такую даль? — Боюсь, он его не поймет и уж тем более не ответит. Без разговора с глазу на глаз в моей ситуации не обойтись. — Архонта ради, не объясняй только. Не хочу знать о том, что еще и секретарь Академии пал жертвой Кавеха, — по-детски затыкает уши Сайно и качает головой из стороны в сторону. По нему и не скажешь, что это действующий матра и будущий генерал. За потехой от зрелища даже теряются зачатки возмущения, вызванного не предположением, а убеждением, что Кавех его, Аль-Хайтама, очаровал. — Когда выдвигаемся? — спрашивает Аль-Хайтам, стоит Сайно отнять ладони от головы. — Послезавтра утром. Встречаемся в шесть у южных ворот Сумеру. — Договорились.

***

Кавех осоловело моргает. Перед Аль-Хайтамом словно ребенок, у которого отняли сахарного петушка и который не верит в случившееся; во вселенскую несправедливость, которая может лишить тебя чего-то значимого и важного. Это почти очаровательно — как дрожат чужие губы, как в бессильном смятении пунцовеют щеки, как сжимаются и разжимаются кулаки, как трагично изламываются брови. — Ты шутишь, — задушено сипит Кавех. — Я абсолютно серьезен, — парирует Аль-Хайтам. — Твое предложение абсурдно. — Оно рационально. — Назови хотя бы три причины, почему я должен переехать к тебе. Аль-Хайтам вздыхает. Именно это он и имел в виду, объясняя Сайно, почему поездка в Гандхарву лучше письма. Кавех не понимает — в худшем случае, ломается для виду — в лучшем. Или наоборот? Бездна его разбери. В одном Аль-Хайтам уверен наверняка: Кавех в некоторой степени им заинтересован — он сам это сказал. А значит, точно согласится жить вместе — во славу обоюдного научного интереса. Нужно только подобрать правильные, убедительные слова. Показать, что сделка взаимовыгодна. — Первая причина: у тебя нет дома. — И что? Мне есть где жить! — задирает нос Кавех. Разводит руками в разные стороны, как капельдинер, распахивающийся и докладывающий основную и важную информацию, которую стоит зарубить себе на носу: — Здесь! — Если Тигнари не выставит тебя за границы Гандхарвы, то это сделает Сайно, — ровно произносит Аль-Хайтам. — В ближайшее время, между прочим. Кавех резко схлопывает руки, укладывая их крестом на грудь. По заполошному и горячечному дыханию, от которого злобно колышутся крылья носа, угадывается, что ему нанесли непростимое оскорбление. Логики в этом никакой: озвучены очевидные факты — деревня недолго простоит на своем месте, если Кавех останется здесь. Аль-Хайтам часто видел Тигнари в Академии, но никогда раньше не замечал на его лице осевшую в синяках под глазами и опущенных уголках губ изможденность. И Сайно смотрел на него с опаской, явно тревожась за состояние своего… кого-то. Если Кавех не уничтожит своим взбалмошным гением поселение, то оно исчезнет, лишившись своей главной опоры — командира Лесного дозора. — Что еще? — раздраженно торопит продолжение ответа Кавех. Он похож на пороховую бочку: поднеси пламя малюсенькой спички слишком близко — рванет так, что оставит на добрую милю вокруг лишь выжженную землю. Аль-Хайтаму снова дают шанс — докрутить, додавить, выжать — наконец-то узнать самое главное, приоткрыть завесу тайны, которая тревожит каждую клеточку в теле уже столько времени. — Вторая причина: за тобой стоит приглядывать, чтобы ты не натворил дел. — Вот как! — почти взрывается Кавех, но сдерживает ударную волну плотно стиснутой челюстью и крепкой, до побелевших костяшек, хваткой пальцев на своих плечах. — Все не можешь успокоиться, что я покачнул своим существованием все твои устои? Он настолько прав, что у Аль-Хайтама сводит судорогой икры и колени готовы подкоситься. Потому что да, покачнул. Пошатнул, свалил, разрушил в хлам и щепки. Не только в контексте ученой нравственности, но и в общем, в целом. Аль-Хайтам иногда ловил себя на мысли, что начавшееся как глупость расследование о биологической сущности Кавеха давно вышло за разумные рамки. Его интересовало гораздо больше, чем пресловутая видовая принадлежность. Хотелось разобраться, как ему удается быть… таким. Сдержанным при всей несобранности и открытости. Двойственным в своем поведении. Свободным в хитросплетении силков и петель существующих правил и норм. Сложным. Аль-Хайтам спрашивал себя, почему тогда его не интересует Сайно. Он тоже не такой, как все — со своими скелетами-особенностями в шкафу-голове, которые тоже было бы любопытно изучить, рассмотреть со всех сторон. Но после — отложить на самую верхнюю полку, куда не заглядываешь примерно никогда. Как отработанный экземпляр, не представляющий из себя ничего ценного. Сайно будто конечен в своей особенности. А Кавех — вечен. Как Аль-Хайтам пришел к такому выводу, ни малейшего понятия. Эта мысль — об исключительной уникальности Кавеха — просто пробилась в его мозгу, как травинка в микроскопической щели меж каменной брусчатки на мостовой; никто не ждал, а она вот — колышется на ветру, всем своим видом показывая, что тут ей и место, что бы кто бы ни считал. — Третья причина, — насилу продолжает Аль-Хайтам, игнорируя чужое недовольство, — ты мне интересен. Кавех — струна неумелого музыканта, перетянувшего колки на инструменте. Натянутый до предела, замерший недвижимо в ожидании. Аль-Хайтам тоже ждет — порвется с надсадно грустной нотой-вздохом или расслабится, сохраняя молчание. А еще Кавех — непредсказуемость в физическом воплощении. С него в неуловимую тысячную секунды смывает все эмоции, чтобы освободить место наглости и флиртующему задору, с которыми он низко, почти урча произносит: — Интересен, значит? Кавех в ту же тысячную секунду оказывается рядом, нос к носу — кончики едва не касаются друг друга, напоминая, что они одного роста, хотя ощущается несколько иначе. Словно Аль-Хайтам — вчерашний школьник, который стоит и, задрав голову, смотрит на почетного ученого в летах, давящего своим авторитетом. И испытывает непонятный трепет, от которого даже зверь за ребрами вместо ответного сопротивления лишь жмется в дальний угол и тихо поскуливает. И Кавех будто знает, как действует на него. — Тебя же подобное не