Вне доступа

За окном садится солнце, за стенами слышны шаги и громкий стук каблуков, эхом гуляющий по помещению. Становится темновато. Расслабленные в аромате немецких духов руки обхватывают талию привлекательного кареглазого мужчины в форме. Он же растерянно хватается за рукав белой рубашки, ниже плеча, крутя головой по сторонам. —С-стойте, Дмитрий Сергеевич, кажется кто-то идёт сюда... —Прислушиваясь к каждому шороху, Шток отстраняется, растерянно бегая глазами по кабинету и всячески отворачиваясь. —Ну и что? —Сеченов уже устал. Он с грубым смешком, обхватывает руками щёки Михаэля, вмёртвую впиваясь в его мягкие губы, пока второй успевает только восторженно ахнуть. Закрывая карие глаза, Шток позволяет себе утонуть в тяге крепких рук и приятного душка академика, который уверенными движениями вжимает его поясницей в стол. Его рука опускается к бедру, приподнимая мужчину и усаживая на широкую гладкую поверхность. Михаэль хватает ртом воздух, держась горячими руками за шею Сеченова. Атмосфера вокруг становится в разы громче. Жаркая ладонь академика скользит с шеи к кудрявым волосам, зарываясь в них. Дмитрий Сергеевич отстраняется, утончённо глядя в опьянённые карие глаза. Смущённая и уже раскрепощённая мордашка дурака Штока заводит. Тепло разливается внизу живота, Сеченов прикусил язык. Михаэль часто дышит с приоткрытым ртом. Его карие глаза теперь уже не смотрят никуда, кроме центра внимания и обожания. —Товарищ Сеченов, прошу не томите. —Коверкая немецким акцентом выдыхает Михаэль, вплотную прижимаясь разгорячённым телом к академику, который в свою очередь довольно ухмыляется. Его руки не остаются на местах, одна уходит на спину, чувствуя мелкую дрожь, когда вторая проводит от шеи по линии застёгнутой рубашки, попутно расстёгивая на ней пуговицы. Стягивая с плечей Михаэля тёмно-синий пиджак, Сеченов улавливает его учащённое дыхание и скованность в редких движениях. Приблизившись к лицу, ещё несколько секунд медлит, будто спрашивая разрешение глупых карих глаз, получает его, утопая в сладком поцелуе с ароматом, уже более чётким. Какие-то вкусно пахнущие табачные цветы, смешанные с тем самым запахом книг и свежей одежды. Руки спускаются ниже, расстёгивая ремень. Он улетает куда-то недалеко на ковёр. Распахнутая чёрная рубашка лишается яркого красного галстука, который покидает тело так же, как и ремень ранее. Проводя ладонью по изредка подрагивающей груди Штокхаузена, Сеченов улыбается в поцелуй, когда первый буквально стонет под ним, плотнее прижимаясь и ёрзая. —А если кто-то услышит? —Так сделай так, чтобы не услышали... —Горячо выдохнул на ухо Сеченов, спускаясь ниже, обводя носом линии шеи немца. Задрав голову, Михаэль шумно дышал, нередко мыча от приятных прикосновений. Дмитрий Сергеевич же щедро одаривал его шею горячим дызанием, глазами исследуя каждый сантиметр не шибко худого тела, проводя руками по груди, животу и бёдрам, параллельно освобождая их от брюк и нижнего белья, спуская до колен. После они упали на пол сами. Ладонь опустилась на твёрдо стоящий член, из которого уже успела просочиться тёплая капелька, стекающая по органу вниз. Михаэль картаво промычал, закрывая рот рукой. Сеченов усмехнулся, сделав лёгкий комплимент Штоку, перед тем как ослабить ремень и спустить строгие серые брюки. Член академика стоял твёрдо, сам за себя говоря, что он здесь главный. Шток заметно покраснел, но не сводил карих глаз с тела Сеченова. Наоборот, усмехнувшись себе же, он придвинулся вплотную, обвив руками шею академика и что-то пошло не на русском нашёптывая, раздвигая ноги перед пахом мужчины. Дмитрий Сергеевич и сам был польщён и смущён столь откровенными фразочками, смешанными с легко переводимыми немецкими. Академик любил и его акцент в русском, и то, как он уверенно и точно говорит на своём родном, хоть это было и не так часто. Между тем, влажный член проник в узкую промежность, сделав первый толчок. Было жарко обеим сторонам. Хотя, Михаэль кажется чуть не задыхался, в придачу выгибаясь так, как не позволила бы не одна книга по анатомии. Сеченов и сам забыл дышать ровно. В Штокхаузене было как в печке, поставленной выше ста восьмидесяти градусов. —Ttiefer, kamerad! T-tifer, ах-ха... (Глубже, товарищ, г-глубже) —Со стонами выдыхал Михаэль, хватаясь и сжимая ткань расстёгнутого пиджака и рубашки под ним, почти царапая спину Дмитрия. Он кажется понимал его, определённо. Медленно, но верно, Сеченов опустил ладонь на поясницу шумно дышащего Штока, не торопясь придвигая ближе к себе, постепенно входя глубже. Когда второй стал более равномерно дышать, он втянул его в горящий поцелуй, ненароком прикусив опухшую губу. Кареглазый мужчина скривился, шумно выдохнув и промычав что-то размытое. Он уже сам сделал движения тазобедренным суставом вперёд и назад, убеждаясь в себе же. Подав одобрительный знак академику, в виде сладкого стона в поцелуй, Шток почуял, как его жопе приходит хана и насколько долго он не сможет ходить и сидеть. Когда в жизни, Сеченов был строг, но добродушен, сейчас казалось мир перед Михаэлем перевернулся. Академик чувственно выдыхал, по неосторожности сильно сжимая в ладонях мягкие ягодицы, что переставал делать после громкого стона Штока. Он был аккуратен и небрежен. А Штокхаузен кричал. Не шибко громко, чтобы не дай бог, ни одна любопытная душа не заглянула в кабинет, но страстно и живо. Каждый стон всё сильнее смешивался с ломанной речью на русском и несвязными словами на родном, немецком. —T-tiefer, Tiefer! Rauer, Dmitry! (Грубее, Дмитрий!) Соблюдая свою компетентность, академик излился не во внутрь Михаэля, жалея его внутренние органы и психику. Почти в один момент соприкоснувшись органами, двое кончили. Полу-прозрачная жидкость медленно стекала на живот глубоко дышащего Михаэля, который с непреодалимым счастьем в карих глазах смотрел на прилипшую ко лбу прядь волос и своего любовника, перед тем, как тот, с улыбкой на лице и умиротворением на душе затянул его в горячий и жаркий поцелуй, притягивая ближе, к сердцу.