Ёб твою мать, Тэ

Тэхён заебался. Он добил отчёт и теперь надеялся, что как минимум до понедельника, начальство и коллеги от него отъебутся. А если нет — не его проблемы. Отключённые уведомления на все рабочие чаты всё сделают за него.  — Точно уверен, что не хочешь пойти? — чмокнул Тэхёна в щёку Чонгук, уже стоя в дверях.  — Знаешь, в этот раз мы хотели нормально посидеть, без дичи. — Разве? — фыркнул Тэхён, поправляя воротник на джинсовке своего парня, — Ты каждый раз так говоришь, а потом одно и то же. Мы нажираемся до синих соплей, снимаем Чимина со стола, Намджун что-то расхерачит, а потом на следующее утро приходится делать вид, что мы не видели, как Юнги налакавшись текилы слизывал соль с ключиц Хосока.  — Ну… — крыть нечем. Чонгук осознал быстро и в знак, вроде как согласия, но слишком молчаливого, чтобы это показать, просто поджал губы и пожал плечами.  — А я не хочу встречать выходные похмельем, — продолжил он, — хочу расслабиться наконец-то. — Я тебе помешаю расслабиться? — Чонгук обнял, положив руки на талию. — Ты понял, что я имел в виду, — Тэхён закатил глаза и нехотя отстранился, снимая с себя (не)чужие руки, — Опоздаешь.  Чонгук напоследок клюнул в губы и скрылся за щёлкнувшей замком дверью. Тишина в квартире ощущалась до странного приятно. И нет, он не отдыхал от Чонгука, наоборот, у обоих было столько работы, что его скорее не хватало. И всё же, себя не хватало не меньше.  *** На лице очищающая маска, тело отмокает в горячей ванне с пеной, а рядом на планшете Эдвард сообщает, что он вампир. Лепота. Глаза закрыты, а на них - огуречные кружки. Ему даже смотреть не надо, чтобы знать происходящее. Глуповатое и безэмоциональное лицо Беллы, как на проекторе отпечаталось в мозгу. Он почти засыпает от разморенного состояния и приходит в себя только когда вода остывает и неприятно холодит тело от малейших движений.  “Боже мой! Я что, старею?” — проносится в голове. Ну, даже если и так, то что такого? В конце концов, только с возрастом начинаешь разбираться в хорошем отдыхе и сортах алкоголя. Это не он старый, это Чонгук ещё слишком молодой, чтобы постичь тот же дзен. Маска с очищающей сменяется на увлажняющую из слюней улитки. Огурцы отправляются в рот. Он чистый телом и не особо помыслами, ведь совсем крохотная, но всё же надежда на то, что Чонгук не ужрётся до адового похмелья теплится. И тогда ему тоже засветит вторая часть прекрасных выходных. И ради неё он даже побреется во всех местах. Процесс долгий, местами неуклюжий, поэтому он пошёл по-принципу: от сложного к простому. Из колонки на всю ванную комнату оглушали хиты двухтысячных, что успели сменить почти выученный наизусть сюжет вампирской саги. И к тому моменту, когда лезвий бритвы не видели только ноги, он уже смог расслабиться больше, открыть дверь, выпуская душный воздух и подпевать (точнее орать). Осталась одна нога, по которой он размазывал гель, как вдруг услышал из коридора Чонгуково:  «МИЛЫЙ Я ДОМА!»  И даже по голосу, вроде не пьяный. Вот блять. Да, они живут вместе не первый, а уже четвёртый год. И знакомы лет пять, из которых даже успели подружить самой угарной дружбой. И Чонгук — бро. Тэхён не раз убеждался в этом, когда тот протягивал молча таблетки от диареи (грёбанные роллы), держал над унитазом на вписках и не позволял нарисовать ему на лбу ни одного хуя. А ещё был не особо брезглив. Он целовал Тэхёна в губы по утрам, ещё до почищенных зубов. Не смотря на близость, во всех аспектах их взаимоотношений, Тэ сорвался в крике: — СТОЙ ГДЕ СТОИШЬ И НЕ СМЕЙ ПОДХОДИТЬ! Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы послушал. А потому, заглянув в комнату и видя весь этот, как говорит его парень, — «кошмар», как над головой пролетает баночка крема. В мыслях проносится умилительное «И за что я его люблю?». С губ в тот же миг шутливо срывается обалдевшее: — Ёб твою мать, Тэ.. Жгучим стыдом, от понимания, в каком виде его застал любимый, Тэхёна пробило сразу же. Просто проткнуло, как ёбаным копьем — сразу в живот и горячей волной по телу. А Тэхен не был бы Тэхёном, потому почти сразу пробасил, стоя в этой мягкой повязке на лоб, чтоб волосы не мешались в маске из странного цвета жижи, и с бритвой в руках, задрав ногу:  — Дверь с той стороны закрыл! Быстро бля! Настоящий мужчина не брезгует косметическими процедурами. Но застать любимого таким вот покемоном и крикнуть наигранно испуганное «Твою мать!» — уже традиция. И Тэхён на эти слова ни разу не обижается, а просто ждёт, когда уже этот придурок выйдет нахер из ванной и перестанет его смущать своим присутствием.  