О (не)любви

      Это происходило не сразу. Постепенно.       Просто в один из дней море ворвалось в мои сны – криками грязно-серых чаек и запахом ржавой морской соли, что въедался прямо в нос. И этот запах будто бы был мне знаком.       В своих снах я слушала плеск воды и порой собственное дыхание – такое же шелестящее и безнадежное.       В последнее время мне постоянно непреодолимо сильно хотелось спать.       Сначала казалось, что так было просто проще справиться. Ведь ядовитый плотный дым продолжал заполнять мою голову, заставляя крутить на повторе воспоминания о болезненном и разрушающем. И я, словно ребенок, отказывающийся верить в существование плохих людей и зла, отрицала свои воспоминания, а отрицать воспоминания удобнее, когда ты большую часть дня спишь.       Когда же я просыпалась, то чувствовала себя смертельно уставшей и разбитой. Во взгляде читалось “только не трогайте меня”; мне не нужна была чужая жалость, осуждение и лишние слова.       Да и никто бы меня и не понял. Я сама себя не понимала, что уж говорить о других?       “Сильно перенервничала из-за экзаменов” – звучало для всех куда понятнее (и менее унизительно), чем отношения в девятом классе со своим учителем математики, который, наигравшись, в один из дней тебя бросил.       Не просто так в меня с детства вбивали, что проблемные переломанные девочки никому не нужны. Получай пятерки, не спорь со старшими, не прогуливай, будь примером для младшего брата, улыбайся шире и ври, что все у тебя нормально. Как всегда и делала.       Вот только все эти дни со мной происходило что-то странное. Я чувствовала себя крайне паршиво. Будто бы была сильно чем-то больна.       Начиная с того, что на меня напала странная сильная сонливость со слабостью. А заканчивая тем, что через какое-то время мне постоянно на уровне осознанной галлюцинации начал чудиться он сам. И его запах. И его голос.       Порой казалось, что я чувствовала на шее его дыхание. И запах. Повсюду его запах. Запах его парфюма. От одного этого мой желудок завязывался в морской узел, и меня начинало мутить, даже во снах, в которых я проводила большую часть своего времени.       Следом у меня совсем пропал аппетит. Мне хотелось лишь спать. И я спала почти сутками, просыпаясь лишь на пару часов в день.       И это закономерно не могло не встревожить мою мать:       – Даша, это всё уже ненормально, – сказала она мне в один из дней, зайдя в мою комнату после работы и вырвав меня из очередного обморочно-глубокого сна. – Давай мы с тобой спокойно поговорим и все обсудим.       Она опустилась на краешек постели, не сводя с моего лица внимательного взгляда:       – Что с тобой происходит? То ты неделю рыдаешь, закатываешь истерики на весь дом и заявляешь, что уедешь к отцу. То сейчас спишь целыми сутками и совсем не встаешь. Что случилось? Проблемы в школе? С друзьями? Расскажи мне. Я твоя мама. Я всегда пойму и помогу.       – Все нормально. Ничего не случилось, – бесцветно-механически повторила я давно вызубренное. – Это все остаточное от нервов перед экзаменами.       Мне бы самой очень хотелось, чтобы это было правдой.       Смерив меня недоверчивым взглядом, она приложила свою ладонь к моему лбу, предлагая:       – Может, съездим в больницу?       – Не надо, – качнула я головой, отстраняясь от нее, отчего-то терпеть чужое прикосновение к своему лицу было практически невыносимо. – Все нормально.       Мама еще что-то обеспокоенным голосом пыталась мне внушить и вывести на разговор, но все ее слова проносились мимо.       И когда она, тяжело вздохнув и пообещав, что, если завтра мне не станет лучше, она вызовет врача, ушла; я поднялась с постели на ноги с огромным трудом и преодолением. Меня сильно пошатывало и мутило, от сильной сонливости мир казался замедленным и качающимся, как на волнах.       Никогда ничего подобного со мной еще не было.       В ванной я умылась, а после всмотрелась в свое нездорово-бледное лицо в зеркале над раковиной.       Что же со мной происходит?       