интересует, — насмешливо вспоминает он чужие слова, выдыхая их в самые губы, и смотрит с таким ехидством, словно спланировал все заранее. Не жизнь под одной крышей, а разжигание того странного, что бушует внутри. — Мой интерес лежит в другой плоскости, — говорит Аль-Хайтам, чуть отворачиваясь, отчего кончик носа Кавеха мажет по щеке и вызывает волну мурашек вдоль позвоночника. — Лежит, — многозначительно тянет Кавех. Фыркает в самое ухо: — Ну, с этим можно работать. С переливистым смешком он отстраняется так же стремительно, как вторгся в личное пространство. Отходит к подобию того рабочего стола, что находился в его — уже бывшей — мастерской и склоняется над бумагами, как заканчивая разговор. Аль-Хайтам тяжко вздыхает в потолок. Сложно. — Я подумаю над твоим предложением, — бросает Кавех из-за плеча. — Пришлю окончательный ответ сумеречной птицей в Академию. Когда-нибудь. Аль-Хайтам отрывается от бессмысленного изучения скудного убранства гостевого домика в виде кровати — кроме нее и стола тут больше ничего нет, если не считать нагромождения сумок с вещами в дальнем углу. Переводит взгляд на спину Кавеха, цепляясь за деталь, которую раньше не замечал — вырез рубашки, доходящий до поясницы. И в котором отчетливо прослеживается рельеф острых бугорков-позвонков и плавных лопаток, сейчас сведенных и выдающих натужное сопротивление. Зверь внутри снова набирается смелости, предупреждающе мнет лапами землю и готовится к прыжку. Подталкивает проявить силу, схватить клыками за загривок, скрытый россыпью пшеничных волос, и забрать с собой против воли. Аль-Хайтам закусывает это низменное, животное желание вместе с внутренней стороной щеки. До крови. Потому что — абсолютно все — неправильно. Он не альфа в гоне, который заприметил подходящую омегу и собирается волоком тащить ее в нору для спаривания. Он не должен так сильно держаться за идею иметь Кавеха поблизости, на расстоянии от одного конца дома до другого. Он в принципе не должен так держаться за Кавеха. Но он продолжает бороться, спутанно объясняя самому себе причину набросом нелогичных фактов. Научный интерес, совет присмотреться, потенциальная опасность — закидывает рациональным нерациональное до маленькой кучки сверху. И, наконец, говорит, молясь всем богам, в которых не особо-то верит, что в голосе не звучит глупой надежды: — Хорошо. Я буду ждать.

***

Жизнь с Кавехом под одной крышей — эксперимент, вышедший из-под контроля. Подопытный образец вырвался из клетки и поменялся местами с ученым. Аль-Хайтам толком не успел с ним что-либо сделать, но все его попытки надавить возвращаются обратно в троекратном объеме. Кавех постоянно крутится поблизости. Сыплет двусмысленными, как и он сам, фразочками. Навязчиво-ненавязчиво прикасается — к спине, плечам, рукам, коленям, — под безобидными предлогами вроде привлечь внимание и попросить что-то, на самом деле исследуя реакции и определенно преследуя некую цель. Это вызывает раздражение пополам с тем самым странным, что Аль-Хайтам ощутил впервые в Гандхарве. Противоречащее естеству желание — как он окрестил его позднее, в очередной раз рефлексируя перед сном события прошедшей пары месяцев, — покорно притихнуть и посмотреть, что будет дальше, где начинается стоп-линия Кавеха и какие реакции может воспроизвести собственное тело. Желание дать Кавеху свободу делать то, что он задумал. Оно кажется до одури отвратительным — с самого зарождения его определения. И становится невыносимо отвратительным, когда вскрывается ответ на первый — и уже далеко не главный — вопрос. Сайно был прав. Кавех — действительно альфа. Аль-Хайтам узнает это случайно, когда возвращается домой раньше обещанного и сталкивается в коридоре с только что вышедшим из ванной Кавехом. Полотенце, которым он обтирал влажную от воды грудь, замирает. Аль-Хайтам концентрирует на нем все внимание и удерживается от того, чтобы мазнуть взглядом в сторону — любую в пределах Кавеха. У них существовало негласное правило — не появляться друг перед другом без одежды, — которое было принято единодушно. Аль-Хайтам таким образом выстраивал мнимую границу — преграду для эскалирования накала в посягательствах на свое тело. И вроде это так и работало, потому что максимумом оставались все те же прикосновения и редкие голодные взгляды. А Кавеху это было нужно для продолжения своей игры в бесполое существо, которую могла оборвать лишь струя воды из-под крана или из душевой лейки, смывая и унося в канализацию литры выливаемых на него ежедневно средств для подавления естественного запаха и парфюмерии. Но вот он — просчет. Кавех устало закатывает глаза, ничего не говорит и плетется к себе в спальню. Их плечи слегка сталкиваются, потому что коридор слишком узкий, чтобы в нем спокойно могли разминуться, не протискиваясь боком для сохранения расстояния, два человека. И Аль-Хайтама окатывает легким шлейфом гипсовой и меловой крошки, подвальной сырости и мокрых птичьих перьев. А еще осознанием — в голове бьется набатом «альфа-альфа-альфа». Почему Аль-Хайтам вообще думал, что должно быть иначе? Смотря в закрытую дверь второй спальни, он считает себя последним дураком, не способным простраивать элементарные логические цепочки. То самодовольство, с которым Кавех шел по жизни и отбивался от неудач и сомневающихся в нем людей. Тот напор, который периодически проглядывал в поведении Кавеха. То отвращение, с которым из уст в уста передавали слухи о связях Кавеха с другими альфами. Ответ всегда был на поверхности океана уловок, что затянул Аль-Хайтама с головой и не собирался выпускать из своих пучин. Потому что теперь жизненно необходимо, как вода и кислород, исследовать самые темные пещеры на дне, в которых притаились первопричины этой игры в имитацию. Среди них наверняка отыщется обоснование, почему его вопреки здравому смыслу продолжает петлей на шее тянуть к Кавеху, как если бы они были истинными друг для друга, что естественно было невозможно. Альфа для альфы — не пара. Аль-Хайтаму — никто не пара. Да и вряд ли дело в чувствах, о которых