Но он не вышел. Подошёл и, ласково сзади обняв, поцеловал тот маленький участок кожи, не покрытый какой-то дичью, и шепнул на ушко : — Заканчивай чистить перышки, пташка моя. Ты и так у меня самый красивый на свете, — обхватил губами мочку, горячим дыханием заставил Тэхёна ловить мурашки по коже. Он падкий на нежность от любимого и злиться всё ещё получается, но не так, чтобы взбрыкнуть и поскандалить. В итоге Ким просто сдался и не сопротивлялся нежным, успокаивающим объятиям. А потом Чонгук прикусил ушную раковину и добил: — Мой зад для тебя готов и растянут. И мы ждём тебя в спальне. — Шлёпнув по заднице, для закрепления эффекта, все же вышел.  А Тэхён, в момент осознания сказанного, едва не порезал сгиб колена, потому что роль актива ему обычно доставалась  уговорами, а тут сходу – получите, распишитесь. Праздник что ли какой, а он вдруг забыл? Поспешно скользит станоком на еще не тронутых лезвием бритвы участках, и наплевав на таймер летит в душ смывать остатки косметики, потому что ну как тут заставлять ждать, когда его солнышко уже в их кровати? *** Солнышко действительно там. Терпеливо ждёт с маленьким сюрпризом своего парня. Просто потому что.. А почему бы и нет? Иногда ведь людям хочется делать приятности тем, кого любят?  Когда дверь открывается, перед глазами та самая картинка, которую Чон видел уже, кажется, сотню раз. И каждый раз. Каждый гребаный раз, как первый. Потому что невозможно. Это же Тэхен. Его Тэхен.  На бёдрах полотенце, по груди и шее соблазнительно стекают капли воды, что падают с мокрых волос. Взгляд — предсказуемо, пожирающий и эта ухмылка, от которой  по телу лёгкая дрожь.. Прекрасен. Чертовски. Восхитительно прекрасен. Чонгук особенно слаб перед таким Тэхёном. Так не хочет сопротивляться, и так готов на всё, что стоило бы даже пугаться. Хотя чего? Перед такими, как Тэхён, преклонялись в древней Греции, считая богами. Им молились, в них верили. Так чем же отличается один Чон Чонгук? Он готов боготворить своего парня, который так удачно косплеит древнегреческого бога своим белым полотенцем вокруг бёдер. *** Войдя в их спальню, Ким застаёт своего парня сидящим на коленях на краю их кровати. И когда спустя длинные, казалось, как Млечный путь, секунды до фокуса зрения Тэхёна добираются кожаные браслеты на крепких запястьях, соединенные между собой цепью, и ошейник с поводком, который Чонгук держит в предлагающем жесте ограниченными в движениях руками — Тэхён сам готов преклонить перед ним колени и стелиться послушным щенком перед охуенностью Чона и его доверием. Снять все чертовы ремни и просто целовать своего мальчика по всему телу, утопить в нежности, и с не меньшей нежностью взять его. Они глазами жрут друг друга, скользя взглядами жадно, с неприкрытой похотью, так ничтожно, пока только мысленно, реализуя желание сблизиться окончательно и поглотить. Чонгук закусывает губу и двигает запястьями вперёд, мол «прими узды правления». Тэхён скользит взглядом по любимому телу медленно и улыбается шире — до хищного оскала. Чонгук, его изысканное блюдо — аппетитное, вкусное, безумно редкое, учитывая, как часто он сам сверху. Деликатес. Даже верится с трудом. Ким теряется на короткий миг, но похоть сильнее и ждать она не будет.  