Возможно, я, и правда, была чем-то сильно больна и мне нужно к врачу, и плевать, что у меня ничего не болело.       Или же?..       Я вздрогнула всем телом, как от резкого озноба.       Неожиданная догадка была похожа на удар тока. На укус острого жала прямо в солнечное сплетение. На неудачную злую шутку кого-то свыше.       666       Из не до конца закрытого крана в ванной медленно капала вода. За дверью было слышно, как мой братец, собираясь на прогулку с друзьями, топает по коридору, громко спрашивая у мамы, куда она убрала его любимый рюкзак.       Телефон в моих руках завибрировал оповещением – это Маша выложила в сторис фотку с голубым мадридским небом сквозь иллюминатор самолета с припиской, что долетела и сильно рада солнцу после двух недель сплошных ливней в Москве.       Я несколько секунд безучастно смотрела на бескрайнее испанское небо, а затем отключила телефон и медленно спрятала его в карман своих джинсов.       А потом снова посмотрела на тестер, что лежал передо мной на раковине. Десять нужных минут для определения результата давно прошло, но я никак не могла себя заставить посмотреть.       Этот первый же купленный в аптеке тестер на беременность был почти такого же голубого цвета, как небо на фото, которое выложила Маша.       Эта бестолковая мысль кружилась в моем разобрано-опустевшем сознании, как одинокая бабочка.       Сам цвет показался мне красивым. Как летнее небо. Как незабудки. Как обертки от кокосово-шоколадных батончиков.       Так прошло еще несколько минут. Где-то за стенкой в квартире громко хлопнула входная дверь. Леша, наконец-то, собрался и ушел.       И моя рука все же нерешительно потянулась к тесту.       “Нет!”.       Секунда осознания, еще одна секунда, и после тестер с двумя очевидными полосками отложился обратно.       В абсолютной тишине, сорвавшись вниз, пара капель из крана гипертрофированно громко разбилась о дно раковины.       Я снова посмотрела на свое отражение в зеркале.       И почти ничего не чувствовала. Ни страха. Ни шока. Ни паники.       На меня смотрела все та же я: бледное лицо, растрёпанные волосы, искусанные губы.       И, как оказалось, я не была больна все эти дни. Просто у меня внутри, где-то очень глубоко, как злокачественная опухоль, все эти дни активно развивалось что-то. Это что-то образовалось от отношений с человеком, который едва не разрушил меня до основания. Оно и было этим человеком.       Мне снова почудился запах его дорогого парфюма. Совсем рядом. Словно он сейчас стоял у меня за спиной.       И следом меня едва ли не скрутило пополам от острого спазма в желудке.       И Боже...       Лучше бы я была больна.       Полное осознание случившегося пришло через пару минут.       Мне всего шестнадцать лет. Я несовершеннолетняя, что только-только окончила девятый класс и которая совершенно не понимала, что ей делать со всем этим дальше.       Впиваясь ногтями в ладони, я оставляла на них красные полумесяцы. Внутри меня натянутыми струнами все дрожало от волнения.       Я словно тонула. Захлебываясь от безысходности своего положения.       Что мне делать?       Рассказать об этом маме? Стать позором и разочарованием семьи? Быть вызванной на разговор к уполномоченному по делам несовершеннолетних, как залетевшая черт знает от кого малолетка? Или, может, сразу сознаться в отношениях с учителем, что на девятнадцать лет меня старше, чтобы скандально прославить еще и всю свою школу?       Острый спазм тошноты снова свел желудок, и я согнулась над раковиной. Зашумела включенная вода в кране, разбивая тишину.       Больше всего на свете мне бы хотелось остановиться. Замереть в вакууме. Проснуться там, где ничего этого не произошло.       Решение проблемы будто бы было очевидным. Но потребовало от меня мощнейшего внутреннего преодоления.       И на деле все оказалось до неправдоподобного просто.       Я набрала номер его телефона. И он ответил после третьего гудка своим привычным, неизменно насмешливо тянущимся:       – Здравствуй, Дарья.       