говорила Нахида. Какие чувства могут быть к человеку, которого ты не знаешь? Буквально. Интерес ведь все-таки не чувство — это некий стимул. Триггер, который спускает желание разобраться в чем-то, докопаться до сути. Именно поэтому Аль-Хайтам за ужином заводит разговор. Явно не с той стороны, с которой правильно было бы начать, потому что Кавех выглядит несколько расстроенно после вопроса: «Ты действительно спишь с альфами?». — Разве не очевидно? — укоряюще щурится он поверх бокала с вином, прежде чем залить его содержимое себе в глотку. — Почему? — искренне недоумевает Аль-Хайтам. — У меня нет ответа, который тебя устроит. — Дай тот, что есть. Кавех ставит бокал сбоку от тарелки с остатками бирьяни и прислоняет ладонь к глазам. Его эмоции получается отслеживать только по легким подергиваниям плеч, нервному покусыванию губ и нервному стуку ноги по полу. — В моей постели оказываются не только альфы. Так что дело не в статусе или чем-то таком. Мне просто нравятся люди как… люди. Понимаешь? — Кавех украдкой смотрит одним глазом сквозь раздвинутые пальцы. — Поэтому для меня нет принципиальной разницы, кто это — альфа, омега или бета. — Но при этом ты скрываешь свою видовую принадлежность. Отсутствие и намека на вопросительную интонацию не дает Кавеху понять, что этот момент тоже хотелось бы прояснить, поэтому он ограничивается лаконичным «да». — Какой в этом смысл? — Ты не поймешь, — досадливо качает головой Кавех. — Не теперь. Аль-Хайтам смиренно кивает — на сегодня откровений достаточно. Остальные подождут лучших времен, когда Кавех будет в лучшем расположении духа и более сговорчивым. Нужно только немного потерпеть. На это у Аль-Хайтам есть и силы, и желание. И возможности — Кавех работает не покладая рук, но сумма долга не спешит уменьшаться, если верить чекам, которые удавалось изредка перехватывать в кипе утренней корреспонденции до того, как Кавех выдирал их из рук.

***

Маски сброшены, и Кавех меняется до неузнаваемого. Становится чужим незнакомцем — тихим, холодным, отстраненным. Он вполне мог бы притвориться, максимально достоверно, предметом интерьера — аляповатой вешалкой-стойкой, дурацким торшером или искусной статуей. С одной стороны, с ним становится гораздо проще существовать в замкнутом помещении. Без назойливого внимания со стороны Кавеха все писаные и неписаные правила, составленные в самом начале сожительства, обнулились. Стало нормальным одновременно посещать утром ванную: пока Кавех меланхолично ютился под теплым душем, Аль-Хайтам чистил зубы, параллельно читая книгу и даже ненароком не срываясь взглядом на абсолютно голое тело в десятках сантиметров сбоку. С другой стороны, Аль-Хайтаму катастрофически не хватает прежнего Кавеха. Его игривых, на грани фола, заигрываний, дрожи во всем теле от мимолетных касаний, ауры загадочности и предвкушения чего-то. Аль-Хайтам неиронично скучает по вниманию-интересу от Кавеха, которого больше нет. И если он может держать себя в руках, то зверь не знает человеческой выдержки. Зверь истошно воет, как собака, которую приласкали, а потом оставили в одиночестве. Аль-Хайтам пытается кормить его мелкими куриными косточками прикосновений, которые инициирует сам. Поправляет накренившееся перо под незатейливое разъяснение «выпадет ведь — придется новое покупать, это расточительно». Подчеркнуто небрежно упирается указательным пальцем в широкую грудь во время споров. Секундно оглаживает чужую ладонь, забирая из нее солонку, арендную плату или что там еще в ней бывает. Но зверю мало, ему нужны ответные действия. Он вертится юлой вокруг своей оси, поводит мордой, готовый подставиться под ласку. Аль-Хайтаму иногда кажется, что скоро он так же придет вымаливать у Кавеха хоть кроху тактильности. Осекается лишь в моменте столкновения с невидимой стеной принципов-устоев-норм — всего вот этого рационального, которое с течением времени не видится чем-то разумным, но все равно ограничивает, держит в тисках. Однажды их разжимает. Кавех вваливается в гостиную едва ли не кубарем. Демонстрирует таланты непревзойденного фокусника, когда распрямляется и вскидывает над собой руку с початой бутылкой вина, горделиво оповещая: «Не пролил!» В груди душистыми цветами распускается едва не забытое предвкушение такого необходимого чего-то. Кавех на пороге — шебутной, громкий, помпезный, приковывающий к себе внимание — синоним новых открытий. Не обязательно сиюминутных, но обязательно будущих и безвременных. — Ты в стельку, — как можно небрежнее замечает Аль-Хайтам, перелистывая страницу книги, в компании которой коротал вечер. Но его ерзания на диване явно подсвечивают чаяния о продолжении — диалога, представления, опять же чего-то, потому что Кавех и не думает тушеваться, наоборот, загорается ярче. Плюхается опасно близко — бедро к бедру, щека к плечу, нос к шее — и пытается поджечь и Аль-Хайтама, выдыхая пьяное: — Тут с тобой не поспоришь, — он хихикает в конце фразы, как поймав шальную и невероятно смешную мысль. Под непонятливым взглядом спешит объясниться: — Но я хотел бы быть не в стельку, а в тебе. Книга падает из рук. Мягко ударяется корешком о ковер на полу и шелестит встревоженными страницами. Звуки тонут в глухой тишине, припечатавшей помещение. Единственное, что слышит Аль-Хайтам — чужое дыхание совсем как на конференции в первую встречу-знакомство и взвизгивающий полулай-полувой, резонирующий в лобной доле. Аль-Хайтам облизывает пересохшие губы. И снова он в дураках. Конечно, у интереса Кавеха был сексуальный подтекст. Аль-Хайтам это знал — с первого взгляда, с первой улыбки, с первого вздоха. Но предпочитал игнорировать, чтобы муки принятия неприемлемого не отвлекали от всего остального. Сейчас, когда Кавех нагло сжимает его колено свободной от бутылки рукой и почти потирается губами о его шею, игнорировать не выходит. Совсем. Логично было бы отпихнуть Кавеха, встряхнуть и отнести в ванную, чтобы освежить ему голову холодной водой. Нелогично было бы замереть и принять пьяные ласки как должное. Мысли путаются в голове витиеватыми