Имя твое — Бояра

— Ой, нет! Нет, нет, нет! Кикимора тебе в жопу, старый дурак! Это все, что успел проорать Кощей, прежде чем небольшой, но твердый кулак встретился с его рожей. Хороши доспехи у русийских ратников, что ни говори. Из людей таких умертвия сделать — честь в своем роде. Но надо каждого отдельно поднимать, а не силою все поле покрывать, старпер ты ленивый! Вот теперь и разгребайся! Она висела в цепях чаровых под потолком залы, Кощей бродил внизу, заложив руки за спину. У входа в залу стояли два здоровенных умертвия, при жизни бывшие хазарами. Слов хозяина великого они не разумели, но слушали с уважением. — Почему нельзя делать дев умертвиями, а только лишь спящими во льду? Потому что орган, что в деве отвечает за чудо великое порождения жизни, блокирует частично чары страшные, и лишь телом дева становится умертвием, а разум ее остается чист от злого колдовства, память при ней и все умения живые. Но, получая в себя мертвую кровь чаровую, меняет тот орган деву, заражает он тело страшною силою, наполняет ее душу хитростью и злобой, мутится она от великого звериного гнева, какого нет у обычного умертвия. Дева сильна, дева очень зла, дева не слушается господаря. Дева более не чадо человечье, полное добра и нежности любовной. Она есть великая разрушительница и убивица. Только берсеркарий из дев делают, да и то если магик глупый, шкурою своею не дорожит. Вот скажи, ты за каким карачуном поперлась на поле ратное, да еще и в доспехах мужицких? Так плохо в граде твоем уже с витязями, что девы доспех на сарафан натягивают? Под шеломом булатным скрывалась дева уже не столь юная, годков двадцати. Рыжие власа, лицо все будто солнышком зацеловано, но глаза цвета листвы — тусклые. Не от хорошей жизни в года Лады у дев такие глаза становятся. Но были они и полные решимости и силы, какую редко у мужиков простых встретишь. — Мой муж заболел сильно. Если бы он доспех надел и в бой пошел, жар бы его убил быстрее, чем меч твоего умертвия. — И ты грех на себя взяла, детишек оставила и мужа опозорила? — Дети умерли, не пережили болезни. Последнего я скинула. Но выжила. Не хотела смотреть, как дорогой мне человек погибает. Пошла мертвецов твоих рубать, смерти мстить. Слабая я, прости, Кощей. Он вздохнул и щелкнул пальцами, цепи исчезли, и упала она на холодный пол, но тут же поднялась, гордо вздернув подбородок. Кощей обошел ее со всех сторон. — Что ж мне делать-то с тобой, чудо-юдо. На ложе с тобой не возляжешь, старая уже, сил из тебя никаких не добыть. Кощей знал, что хорошо летает, но обычно летал он силою чаровой, а не от того, что ногой в брюхо душевно припечатают. А тут головушкою безмозглою двери открыл, пролетев меж умертвий верных. Те только рыкнули от неожиданности и, мечи выхватив, в бой пошли супротив вражины господаревой. — Стоять! — Кощей едва сигнал дать успел, но дева, похоже, больше опечалилась, чем хазарины. — Прости, господарь, — она усмехнулась, — рука у меня с детства тяжелая. — Нога и того тяжелее! Смотрю, мужик у тебя хлипкий был, ежели в доспех ты его влезла. Пошутить прям нельзя. Между прочим, я не с каждой девой ради силы на ложе иду, иногда и так, для удовольствия. — Кощей Велик Темник, а за каким чертом мне твои удовольствия? Я же теперь мертвец, вот и дай мне дырку в стене для сна меж битвами да отвали по-хорошему. Только ежели думаешь, что на ратном поле я за твою тощую жопу сражаться буду, так ты высокого о себе мнения. — Тогда смерть. — А я у тебя пощады никакой и не просила. Кощей вздохнул, с трудом поднимаясь с пола. Доспех его черный на животе погнуло. Вот это сила. Силища! Мудрый чаровит от такой силы откажется и в пыль докуку развеет. Но он не мудрый, он сильнейший! И тут уже не война темника с русичем, не испытание сил ведовских. Тут, можно сказать, борьба не на жизнь, а на смерть родов бабского и мужицкого. Уступи, испугайся, уничтожь, и Марена с Ягой засмеют. Марена, может, в спину ухмыльнется, а Ягдара прям в рожу издеваться будет пару сотен лет. Что ты за мужик, коли даже мертвая баба тебя за пояс заткнула? Кощей вернулся в зал, спровадил взглядом слуг верных и встал супротив рыжей девы. Та смотрела безучастно, ее тело умерло, и не было в ней более страхов земных боли и смерти, а разум ее желал лишь мести и освобождения. — Я не могу взять тебя на чаровой повод, поэтому сделаю я тебе предложение. Я сохраню тебя, я дам тебе сил втрижды более, я даже обучу тебя черному чарованию. Но за то верой и правдою ты мне будешь служить тридцать лет и три года и поведешь мои отряды темные, но не супротив жизни и живых. Дам я в когти тебе всех мертвых и злых, кто у меня под боком на моей земле зло творит. Я на город твой мор не слал, но с тобой мы отыщем тех, кто слал, и снесем их головы. И будет так с каждым, кто силою со мною меряется, плюнув на жизни тех, кто им под сапог попадает. Договорились? — Вот это добро, господарь велик, — ее взгляд наконец вспыхнул зеленым пламенем умертвия. И пламя это было страшным, ибо порождал его не мертвый морок, а сила живой души. — Ты готова принять имя? Раздевайся. Вся старая жизнь умертвия должна быть сожжена. И предстала она пред ним нагая, как в день рождения. Кощей не стал ее сильно рассматривать — неуважительно это. Обычное тело работящей жены и хорошей матери, без красот каких и особенностей. Кощея привлекли только родинки под правой ключицей, по форме словно рисунок звезд на небе. Может быть, он захочет их поцеловать, и, может быть, она позволит, когда всплывет из крови, как русалка из топи, и узреет наконец жизнь вокруг себя. Ибо женщина, что дитя скинула, долго жизни не видит. — Я взял тебя, теперь ты умертвие. Ты будешь служить мне тридцать лет и три года. Если же более срока того ты пожелаешь, я отдам тебе власть над твоим чаровым духом, силами тайными отнятым, — он вернется к твоей душе, и перейдешь ты Калинов мост и уйдешь в Ирий. А тело твое станет прахом. Но можешь ты остаться подле меня на веки вечные — дела творить светлые али темные с моего соизволения. С этого дня забираю я у тебя твое прошлое и настоящее, разрушаю всю жизнь твою человечью, отсекаю и убиваю имена твои, что дали тебе обрядами живых, и нарекаю я тебя, не живую и не мертвую, безымянную, Боярой. И да будет так. Черные одежды умертвия, возникшие силой тайной на теле, были ей к лицу необычайно, будто боги именно эту участь страшную для нее нитями судьбы сплели. Кощей до этого женщин в штанах не видывал, если только турчанок в шароварах. И одну вот, в одеждах витязя. Но черный плащ и камзол с высоким воротом заставили ее кожу вспыхнуть ледяным чаровым огнем. — Ты прекрасна, Бояра. Это твое место по праву. — Благодарю, господарь. Это был страшный бой, колдун попался сильный, он поднял с земли сотни мертвецов. Как будто все кладбища на Руси перерыл, поганец! Но они выстояли. Бояра первой добралась до него, разорвала круг заклятия чуждого и под вопли верных ей умертвий вскрыла твари глотку прямо зубищами! Она стояла там, и все лицо ее и одежды черные были от крови. Она подставила лицо Луне, и черты ее озарила страшная улыбка. И Кощей подошел к ней со спины и даже поклонился слегка, не смея тревожить миг ее величия. — Сегодня? — Да, моя дочь Марены, тридцать лет и три года минуло. Я подумал, ты не захочешь в замке. — Думаешь, захочу пред воинами своими верными опозориться и в прах развалиться, хитрый змей? — она обернулась к нему. — Я рассчитывал на твою гордость. Прости. — Отпускать не хочешь? Кощей замялся, пожал плечами. Он велик чаровит, нет никого сильнее его, даже боги то знают. Но чаровиту особенно трудно признаваться в слабости своей. Он полюбил ее. Горькую, несчастную, некрасивую. Злобную, как сам Карачун, гордую и страстную, как Велес, страшную в гневе, как сам Перун. Ласковую и заботливую, как сама Лада. Она не оставила на поле боя ни одного своего мертвеца, она каждого принесла в комнаты тайные, где творил он свои дела, и каждого бросила под ноги хозяину, требуя излечения. Если бы его воины могли кому поклоняться как богу, то лишь ей да ему. — Разве хоть раз чем обидел? Даже на ложе не звал. — Ну и дурак, что не звал, — она смотрела на Луну, но в глазах ее не было печали. Это был взгляд человека, который сделал дело, и сделал его хорошо. А теперь желает отдохнуть. — Ты хочешь уйти? — Хочу, очень хочу. Но не могу. Потому что ты старый дурак, и я не могу оставить тебя. Он повернул ее к себе, поцеловал ее окровавленное лицо и запустил пальцы в ее рыжие локоны. И разорвал обряд, и дал ей свободу, и осталась она при нем на веки вечные другом — али врагом, как сама возжелает. Они вернулись в черный двор к утру. И он поцеловал каждую родинку в виде рисунка звезд под правой ключицей.