Секунда на короткий судорожный вдох и выдох, чтобы справиться с внезапной вспышкой аритмии в грудной клетке от одного лишь звука его голоса, который, я думала, больше никогда не услышу.       – Нам нужно поговорить, – мой собственный голос на удивление не дрожал в такт участившегося пульса и прозвучал твердо. – Это важно.       666       Как оказалось, у Александра Владимировича с недавних пор очень забитый график. И на меня его время нашлось только на следующий день в час дня ровно.       Здесь ничего не изменилось, но (когда-то любимое) место встречи теперь ощущалось мне чужим. Серым и незнакомым.       В обычно наполненной светом и солнцем квартире сейчас за окном гостиной монотонно барабанил дождь, что, кажется, не планировал заканчивать лить этим летом.       И было бесцветно, неуютно и прохладно.       Его белоснежная рубашка с черным пиджаком была педантично застегнута на все пуговицы, на шее неизменный галстук, и я смотрела только на этот хитросплетенный узел. Но только не в чужие глаза.       И все равно словно падала-падала-падала, хотя ниже, казалось бы, и некуда.       В человеке, который стоял сейчас передо мной в ожидании, столько непробиваемого холода, что впору простудиться. И мне даже стоять рядом с ним было невыносимо. Потому что привычный мир для меня осыпался в тот самый роковой день, словно сахарная пудра с булочек, которые я так обожала в школьной столовке.       У меня обрывочное неглубокое дыхание через раз, болезненное напряжение в плечах, отчаянная боязнь чужой (его) реакции.       У меня крошево из льда на кончиках пальцев и внутри.       – Я беременна.       – Этого не может быть, – первое, что после короткой паузы металлически произнес Александр Владимирович на мое краткое вымученное признание. – Мы всегда предохранялись. Ты уверена?       И эти его слова отрицания ощутились, как хлесткая оплеуха по щеке.       – Вы думаете я бы соврала о таком? – на автомате огрызнулась я, обхватывая себя руками, как при ознобе, и делая шаг назад.       А затем непроизвольно подняла на него глаза. И уж лучше бы я этого не делала. Мужчина смотрел на меня, как смотрел иногда, очень редко – пронизывающе и неприятно, как на глупого щенка, прежде чем морозно выдохнуть:       – Я и не говорил о том, что ты мне врешь. Мне просто интересно, как это могло произойти... – телефон в кармане его пиджака завибрировал, достав его и коротко взглянув на экран, он сбросил звонок: – Впрочем, это уже не имеет никакого значения.       И что же теперь имеет значение?       Я чувствовала себя полностью обесточенной, ломанной. Даже смотрела на него загнанно, потому что сама не видела никакого выхода.       – Кто об этом знает, помимо меня и тебя? – вдруг спросил мужчина, и в его голосе мне почудилась тень смутной угрозы.       Следом я поймала на себе его пристальный нечитаемый и тяжелый взгляд. Колюще-острый. Совсем без привычной насмешливой мягкости.       И это отчего-то испугало меня на каком-то животном уровне.       По позвоночнику поползли ледяные мурашки, и я, вздрогнув и ничего не ответив, опустила голову вниз.       Он меня пугал.       Как будто передо мной был совсем другой, незнакомый мне человек. Впрочем... Он и был мне незнакомцем. Знала ли я его когда-нибудь на самом деле?       Я не видела, как он подошел ко мне, лишь почувствовала его высокую фигуру, что нависла тенью надо мной.       – Дарья, – обманчиво мягким голосом позвал меня мужчина и, окольцевав пальцами мой подбородок, насильно заставил меня поднять к нему лицо, чтобы повторить свой вопрос: – Кто еще об этом знает?       В горле все пересохло. Я тяжело сглотнула, тихо шепнув одно единственное:       – Никто.       Учитель никогда раньше так себя со мной не вел. Мне казалось, что это все слишком. Меня начинало трясти от подступающей к горлу истерики, и я всеми силами старалась позорно не разрыдаться.       Уголок же его губ дрогнул в саркастичной усмешке, будто его лишь позабавил мой очевидный страх перед ним, но не больше.       – Ты же мне не врешь, золотце мое? Ты никому больше не говорила?       И впервые его “золотце” ко мне прозвучало так издевательски и холодно.       – Нет.       И лишь тогда нечитаемо-ледяные черты его лица немного смягчились.       – Хорошо, – кивнул Александр Владимирович, отпуская мой подбородок.       Страх, унижение, чувство полнейшей беспомощности, перемешавшись внутри, сковали мое тело, мешали дышать и давили на голову – и мой животный страх перед ним (ощущение новое, неприятное, которого раньше не было), словно свежеприобретенная фобия, вроде боязни замкнутых пространств, эта квартира отныне одно единое замкнутое пространство, из которого (я почти уверена) мне уже не выбраться просто так.       Он же, как ни в чем не бывало, пройдя мимо, устроился на диване и стал наполнять низкий стакан на журнальном столике виски.       – Тебе не предлагаю, по понятным причинам, – пригубляя светло-янтарный алкоголь, с усмешкой спокойно произнес мужчина так, словно несколько секунд назад не нависал подавляющей высокой тенью надо мной, выбивая нужные себе ответы почти насильно. – Не стой там, Дарья. В ногах правды нет. А нам с тобой есть что обсудить, не так ли?       Мне уже ничего не хотелось обсуждать. Мне хотелось проснуться из этого кошмара, но вот только это был не сон. И мой кошмар существовал наяву и едва ли не открыто наслаждался моей жалкой беспомощностью.       Кутайся в отчаяние. Тони в неоправданных ожиданиях. Дыши и существуй.       “Ты еще не успела к этому привыкнуть за эту неделю, дура?”.       Пара ломанных шагов, и я почти свалилась на кожаное сиденье дивана, чувствуя, как головокружение со спазмом тошноты ударили по черепной коробке, заставляя зажмуриться.       – Как же это могло получиться, Дарья?       – Не знаю.       – Какой срок?       – Не знаю, – я снова качнула головой, обхватывая себя руками.       – А что ты вообще знаешь и можешь мне рассказать? – хлестнул меня его ледяной голос, и я, вздрогнув, распахнула глаза. – На что-то же ты рассчитывала, приходя сюда? Чего ты хочешь?       По окнам начал активнее лупить серый дождь.       – Не знаю... Я вообще уже ничего не знаю и не понимаю! – неожиданно громко, но унизительно дрожаще вырвалось из меня. – Что вы от меня хотите услышать? Чего я хочу? Явно не всего этого! Или вы думаете, что я это все нарочно?       Мужчина лишь, остро усмехнувшись в ответ, осушил залпом весь виски в стакане, лениво бросив:       – Не думаю, но не исключаю и такого варианта.       Как подло!       Этими словами он словно отвесил мне уже вторую “оплеуху” за этот день.       Я резко вскочила на ноги. Но рука мужчины, не дрогнув, схватила меня за предплечье и принудила сесть обратно. Он обращался со мной, как с непослушным щенком, дергая за поводок, словно имел на это право. И я дала вскипеть запузырившемуся от ярости воздуху в грудной клетке, чтобы меня не прожгло насквозь от жаркой обиды и ненависти.       – Не трогайте меня! – спасительная злость выжгла всю испуганную дрожь из моего голоса.       – Не вынуждай меня этого делать, и не буду. А теперь успокойся и послушай меня. Ты же сама хотела поговорить, – Александр Владимирович отпустил мою руку и говорил сейчас серьезно, без насмешливой мягкости и по существу, что немного притупило мое негодование, заставив слушать. – Так вот, золотце мое, все прочее уже неважно. Все, что я сейчас хочу – исправить случившееся. И то, что ты упрямишься и ведешь себя, как обиженный ребенок, мне совсем не на руку, – и он предупреждающе поднял ладонь, когда я снова непроизвольно дернулась от раздражения. – Ведешь, Дарья. И это ни хорошо и ни плохо. Тебе всего шестнадцать. Многие люди ведут себя так и во взрослом возрасте. Но сейчас совсем не тот случай, когда это уместно. Дело у нас, действительно, серьезное и нам с тобой надо что-то решать.       Именно этого мне и хотелось. Решить хоть что-то.       