узлами, которые не развязать, только разрезать, и Аль-Хайтам совсем не уверен, знает ли он, что такое логика, и выбирает второе — молчаливо выжидать продолжения, ощущая кипяченое бурление крови под кожей. — Ты вряд ли позволишь мне это, — вслух размышляет Кавех, своим дыханием разгоняя стайки мурашек на нежной коже шеи, — но, может, ты согласишься по-другому? Он поразительно ловко стекает на пол, отпихивая коленом упавшую книгу и предусмотрительно отставляя в сторону бутылку вина, предварительно отхлебнув из нее пару глотков. По-свойски разводит чужие ноги, вклиниваясь между ними, и ластясь поводит щекой от колена выше по внутренней стороне бедра. Аль-Хайтам может только смотреть на то, как пальцы бегло проминают-прощупывают мышцы, как между влажно блестящих губ выглядывают хищно удлинившиеся клыки, как на чужом лице расползается желание обладать. И чувствовать-чувствовать-чувствовать. Как в горле пересыхает и першит, когда его член накрывают ладонью поверх ткани штанов. Как нарастает пульсация внизу живота, когда давление ладони усиливается. Как екает что-то за ребрами, когда его взгляд встречается с другим — голодным, жадным, затянутым поволокой. Как от верещащего ультразвуком зверя вибрируют кости, когда звенит сначала пряжка пояса, а потом и собачка молнии и следом губы прижимаются к оголенной коже. — Кавех, — задушенно выдавливает Аль-Хайтам, сам не зная, что прозвучит дальше. И не узнавая, потому что Кавех предостерегающе скалится и рычит, отчего они вместе с внутренним зверем захлебываются воздухом — тонут под гнетом авторитета чужих непреклонных намерений. Аль-Хайтам сдается. Кавеху — его когтям, остро, до красных пятен-отметин впивающимися в бедра, удерживая на месте и не давая сдвинуться ни на миллиметр; его влажному дыханию, обжигающему холодом на подъеме грудной клетки и жаром — при ее опускании; его горячему гладкому языку, скользящему по члену и повторяющему узоры вен. Своим желаниям — зарыться пальцами в волосы на вихрастой макушке; чуть надавить ладонью на затылок, прижимая ближе-ближе-ближе; прикрыть глаза и запрокинуть голову на спинку дивана; протяжно застонать от плотного давления губ на головке члена. Кавех, явно довольный такой отдаче, урчит. Это отдается слабой щекочущей вибрацией во всем теле, которая усиливается, становится мощнее землетрясений, сопровождающих песчаные бури. Настоящее стихийное бедствие, заключенное в человеческом теле. — Видишь, не все так страшно, — произносит Кавех полушепотом, заменив свой рот рукой, сохраняя незамысловатый размеренный темп и недостаточный для разрядки нажим. Аль-Хайтам не видит. Приоткрывает один глаз, смотрит сверху вниз и сдавленно шипит от прорезавшихся во всю длину клыков, воткнувшихся в нижнюю губу. Лучше бы он продолжал не видеть. С болезненным пятнистым румянцем, испариной на висках, залитым слюной подбородком и пляшущим на радужке адским пламенем, Кавех выглядит непозволительно… правильно. Альфа, преклонивший колени и выслуживающийся перед равному себе. И в то же время альфа, держащий ситуацию под своим чутким контролем. Аль-Хайтам поддается неясному порыву, выпрастывает руку из взмокших волос, ведет кончиками пальцев по щеке ко рту, надавливает на губы и проталкивает их дальше вверх по языку. Кавех послушный — до нового сейсмического толчка внутри. Распахивает рот шире, наверняка до саднящих уголков губ. Пропускает пальцы по самые костяшки, до горла. Старательно вылизывает подушечки. Не издает ни звука в ответ на выпущенные рефлекторно и порезавшие язык когти. Может, вселенная все-таки немного ошиблась? Может, неправильно распределила его в альфы? У Аль-Хайтама было не так много партнеров — пара-тройка от силы. Разумеется, все омеги. Ни в ком из них он не помнил и толики того яростного пыла, с которым Кавех сейчас стелется у его ног, стараясь доставить удовольствие каждым действием, взглядом, вздохом. Никого из тех омег не хотелось пометить, а Кавеха — да. Впиться клыками до кости в районе ключиц, постоянно открытых из-за вульгарного выреза на рубашке, заявить свои права во всю мощь. Показать всем вокруг собственное превосходство, ведь перед ним пресмыкался тот, кто не должен. Аль-Хайтам воет от фантазий о том, как Кавеха бы все сторонились. Альфа с меткой альфы — прокаженный. Огороженный ото всех, кроме одного человека. Каждая новая деталь в воображении распаляет сильнее, чем Кавех, который снова накрыл его член своим ртом и постепенно входил в быстрый, не щадящий ритм. Аль-Хайтам теряется от обилия ощущений и даже пропускает момент, когда кончает, изливаясь — о, Бездна — Кавеху на лицо. Последнее узнается спустя невозможно долгую темноту оргазма. Аль-Хайтам еле разлепляет веки, и первое, что видит, как Кавех собирает кончиком языка брызги спермы со своей щеки. Отвратительно. Зияющую послеоргазменной пустотой голову моментально забивают мысли, которые ранее были погребены гранитной плитой животных потребностей. И они порождают болезненные вопросы, ответов на которые будто не существует. Что и почему он только что позволил сделать? Откуда взялось собственническое желание присвоить себе Кавеха? Сколько людей до него лицезрели то же самое — и сколько их еще будет после? Кавех вычищает свое лицо, помогая языку тыльной стороной ладони, выглядит как умывающийся кот, делает все напоказ, распаляя заново — на продолжение. Его не будет. Аль-Хайтам приподнимает бедра, застегивает штаны и коленом пихает Кавеха, вынуждая отодвинуться, чтобы не завалиться боком на пол. Поднимается на ноги и порывистым шагом направляется в спальню. Подальше, в безопасную зону, где можно подумать. Останавливается, потому что в спину прилетает не вопрос — зазубренное лезвие, пробивающее легкие и застревающее в них так глубоко, что выдернуть — равно смерти: — Тебе же понравилось. Аль-Хайтам глубоко вдыхает, поднимая плечи, и с оттяжкой выдыхает, поникая всем телом. Он не выказывает согласия с заявлением Кавеха. Они оба знают — все так. Ему понравилось. А вот гнетущая сложность положения ему не нравится и вряд ли понравится.