И всё же момент слишком хорош, чтобы его по-мазохистки не растягивать. Тэхён смотрит. Смотрит долго, прежде чем закрыть дверь и подойти наконец. В конце концов, они слишком долго использовали кровать только для сна. Матрас забыл, какого это — тихонько (или не очень) поскрипывать от их любви и разврата. Из-за усталости от работы сложно вспомнить, когда у них была хотя бы совместная дрочка. А тут прям секс. Настоящий. И даже охуеть какой особенный. Он подходит к краю постели не отводя взгляда. Чувство предвкушения распаляет все сильнее. Глазам настолько вкусна эта картинка, что давление полотенца на давно вставший член, хочется как можно скорее устранить. Вид его голого парня с мелким набором вызывающих аксессуаров, настолько чарующий, в этой позе подчинения и беспрекословного исполнения любой его прихоти.. Настолько, что к черту прелюдии. Перехватывает из чужих рук ремень от ошейника и буквально тащит за собой, на центр постели, после властно укладывая Чона на постель и грубо вжимая за шею в неё же. Целует. Сразу глубоко и чувственно, со всей страстью, которую вызывает внутри этот развратный парень. Его парень. Его малыш Гуки. Целует, съедая каждый хриплый стон. Второй рукой сжимая до синяков бедро. Царапает несдержанно живот и мышцы груди. Поглаживает кончиками пальцев бока, ключицы и рёбра. Невесомо. Едва касаясь, вызывая щекотку и смех, от которой не столько щекотно, сколько распаляюще — везде, где может дотянуться. Стоны удовольствия, что прерываются легким смехом словно мёд для ушей. Тэхён и предположить не мог, что ему такое нравится.  Чёртов извращенец. Трогает, целует, душит слегка рукой поверх ошейника, пока кислорода в чужих лёгких не становится слишком мало. Пока стоны из хриплых не переходят в задушенные. Кажется, он хотел без прелюдий? К чёрту. Его малыш слишком прекрасен, чтобы отказать себе в желании дарить ласку. И он дарит. Отдаёт все, что может, на грани грубости и боли. Так, как его Гуки любит —он помнит. Переходит поцелуями на щеку, челюсть, ямку под ухом. С горячим выдохом прикусывает за ухо не переставая шарить по телу уже обеими руками, даря время на подышать полной грудью (какое там). Дойдя дорожкой мокрых поцелуев и засосов вниз по торсу до самого интересного места, — не медлит. Вбирает уже давно истекающий предэякулятом член настолько глубоко, насколько позволяют его рвотные рефлексы. Чон громко стонет в ответ на долгожданную ласку. Неосознанно поднимает таз выше в желании войти глубже, цепляясь пальцами за волосы своего партнера. Тэ как бы и не против, вот только.. Малыш сам выбрал себе роль, а потому резко отстранившись, выпускает член изо рта, не удосужившись сглотнуть слюну, из-за чего он выглядит настолько пошло и сексуально, что Гук гортанно стонет. Лижет свои пересохшие губы, стирая большим пальцем вязкий коктейль их ДНК с губ Тэхёна. — Руки, радость моя, — почти рычит на него Тэхён. Снова берёт в руки поводок, наматывая на кулак из него петлю, вручает её в связанные и поднимает их над головой парня. — Держи их здесь, понял? Чонгук кивает, не желая тратить силы на слова, потому что та длина ремешка, что осталась — дышать позволяет, но поверхностно. Голову приятно кружит, все тело горит от поцелуев и прикосновений, а возбуждение, кажется, сводит с ума. Он лишь послушно делает то, что велено. Закатывает глаза в удовольствии, когда его персональный садист продолжает то, что начал.  Тэ сосёт с таким удовольствием, будто это не он занят делом, и приятно делают ему. Причмокивая, пускает по спальне пошлые звуки, губами водит по стволу, собирая все рельефы. Языком щекочет уретру. Опускается насколько может, а рукой помогает стимулировать, свободную от жара рта плоть, коротко надрачивая. Длинными, нереально эстетичными пальцами второй руки (жаль Чон этого не видит) разминает и поглаживает поджавшиеся яички, желая дать столько контакта и ласки к самым  чувствительным местам, сколько сможет.  Крольчонок его от такого внимания начинает поскуливать, неестественными для своего тембра высокими нотами. Тяжело дышит, дрожит от перевозбуждения и всё порывается толкнуться глубже в глотку. Почти бессознательно, на рефлексах, желая скорее дойти до финала. Тэхёну приходится, в такие моменты, обеими руками вжимать обратно в простыни крепкие бедра. Издевается. Пережимает у основания, подмечая моменты, когда Чонгук уже «вот-вот». Всего несколько раз. Но эти несколько раз для него (Чонгука) мучительны. Сладко мучительны. До придушенных ошейником  всхлипов и следов полумесяцев от собственных ногтей, когда плотно сжимает кулаки, чтобы не ослушаться и не опустить руки.  — Детка, — глубокий, низкий, чуть хрипящий голос, как сквозь толщу воды, но Гук реагирует опуская взгляд на парня.  — Да?  — Ты ведь хочешь кончить, верно? — хитро улыбаясь, почти скалясь, как сорванное с цепи животное, а в глазах огонь — ни то страсти, ни то прямиком из Ада, где они и так будут гореть за содомию. — Безумно, — с придыханием, не отрывая глаз, будто в трансе шепчет. — Тогда, будь хорошим мальчиком, и держи глаза открытыми. Смотри на меня.  И Чонгук, чуть приподняв голову, смотрит. Вновь рассматривает каждую родинку на любимом лице, припухшие от поцелуев и старательного минета губы, острый взгляд миндалевидных глаз. И, кажется, влюбляется снова. Жаль, что они в реальном мире, где нельзя залезть соулмейту в голову и читать его мысли. Потому что Тэхён, вероятно, не посмел бы прервать цепочку тех романтических, что у его парня сейчас в голове. Но он делает это. Заставляя вскрикнуть от слишком резких, без предупреждения и подводки, ощущений. Слишком сильных. Слишком приятных. Его личный палач внезапно присасывается только к головке, создавая вакуум между языком и нёбом. Делает чёрт разбери какие именно, но сносящие голову движения сильной мышцей, не ослабляя давления. Медленные. Чертовски м е д л е н н ы е.  А на контрасте движения руки, будто поршень в двигателе, когда вторая — сильней сжимает мошонку и давит большим пальцем между ней и основанием члена, пытаясь найти ту точку, где можно провернуть непрямую стимуляцию простаты. Надолго Чона не хватает, и он в безмолвном крике, глядя в глаза, как и приказали — изливается, напрягаясь до дрожи всем телом. В этот самый момент Тэхён отстраняется, позволяя горячей сперме испачкать своё лицо.  Чонгук сипло выдыхает остатки кислорода и откидывает голову обратно на подушки. В ушах чуть звенит. Но с чувством наступившей эйфории это не пугает.  Тэхён оперативно обтирает лицо забытым на краю кровати полотенцем, и уже было потянулся к тумбочке, как слышит взволнованное: — Ты куда? — За смазкой, разумеется. — Не надо, — в ответ — полный недоумения взгляд. — Она во мне.  — Оу... После этих слов откуда-то берётся румянец смущения — Чонгуку непривычно говорить такие фразы.  Тэхён на это снова улыбается, подползает по кровати вверх, смотрит в чёрные, залитые блеском любви и страсти глаза. Раздвигает за колени чужие ноги, проводит ладонями по внутренней стороне бёдер и, устраиваясь между ними, нависает сверху. Оглаживает скулы, зарывается пальцами в шелковистых локонах и целует. Не забыв вынуть пробку, проталкивает в зад по костяшки сразу два пальца свободной руки, целует. Глубоко, развязно, страстно. Так умеет только он. Добавляет третий. Оглаживает изнутри чужое тело, чувствуя, как вытекает смазка ему на кисть и ниже каплями вниз, по упругим ягодицам. Убедившись, что стопроцентно не причинит вреда, терпеливо входит разрывая поцелуй, но соприкасаясь губами. Они ловят прерывистое дыхание друг друга. Дышат друг другом.  Откуда в Тэхёне столько выдержки, он сам не знает. Ещё полчаса назад он кричал и демонстрировал технику убийственного метания кремами — всего лишь, от не сиесекундного выполнения его просьбы. А сейчас..  Сейчас он размеренно толкается бёдрами, сильно сжимая чужие ягодицы, и упирается лбом в грудь любимого. Ремни натерли кожу, цепь наручников вечно путается в волосах, от напряжения и жара тело взмокло, из-за чего капельки пота вперемешку со слезами мучительного удовольствия смешиваются на лбу и висках, заставляя передние пряди неприятно липнуть к лицу. Чонгуку плохо, ужасно плохо, и в то же время так хорошо, что сдохнуть можно. В ушах звенит, в глазах белый шум, дышать тяжело. Из-за ошейника, из-за нарастающего ритма толчков внутри себя, из-за Тэхёна, что упирается ему в грудь. Так хочется обнять. Так хочется вжаться каждым сантиметром своего тела..  — Тэ, — выходит хрипло, едва слышно. — Да, родной. От одного этого “родной” так не вовремя пробивает большим прорывом нежности. Можно сколько угодно быть близкими, даже быть буквально друг в друге, но все равно ощущать трепет, слыша, как с любимых губ срывается такое нежное слово. Это честнее, чем люблю, и даже слегка интимнее, чем секс. И ответить хочется как минимум тем же. Но Чонгуку слова даются не легче пассивной позиции, а потому: — Я хочу тебя обнять. Такой чувствительный и отзывчивый. Такой нежный в своём невинном желании быть ближе. Тэхён не может ему такому отказать в этой маленькой просьбе. Да, в общем-то, никогда не может. — Так обними.  Чонгук тут же отпускает сжатый в руках ремень и онемевшими пальцами цепляется за шею. Зарывается пальцами в волосы, поглаживает затылок и прижимается губами к губам ловя стоны нависающего над ним парня. Тэхён чувствует, что начинает выдыхаться. Где бы он ни брал силы до этого — общая усталость даёт о себе знать. — Гукки, — тяжело дыша, зовёт, — обними меня ногами. И Чон, едва ловя связь с реальностью, делает, как велено, почти повисая на Тэхёне, как медвежонок. Ким подхватывает его руками за таз, оставляя Гуку опору только на лопатках. И делает рывок из последних сил, будто впрыск закиси азота перед финишной прямой. Увеличивает темп и силу толчков, звонкие шлепки тел, шумные дыхания и стоны растут в децибелах, разносятся по всей квартире, пока оба не доходят до пика удовольствия, слыша и высоко вытягивая протяжные стоны на гласных в именах друг друга. Тэхён аккуратно выходит, чуть дрожащими руками опускает Чонгука полностью на кровать и мягко падает сверху. — Задушишь же, — сдавленно шепчет Чонгук, хлопая Кима по плечу, как в спаррингах во время болевого, из которого не могут выйти, как и он сейчас из объятий. — Ах да, прости пожалуйста, — с извиняющейся улыбкой говорит и перекатывается в сторону. — Как ты? — Уже лучше. Поможешь снять это все? — от легкой натёртости и пота кожу неприятно жжет, фантомное чувство удушения от ошейника тоже не доставляет особого удовольствия, когда все закончилось и возбуждение спало. — Не думаю, что справлюсь с застежками сам. — Да, конечно, — сразу же соглашается Тэхён, приподнимается и ослабляет давление ремней, расстегнув и бережно сняв их, отбрасывает на пол. — Спасибо, — со вздохом облегчения. — Тебе спасибо. Это было так внезапно и ахуенно, ты себе не представляешь. Чуть до обморока меня не довёл своим видом! — Кто кого до обморока еще доводил! Извращуга хренов... — Только не говори, что тебе не понравилось, — возмущается Тэ, укладывая голову на чужую грудь и обвивая всеми конечностями. — Не скажу. — Целует макушку, обнимая в ответ . Они остаются лежать двумя склеенными пельменями и всё, на что хватает сил — это дышать. *** — Почему не остался с парнями? — спросил Тэхён уже на следующий день. Они лежали, и на этот раз в одних трусах и с тканевыми масками на лице. Чонгук шарил по Нетфликсу в поисках фильма, а Тэхён — руками по груди своего парня, не особо обращая внимания на экран. — Ты был прав. Ну или я старею, — усмехнулся он. — У нас слишком мало свободного времени сейчас, а тратить целый выходной на похмелье не хочется. — А на что хочется? — промурлыкал Тэхён.  Вместо ответа, Чонгук снял с себя маску, а потом и с него, положив их на тумбочку у кровати. На губах заиграло что-то особенное, коварно обещающее, и закончилось толчком кончиком языка в щёку. Тэхён в ответ затянул его в поцелуй, из которого вытащил сам же. — Нет, меня, всё же беспокоит один вопрос, — отстранился он. — Какой? — Чонгука это мало интересовало. Он взял с той же тумбочки пару салфеток и промакивающими движениями убрал лишнюю влагу после маски, лицо сначала серьёзное — своего парня, а потом и своё. — Как ты умудрился прийти подготовленным и с пробкой в жопе? — Нууу, — Чонгук усмехнулся и уставился в потолок, слегка краснея щеками, — это вообще была, по большей части, импровизация. В баре было не особо прикольно. Ты не пошёл. Чимин нового парня привёл — душнила редкостный. И я свалил через час наверное… — Он вздохнул, всё ещё смотря в сторону, в монитор, стену потолок, совершенно точно не на Тэхёна, — Я снял лав-отель, чтобы подготовиться. У них там и смазка есть, и душ, и... ну ты понял. — Ты можешь быть ещё идеальнее? – поцелуй, на этот раз, не сорванный дурацкими вопросами.