Я нерешительно подняла на него глаза и следом замерла, словно загипнотизированная. Идеальность чужого лица впервые показалась мне отвратительно-прекрасной, а замороженная зелень глаз привычно неестественно зеленой.       – Ни мне, ни тебе это совсем не нужно, – его голос входил в меня внутривенно, как медицинская игла. – Сомневаюсь, что ты сама хочешь становиться матерью в семнадцать лет, не получив даже среднего образования. Это и не в моих планах. И я хочу это исправить.       О, конечно же, “это” не в его планах. Какому мужчине в его возрасте нужна залетевшая малолетка, которую он даже не любит и бросил пару недель назад?       – Ну да... Вы этого не хотите и вы сами уже все решили. Ваши желания всегда были важнее, чем мои, – чувствуя горечь во рту, выплюнула я.       Прекрасно понимаю, что веду себя глупо, но ничего не могу с собой поделать.       – У нас общая проблема. Мы с тобой в одной лодке. И дело тут совсем не в том, чьи желания важнее. Я не могу изменить прошлое, но обещаю тебе, что решу эту проблему. Разве не этого мы оба хотим, Дарья?       Вот только я сама не понимала, чего хочу.       В моих планах было лучшее лето с любимым человеком, а не все это! Я не хотела залететь в шестнадцать от своего учителя математики и не знать, что мне делать с этим дальше. И, уж тем более, не хотела быть настолько унизительно зависимой от него в решении этой “проблемы”, потому что сама я не могла ничего.       У моего чувства полнейшей беспомощности не было запаха, лишь противный привкус инея во рту и ощущение колющих острых льдинок в животе.       – Как вы это можете решить? – тихо спросила я, прекрасно понимая, что и не в его интересах, чтобы об этом еще кто-то узнал. – Мне нет восемнадцати. Это будет что-то нелегальное и подпольное?       Потому что в любой женской консультации (даже частной) по протоколу обязаны немедленно довести факт беременности несовершеннолетней до ее родителей и до правоохранительных органов.       – Нет, это не будет чем-то нелегальным и уж тем более подпольным, – снова усмехнулся Александр Владимирович, и насмешливо покачал головой так, словно я сморозила какую-то неуместную глупость. – Понимаю, что сейчас в твоих глазах я живое олицетворение всего зла на этой грешной земле. И все же я никогда бы не подверг опасности твое здоровье. У меня есть определенные возможности, которых нет у обычных людей. Тебе не о чем переживать. Я могу это решить в ближайший час.       И я отчего-то знала, что может. Он никогда не был человеком, который разбрасывался словами просто так, в особенности если что-то обещает.       В глубине души всегда от него именно этого и ожидала, что он поймет меня лучше, чем я сама понимаю себя, и все решит (как бы ни презирала себя после за это). И если оглядываться назад, то как раз его уверенного “я все решу” мне так и не хватало.       В глазах защипало, и я отвернулась, всеми силами стараясь упокоиться и не разрыдаться.       – Ты доверишься мне?       Словно у меня действительно был выбор...       В горле все болезненно пересохло, и я просто кивнула.       – Вот и умница.       Мое сердце пропустило болезненный удар, и я подняла на него глаза.       Мужчина, улыбнувшись (впервые за день без обидной насмешливости) погладил меня по щеке так нежно, что мое сердце предательски снова пропустило удар, как будто это не он причина всех моих несчастий. Как будто это не я поклялась ненавидеть его всю свою жизнь. Как будто он ко мне что-то, и правда, чувствовал.       – Мне нужно сделать пару звонков, – предупредил Александр Владимирович и следом, поднявшись на ноги и достав из пиджака телефон, вышел из комнаты.       Я же совсем не шевелилась и старалась глубоко дышать (хоть это и не помогало).       Дождь все еще лупил по оконным стеклам.       Мне казалось, что я снова чувствую соленый воздух из своих снов. Так пахло от него. И это ощущалось, будто вся вода Мирового океана вышла из берегов и подобралась прямо к моим губам.       И ничего не оставалось, кроме как шипеть сквозь зубы в такт шелестящей пене, и внутри у меня – волны медленно заполняли легкие, лишая кислорода.       