***

— Помнишь, ты спрашивал, зачем я скрываюсь? Аль-Хайтам глухо мычит и откладывает книгу на полку над раковиной вместо ответа, продолжая чистить зубы, но полностью обращаясь в слух. С того пьяного вечера прошло несколько недель, в которые Кавех снова отошел на приличную дистанцию. Будто давал время обдумать произошедшее, сделать выводы и принять решение, что же со всем этим делать — выставить его за порог или подпустить еще ближе. Снова не докучал ни взглядами, ни прикосновениями, ни уж тем более разговорами. А сейчас вот заговорил. — Кому-то так проще, — продолжает Кавех. Аль-Хайтам полощет рот и сплевывает остатки зубного порошка в раковину. Мимолетом глядит в зеркало, взлохмачивает челку и поворачивается в сторону Кавеха. — Что проще? — Принять свое несоответствие общественной норме. Аль-Хайтама колет — тонкой мыслью-иглой, что входит под кожу глубоко и болезненно. Он тоже не соответствует, раз Кавех сидит в изножье ванны, подтянув колени к груди и обхватив их руками, подставляясь под струю воды из-под крана, и смотрит так сложно — пронзительно и назидательно, сочувствующе и понимающе одновременно. Вот только Аль-Хайтаму все равно сложно. Как бы искусно Кавех не мимикрировал под омегу — в повадках, запахах и каких-то неочевидных деталях, — он оставался альфой. Даже его трогательная беззащитная поза не способна обмануть смотрящего. — И много таких несоответствующих? — уточняет Аль-Хайтам. Не для того, чтобы успокоить беспрестанно вьющиеся ядовитым сорняком в голове безрадостные уничижительные оскорбления по отношению к собственной неправильности. А для того, чтобы задавить еще более кустистую и опасную поросль мыслей, что у них с Кавехом могло бы что-то получиться. Если бы Кавех оказался сексуальным альтруистом, мессией, наставляющим смятенных своими сомнительными желаниям альф на путь истинный, вот тогда все стало бы гораздо проще. Моментально. — Предостаточно, — негромко отвечает Кавех, отводя взгляд и упираясь подбородком в колени. Аль-Хайтам залипает на скатывающихся по его позвоночнику струйках воды и вздрагивает, когда тот снова говорит, предвосхищая очередной вопрос: — Не все из тех, кого я знаю, побывали в моей постели. Не каждый второй и даже не каждый пятый. Просто… некоторые. — А я уже подумал, что ты специалист по решению кризиса ориентации, если это можно так назвать, — хмыкает Аль-Хайтам. — Хах, — грустно, надрывно всхахатывает Кавех, неотрывно пялясь в стену. — Ты определенно меня не слушал тогда за ужином. — Я что-то упустил? — озадаченно выгибает бровь Аль-Хайтам. — Самую суть. Мне просто нравятся люди. — Очень много людей, как минимум по одному на день, если верить слухам. — Мы живем вместе сколько? Месяца три? Четыре? Ты хоть раз чувствовал на мне чей-то запах? — Я уже выяснил, что ты неплохо шифруешься. Очень даже хорошо шифруешься. Даже видя лишь профиль, Аль-Хайтам по полумимике считывает в Кавехе обреченность, как у идущего на эшафот преступника и готовящегося сказать последнее слово, раскаяться в совершенных грехах. — Ты мне нравишься. Все это время. Зверь приподнимает голову со сложенных лап, когда сердце резко замедляет свой темп и кровь останавливает в венах в отсутствие стимула движения. Склоняет голову набок — и Аль-Хайтам вторит его движению, повторяет, смотря на Кавеха под новым углом буквально и фигурально. Сюжетный поворот, достойный нового бестселлера от инадзумского книжного издательства. Вот только они не герои слащавого бульварного чтива, где все заканчивается ощущением тающей на языке сахарной ваты. Впрочем, существуй подобный сюжет в действительности, может, давление стигм было бы меньше, а любые решения давались бы проще. — Сначала я подумал, что ты чопорный душный придурок, которого было бы забавно немного подразнить. А потом, — Кавех горестно вздыхает, упираясь уже лбом в колени, закрываясь окончательно и теперь выглядя по-настоящему беззащитным в своей честности и открытости. — Потом я все еще продолжал считать тебя чопорным душным придурком. Но это стало меня привлекать. Сильно. Но ты… почти не шел на контакт. И я боялся тебя спугнуть. — И поэтому ты напился и беспардонно полез мне в штаны, — саркастически укалывает Аль-Хайтам. — Я не был пьян. Как ты правильно заметил, я неплохо — очень даже хорошо — шифруюсь. Просто мне как будто нечего было терять. Через какое-то время — полагаю, не такое уж и большое, — либо ты выставил бы меня за порог, либо я убрался сам. Не стал бы же ты жить со мной до старости, верно? Меня бы, конечно, такой расклад устроил. Но тебя? Сомневаюсь. — Стал бы. Аль-Хайтам пораженно распахивает глаза. Он не мог этого сказать. Это свалившееся из ниоткуда помешательство, еще можно дать заднюю, наплести чуши, что оговорился, неправильно услышал и, соответственно, дал неправильный ответ. Но Кавех смотрит на него с такой щенячьей преданностью и радостью, что язык не поворачивается вымолвить и слово. — Правда? — робкое, неловкое, такое неправильное для Кавеха, но, наверное, нужное ему. — Да. И вот это — уже осознанное. По-прежнему неправильное, изломанное, но желанное. Свои желания Аль-Хайтам осознал давно — где-то на третий раз, когда за запертой дверью спальни, закусывая костяшки пальцев, чтобы не шуметь, дрочил на образ Кавеха, который будто выжгли на подкорке мозга, на внутренней стороне век и прямо на сетчатке. Но принял ли он их? Отнюдь. Задвигал подальше, в уголок потемнее, искал средства сдержать как-нибудь чем-нибудь под недовольный требовательный скулеж внутри. Теперь он может попробовать не противиться. Снова сдаться — и теперь уже окончательно. Озвученное «да» — капитуляционный флаг для всего и для всех. Для одного конкретного человека, что счастливо улыбается в эту самую минуту. В тот же вечер Кавех перебирается в другую спальню со своими подушками и одеялом — осторожный шаг навстречу, а не помпезный вход с ноги в чужую жизнь. Хотя несколько поздно задумываться о мягких полумерах, не после того, как прогнул под себя. Да и видимо он сам так считает, когда, стоит потухнуть ночнику у кровати, жмется тесно-тесно к боку, зарывается носом в место, где шея переходит в плечо. — У тебя умопомрачительный запах, — делится он и шумно и долго потягивает носом воздух. — Наконец-то я могу им наслаждаться в полной мере. Достаточно невинная вещь, но то с какой прямолинейностью и вожделением ее озвучивает Кавех — бьет со всей дури в солнечное сплетение, до белых искр на фоне темного потолка и до звенящей тишины в голове. В шею прилетает короткий укус, туда, где загнанно бьется линия пульса. Болезненно отрезвляюще, но недостаточно. Обрывков мыслей, предложений, слов, букв хватает лишь на: — Нравится? — Разумеется, — мурлычет Кавех и едва ли не заползает сверху, но путается в своем одеяле и просто перекидывает руку поперек груди. — Ты пахнешь чем-то… Не могу даже описать. Рецепторы буквально отключаются от того, насколько сильный аромат. Как в лесу после дождя, когда восходит солнце и выпаривает с влагой запахи земли, деревьев, животных — все, что там есть. Но ты пахнешь не лесом. В общем, не знаю, мне просто нравится, и все. Хочется укутаться в этот запах, как в плед, чтобы чувствовать его постоянно. Аль-Хайтам поворачивается в недообъятиях набок и сползает чуть ниже по кровати, оказываясь лицом к лицу с Кавехом. В темноте он едва различим, будто рядом никого и нет. Чужое присутствие выдает лишь оседающее на щеках дыхание и приятная теплая тяжесть переместившейся на плечо руки. Аль-Хайтам на ощупь находит губы Кавеха, обводит по контуру подушечкой большого пальца. Дает себе минуту на раздумья, но уже на пятнадцатой секунде сдается — опять, снова, — и приникает к ним поцелуем, уповая на то, что темнота обязана сгладить шероховатую неуверенность и не такое уж стойкое, но все-таки пока еще остающееся в голове ощущение неправильности себя и момента. Кавех цепляется за короткие пряди на затылке, настойчиво тянет ближе и толкается языком в рот, осуждающе кусает нижнюю губу, не получая большего и пытаясь хотя бы обманными маневрами действительно перехватить инициативу. Все выходит неловко и неуклюже, будто они школьники, впервые столкнувшиеся с механикой поцелуев на практике и ранее нахватавшиеся разной информации о том, как все делать. Кавех давит, пытается снести напором, а Аль-Хайтам сохраняет целомудрие и истово сопротивляется. Каждый, согласно своей природе, старается насадить свои правила и порядки, ревностно заявляет и отстаивает свои права на тактильном уровне. Аль-Хайтам почти готов уступить, про себя усмехнувшись, что присущие омегам задатки покорности присутствуют и в нем, но Кавех не дает ему шанса их проявить, отстраняясь. Дышит как-то чересчур агрессивно — воображение достраивает, как картинно изламываются его брови, пытаясь сойтись, но упираясь в неглубокую морщинку — и тянет за волосы сильнее, заставляя откинуть голову и обнажить шею, к которой тут же припадает, усеивая ее рваными поцелуями-укусами, между которыми выпаливает такой же отрывистой очередью: «Ты невозможный». «У меня от тебя все воет внутри». «Я впервые испытываю подобное». «Мне так нравится это». «Мне так нравишься ты». Это напоминает горячечный бред больного, потерявшегося в температурных галлюцинациях, мешающих трезво оценивать происходящее. Укусы становятся все сильнее, в какой-то момент чудится, что клыки стали острее и прокусили кожу до крови, ну или чувствительность подлетела настолько, что даже малейшее поверхностное прикосновением отдается болезненной пульсацией. Аль-Хайтам на интуитивном уровне чувствует, что его протест — просьбу-приказ остановиться — не услышат, поэтому он выпускает когти и давит ими чуть ниже затылка Кавеха, грозясь переломить шею. И тогда Кавех отступает. Убирает руку и отодвигается, забирая с собой образовавшийся между ними жар. Откидывается на спину с тихим стоном и хлопает себя ладонями по щекам — это не видно, но понимается по звукам. — Прости, — на грани слышимости произносит Кавех. — У меня весь контроль летит к чертям. Дорвался — проносится в мыслях Аль-Хайтама в образовавшуюся паузу. Действительно дорвался — долетает следом, когда он коротко шипит ощупывая шею, на которой будто ни живого места. — Если честно, я удивлен, почему это не произошло раньше. Меня ломало нещадно каждый гребаный раз, когда я оказывался на расстоянии прикосновения к тебе. Альфа внутри яростно рвался с цепи навстречу, удавалось поймать его в самый последний момент. Со мной такого раньше не происходило, правда. Я ни с кем не проявлял свою