666       И место, куда мы по итогу поехали, действительно, меньше всего напоминало собой что-то незаконное и подпольное. Однако здание, с оформлением под хай-тек и расположенное почти в самом центре города, не выглядело и как медицинская организация (по крайней мере изнутри).       Многочисленные стекла, из которых это здание состояло почти целиком, блестели конфетно-мазутной фольгой. Под ним располагалась подземная парковка с неожиданно серьезной охраной при въезде.       Уже позже, когда подземный лифт сразу поднял нас на нужный этаж, я поняла, что это все было специально сделано для сохранения полной конфиденциальности “клиентов”, чтобы избежать даже намека на случайное столкновение с третьими лицами.       Всю дорогу до этого места никто из нас не проронил ни слова. Между нами осталась лишь механика отработанных действий с чужой ненужной (и неуместной в сложившихся обстоятельствах) галантностью: придержать передо мной дверь, помочь застегнуть ремень безопасности, подать руку из машины.       Все так наиграно. Не по-настоящему. Словно слепок из другой жизни, к которой мы больше не имели никакого отношения.       Александр Владимирович просто отдалился от меня. Не на сантиметр, два, три... а на целую бесконечность; глубокую и бездонную.       Я же так и не поняла, что это конкретно было за место. Здесь не было никакой регистратуры, никто не просил никаких документов и прочего. Когда мы вошли в просторный кабинет, дверь в который находилась сразу же при выходе из лифта, у меня даже не спросили имени (ни говоря уже о возрасте). А сразу же услужливо пригласив на кушетку, начали осмотр.       – Срок небольшой. Чуть больше четырех недель, – закончив, сообщил доктор (который, к моему смущению, оказался мужчиной).       Но вот только сообщил он это не мне, а моему бывшему учителю математики, словно для меня самой эта информация была “неважной”.       – Что вы предлагаете при таком сроке? – спросил Александр Владимирович, настолько незаинтересованно, словно интересовался прогнозом погоды.       Голос и весь его вид казались мне скучающе-безразличным. И это почти обидно.       Оправив после УЗИ одежду на себе и все еще лежа на бежевой кушетке, я слышала их голоса глухо, как через толстую-толстую подушку.       Меня повторно обидно задело то, что со мной никто ничего явно не планировал обсуждать.       Мужчины, стоя в паре шагов от меня, приглушенно обговаривали способы разрешения “проблемы”, но без моего участия. Как будто я была гребанным пустым местом, мнение которого совсем не учитывалось.       – Несколько вариантов, – деловито и со знанием дела начал объяснять доктор, снимая с рук латексные перчатки. – Хирургический: можем сделать выскабливание или же вакуум. Но, если хотите именно хирургическое вмешательство, то на таком маленьком сроке лучше вакуум. Он менее травматичный и после него будет меньше шансов на осложнения. Но можем провести и медикоментозный аборт. И я бы рекомендовал, конечно же, его, как самый оптимальный и безопасный вариант Он без хирургического вмешательства. По сроку успеваем. Делается в два этапа. Сейчас выпьет первую таблетку. И ровно через двадцать четыре часа прием второй. И будет лучше, чтобы девушка осталась под наблюдением на сутки у нас, на случай возможных осложнений. Но решение за вами.       Александр Владимирович что-то ему ответил, но я уже не слышала, что именно. Уши будто бы заложило, как при резком погружении с головой в полную ванну воды: все звуки смазались, размылись, потеряли четкость.       Я слышала только собственное ставшее оглушающим сердцебиение, что отчего-то отдавало болезненными толчками крови в горло и живот.       Пути назад уже не было.       И это не ошибка.       Все правильно.       Настоятельным повтором в голове пронеслось “всё хорошо!” (будет однажды), я сама этого хотела и согласилась – но внутри грудной клетки бился полумертвый серый мотылек из отчаяния и страха (уже не бабочка с небесно-голубыми крыльями; не в тон жизни).       