альфа-сущность без разрешения. Вплоть до того, что придумывал всякое под потребности партнеров. Ты же наверняка обратил внимание, что у меня ногти на левой руке длиннее, чем на правой? — Аль-Хайтам угукает, обозначая, что слушает и что да, обратил. — Мой предыдущий партнер любил, когда его метили когтями. Но повреждения, нанесенные альфе альфой, слишком долго затягиваются. А он постоянно щеголял обнаженным торсом на стройке. Поэтому вот. Аль-Хайтаму режет слух упоминание другого альфы, и в груди уже клокочет недовольный рык зверя, желающего защитить свою территорию. Кавех ведь почти каждым своим откровением расписывался в том, что принадлежит именно ему. По крайней мере, сейчас. Поэтому потребность зверя отбиться от посягательств — пусть и старых, недействительных — более чем оправдана. — Пожалуйста, говори мне, если что-то не так, — просит Кавех спустя затянувшееся молчание. — Не хочу облажаться с тобой. — Ладно. Для начала я хочу, чтобы ты избавился от своих фальшивых альфа-когтей, — говорит в его сторону Аль-Хайтам. Кавех фыркает — беззлобно, понимающе. — Без проблем. А пока я могу тебя обнять? Обещаю, что буду держать зубы при себе, — дает серьезную в интонациях клятву он. А потом срывается на ехидное: — До тех пор, пока ты не попросишь пустить их в ход. Аль-Хайтам без дальнейших разбирательств притягивает его ближе, подминая под себя.

***

Кавех действительно держит слово. Не позволяет себе даже скалиться, хотя по лицу всегда видно, когда он находится в шаге от. Обычно это происходит в постели, и Аль-Хайтам прекрасно понимает почему. Альфам — тем, что сидят внутри, — претит подчинение кому-то. Они могут заливаться щенячьим визгом и жадно, исходясь на слюну, бросаться на безобидные, не давящие поцелуи и прикосновения. Но в постели давления не избежать — кто-то обязан прогнуться под другого, отдать контроль и отдаться. И побежденный альфа противится — скалится, клацает зубами, выпускает когти, предупреждающе ранит, хотя бы отгоняя от себя. И все равно Кавех держится. Это вызывает неподдельное восхищение, потому что Аль-Хайтам так не умеет. Он наивно полагал, что годы воспитания имели достойные плоды трудов, но нет. Стоит Кавеху резво зажать его где-либо — дома или в Академии — наружу рвется праведное звериное негодование, а следом за ним и клыки, и когти. Эта реакция не уходит даже спустя полгода их отношений, хотя пора бы. Тем более Кавех платит сторицей — дает зажимать себя так же часто, демонстрирует, что у них, несмотря ни на что, всего поровну. Что они наравне. Просто двигаются по линиям накладывающихся друг на друга синусоид, где у одного отрицательная формула, а у другого — положительная, где у каждого чередуются пиковые точки возможностей. Аль-Хайтаму немного боязно представлять, что случится, если их секс перешагнет фазу минетов и совместных дрочек. В Кавехе он уверен, не сомневается ни на йоту — тот с легкостью подставится, только попроси его. Но получится ли отплатить такой же покорностью — доверием даже — вопрос открытый. И Аль-Хайтам не хочет на него отвечать. Но приходится. Кавеха накрывает гон. Он заведенной детской игрушкой мечется по дому, предусмотрительно отменив все дела в Академии и по личным проектам. Забивается в нос до самого мозга запахом гипсовой крошки, отчего чихать хочется постоянно. Пышет через край энергией — сексуальной, естественно, — которой некуда деться. Аль-Хайтам пытается быть полезным, помочь. Но он не может находиться в постели. Как минимум, у него кружится голова — Кавех в воздухе концентрированный, удушающий, словно лилии в запертом пространстве, хотя цветами от него и не пахнет. Как максимум, он не может восстанавливаться с такой же частотой, как находящийся в гоне Кавех. И все же Аль-Хайтам старается, его ведь тоже это ждет в скором времени, да и уже сейчас где-то в виске зудит отчетливое понимание — Кавех для него в таком состоянии сделал бы все. Как и всегда. Поэтому Аль-Хайтам, лежа под боком, плотно окольцовывает набухающий в Бездна его разбери какой раз за день узел Кавеха, пережимая достаточно сильно, чтобы можно было хотя бы представить, что это не рука, а что-то другое. Оставляет череду коротких поцелуев на виске и шепчет на ухо обещание, что все скоро пройдет. Будто гон какая-то болезнь, а не данность, периодически врывающаяся в жизнь, к которой в их случае нужно привыкнуть и найти подход. Кавех стонет беззвучно — сорвал голос еще утром, после бессонной ночи — и тонко всхлипывает, зарываясь лицом в чужую грудь. По коже мерзким пощипыванием в свежих царапинах скатываются капли не то пота, не то слез, не то всего сразу. — Невыносимо, — вдавливает в незатянутые ранки Кавех. — Невыносимо-невыносимо-невыносимо. Аль-Хайтам убаюкивающе пошикивает, чуть расслабляет пальцы и снова стикивает их, ритмично повторяя движение. Кавех отзывается на это, царапая клыками выступ ключицы, одно из самых чувствительных мест, благодарно возвращая ласку, потому что даже будучи в полубеспамятстве все равно умудряется думать не только о себе. Узел потихоньку спадает, и Кавеха временно попускает. Когда плечи начинают мерно и медленно вздыматься, сигнализируя о пришедшем спасительном сне, Аль-Хайтам выпутывается из его рук и уходит на кухню — проветриться под открытым окном и наполнить графин водой, прошлый Кавех вылакал в пару глотков получасом ранее. Ветер с улицы дарит живительную свежесть и ясность ума. Аль-Хайтам падает на обеденный стол, упираясь локтями в лакированную поверхность и вжимаясь лицом в ладони. Когда-то — давно настолько, что не верится даже — он мучился проблемой принятия. Себя, Кавеха. Их вместе. Это казалось чем-то фантастически сложным, как скрижали из запретной секции, многие из которых не поддавались расшифровке вот уже которое столетие. Сейчас это видится чем-то до ужаса элементарным. Теперь есть с чем сравнивать. Метания Кавеха, неспособность в достаточной мере облегчить его существование, невозможность быть правильным во всем этом — вот, что по-настоящему сложно. Из-за спины подкрадывается грешная мысль остановиться. Дождаться конца гона Кавеха, поговорить с ним и аккуратно подвести к простому и очевидному — они не смогут так дальше. Он, Аль-Хайтам, не сможет. Его буквально рвет на куски от того, что пока другие альфы проводят время в наслаждении и удовольствии, Кавеху приходится перебиваться жалкими крохами и выносить все исключительно волевыми усилиями. Вот так точно не должно быть. Оклик по имени застает Аль-Хайтама на моменте, когда закончена половина вступительной речи к очень серьезному разговору. Аль-Хайтам на скорую руку наполняет графин, о котором благополучно забыл, свалившись в резанувшие в области сердца рефлексии, и возвращается к Кавеху. Тот, несмотря на короткий сон минут в пятнадцать, выглядит чуть лучше. Искрящийся озорством взгляд, хищная улыбка поперек лица, о тяготах гона без омеги едва заметно напоминает чуть покрасневшая и раздраженная солью слез кожа вокруг глаз. Кавех вытягивает руки и манит к себе пальцами. — Обними меня, — не просьба, а приказ. Но такой, какому Аль-Хайтам способен подчиниться. Он оставляет графин на прикроватной тумбочке и ныряет в объятия, укладываясь сверху. Кавех под ним — раскаленные угли, опаленный самым жарким зенитным солнцем песок. Он облапливает бока, скользит ладонями на спину, ведет обычными ногтями вверх по позвоночнику, сцепляет пальцы в замок за шеей. Зажимает бедра между коленей, притирается пахом к паху, оголенной кожей к коже, прикипает всем телом к телу, обхватывая своим жаром, как печь поглощает поленья. — Ты в порядке? — спрашивает Аль-Хайтам, позволяя Кавеху вплавляться в себя полностью, от макушки до пят. — Да, конечно, — бодро заверяет он и впивается в шею продолжительным, но безопасным укусом. Контролирует себя. Когда отпускает, выдыхает по-детски плаксивое: — Ты пахнешь моим недостаточно. Аль-Хайтам приподнимается на предплечьях, чтобы заглянуть Кавеху в глаза и понять — он ведь шутит, да? Все в доме, как и он — в особенности он — только и пахнет, что Кавехом. Не осталось и микроскопической ноты чего-то другого, разве что на кухне из-за окна могло нанести городских ароматов. Но их Аль-Хайтам не чувствует. Только Кавех-Кавех-Кавех. — Хочу тебя пометить, — с трепетом делится Кавех и отворачивается, утопая половиной лица в подушке. С еще большим трепетом добавляет: — И хочу, чтобы ты пометил меня. Аль-Хайтам медленно моргает, не веря своим ушам. А зверь внутри все понял и уже в восторженном предвкушении роет лапами землю, разбрасывая комья-ошметки. На самом деле рвет когтями внутренности в окровавленные лоскуты и выпихивает через глотку наружу, судя по металлическому привкусу на языке. Аль-Хайтам забывает все слова — первой из памяти стирается половина заготовленной речи. Переходит на язык животных жестов — припадает к сочленению шеи с плечом и вопросительно вонзает клыки. Кавех понятливо рвано кивает, всем своим телом говоря: «Давай, сделай это». Этому Аль-Хайтам тоже легко подчиняется: вгрызается в плоть основательно, едва не до костей, упивается смешением их кровей в общую на языке. Почти умирает, когда Кавех над ухом не рычит, не шипит — стонет. Но все же находит в себе силы хотя бы зализать, припечатывая, метку — идеальную, такую правильную на своем месте — и поменяться с Кавехом местами. Тот теперь сидит-нависает сверху, медленно, картинно поглаживая пальцами багровый след от зубов на коже, красуясь. И будто бы совсем не спешит заявить уже свои права на его, Аль-Хайтама, тело. Ожидание изводит хлеще, чем дóлжно. Аль-Хайтам нетерпеливо ерзает, тянет за шею к своему плечу, но Кавех ловко уходит из-под захвата и мокро, жадно, ненасытно не целует — вылизывает его рот. А когда отстраняется, сверкает заалевшими ярче радужками, игриво поводит бедрами, обтираясь членом о член, и выстанывает одним слитным куском: — Знал бы ты, как мне хочется тебя повязать. Разложить грудью на постели, прикусить за холку, оставляя метку и обновляя ее снова и снова, и долго брать. Наслаждаться часами, как тебе хорошо на моем узле. Вот оно — заявление своего права, которое гораздо серьезнее метки в их случае. — И многих альф ты успел повязать? — выпаливает мелочное Аль-Хайтам, не успев вовремя прикусить язык. Кавех остужается, его температура понижается до комфортной, теплой, приятной. И улыбается он абсолютно так же, лишь с толикой ехидства. — Ни одного. И меня никто. Хочешь быть первым — во всем? Аль-Хайтам сдается в последний раз, когда отвечает «да» и ловит Кавеха в новый поцелуй.