В реальность я вернулась, когда их голоса стихли и доктор, вдруг поставив передо мной на столик таблетку и бутылку воды, что-то еще приглушенно тихо сказал Александру Владимировичу, который лишь лениво кивнул ему в ответ, не сводя с меня своего пристального и абсолютно нечитаемого взгляда.       – Тебе нужно это сейчас выпить, – вкрадчиво протянул мне учитель, как только врач тактично вышел из кабинета, и за ним бесшумно закрылась дверь.       “Уже? Так быстро?”.       Я рассеянно посмотрела на таблетку, а затем опустив глаза вниз, уставилась на свои бледные чуть подрагивающие руки.       Отчего-то не могла себя заставить сделать это простое действие. Словно потеряв контроль над всем телом разом.       – Дарья, пей.       В его голосе отчетливо прорезался металл.       Я вздрогнула и сжалась на месте, сильно жмуря глаза. И тогда неожиданно почувствовала чужое прикосновение к своей щеке, нежным поглаживанием.       – Что такое? Не нужно бояться. Ты же умная девочка. Сама все прекрасно понимаешь, мы с тобой это обсуждали. Ни мне, ни тебе это сейчас не нужно. Поэтому выпей, Дарья, и все закончится, – он говорил со мной мягко, успокаивающе, как с маленьким неразумным ребенком, но с отчетливой предупреждающей темной ноткой.       Но это не принесло никакого результата, я все также неподвижно сидела перед ним низко опустив голову, слушая тяжелое эхо собственного пульса в ушах, и его тон сменился:       – Не нужно заставлять меня снова вести себя с тобой жестоко. Тебе не понравится. Побудь в этот раз послушной девочкой, – потребовал он; именно потребовал, а не с мягкой насмешливостью попросил.       “А что, если не буду?”.       Я распахнула глаза и задрала голову наверх, всматриваясь в его лощеное лицо.       Холодная и неестественно яркая зелень его глаз прошила меня насквозь чем-то колюще-режущим; как раненную недобитую им еще в первый раз птичку.       “Ему же плевать” – отчаянно пронеслось у меня в мыслях.       Ему все еще плевать на меня. И резко передумай я сейчас и умоляй, проси, унижайся, да хоть умри, но эту таблетку он все равно насильно втолкнет мне в рот и заставит проглотить.       Жестокая реальность (как и неожиданное открытие из жестокости человека передо мной) была отвратительно горькой, она забилась пеплом в глотку – смирись и сглотни, если не хочешь, чтобы тебе не оборвали все крылышки и не свернули тонкую шейку.       И это страшно. Страшно. Страшно. До тошноты и учащенной нити пульса в горле.       – Не оставляйте меня, – прошептала я блекло-бесцветным шепотом (хотя в голове было “не заставляйте меня!”), отчаянно цепляясь мертвой хваткой в его теплую ладонь своими ледяными пальцами. – Пожалуйста.... Я не смогу одна...       Потому что одна я не справлюсь. Потому что мне страшно одной.       А он – чертов источник боли, страха и всех моих проблем, я должна его ненавидеть, оторвать от сердца – но он всё, что у меня осталось. И он рядом. И он твердо пообещал мне:       – Не оставлю.       И только тогда мои перенапряженные плечи расслабились. Пусть это и было ложью, но в эти секунды я верила ему.       Крепко стиснув стеклянную бутылку воды, я, запрокинув голову, запила ей выданную мне таблетку.       Вот и всё.       Мне казалось, что мужчина сразу же уйдет, как только я сделаю то, чего он так хотел. Я почти была к этому готова. Причин оставаться со мной больше не было.       Но вот только Александр Владимирович не ушел; он подал мне руку, и, когда я несмело вложила в его пальцы свою ладонь, помог подняться на ноги с кушетки.       – Видишь? Ничего страшного в этом нет, – насмешливо покачал он головой, словно потешаясь над моим глупыми предубеждениями, а затем привычным движением заправил выбившийся локон мне за ухо. – А теперь поедем уже отсюда.       – Но... – не могла понять его я, в голове все стихийно перемешалось. – Мне разве не нужно остаться тут под наблюдением?       – Не нужно. Это лишь подстраховка. На крайний случай врач сам приедет на дом.       666       На обратной дороге дождь кончился. На какое-то короткое мгновение на небе даже появились проблески солнечного света. Эти отблески накладывались бликами золотой чешуи на лобовое стекло автомобиля и все окна и стеклянные поверхности зданий, которые проносились мимо, превращая город в затонувшую рыбу.       По пути я успела позвонить маме, безразлично соврав, что сегодня ночую у Маши.       Мама долго молчала, а затем, тяжело вздохнув, ледяным голосом посоветовала иметь совесть и научиться врать лучше. И только тогда до моего изможденного сознания запоздало дошло: она прекрасно знает о том, что Сивцевой сейчас нет в Москве.       Когда-то так позорно вскрытая ложь родной матери подвергла бы меня в ужас и панику. Сейчас же мне было плевать.       Я просто сбросила звонок. И мне никто так и не перезвонил.       – У тебя проблемы дома? – поинтересовался Александр Владимирович, оторвавшись от дороги, чтобы коротко на меня взглянуть.       – Кажется.       Причем хронические. И дело тут совсем не в моем доме.       Когда автомобиль припарковался у его дома, с северо-запада небо снова заволокли серые тучи.       – Попробуй уснуть, – настоятельно посоветовал мне мужчина, как только я в его спальне, прямо в одежде, забралась в постель, накрывшись одеялом до подбородка, потому что меня начало сильно знобить.       И вся эта ситуация все больше и больше казалась мне выдуманной, как в больном температурном сне. Слишком фантастично. Нереально.       – Не хочу... Я боюсь... Мне страшно спать. Вы же останетесь со мной? – тихо произнесла я, и учитель тяжело вздохнул:       – Останусь. Я же обещал тебе, Дарья.       Я опустила глаза вниз, смотря на свои бледные кисти рук, выглядывающие из-под одеяла. И на мгновение мне показалось, что на них кровь и расползающиеся до самых предплечий багровые синяки.       – Мне страшно, – снова повторила я, смаргивая виденье с глаз. – Мне очень страшно.       Мужчина накрыл мою ладонь своей и поднес к губам, что ударили разрядом электричества при касании, и я невольно вздрогнула от мурашек, моментально прошедших вдоль позвоночника от самого затылка до крестца.       – Тебе нечего бояться. Все уже произошло, – сухо констатировал он. – А теперь, золотце мое, закрой глаза и попробуй уснуть. Я никуда не уйду.       Я послушно закрыла глаза, отчего-то чувствуя себя чем-то выпотрошенным и совсем неживым, как бабочка, у которой все-таки оторвали все крылышки.       – Александр Владимирович, а что... – мой голос уродливо скрипел; мне просто слишком страшно, больно, непонятно; мне нужно было знать; у меня просто его имя поперек всей жизни. – Что будет дальше? Ответьте.       Но как будто с ним хоть раз было все так просто!..       – Спи. Не думай пока об этом, – с тенью снисходительного милосердия браконьера, что свернул шею пойманному животному перед его потрошением, выдохнул он.       – Вы не понимаете, что это важно?.. – протестующе дернувшись, я вырвала свою ладонь из его руки, распахивая глаза. – Ответьте мне сейчас честно! Или я!.. Или я...       “...или я что?” – вслед за нелепой вспышкой злости, устало пронеслось у меня в голове. – “Заплачу?”.       – Или ты что? – уже сам с мягкой иронией спросил мужчина, понимая всю нелепость моей угрозы. А затем, вновь беря меня за руку и не отпуская, хоть я и попыталась ее вырвать, как из захлопнувшегося капкана (вот только поздно). – Я уже говорил, что конец нашей сказочки зависит от девочки. Дарья, я всегда был честен с тобой: реальная жизнь далека от сказок с хорошими концами, а я не принц. Я такой, какой есть: со всеми минусами и тяжелым характером. И уже не изменюсь. Решать только тебе самой.       – Но вы не любите меня, – эти слова осели в моем горле солью (слезы или море – не разобрать).       – А еще я предупреждал тебя не задавать мне вопросов, ответы на которые ты не готова принять.       И эти его слова, что он произнес так насмешливо-прохладно, отдались шумом в моей голове, накатывая волнами, заново окуная с головой в жестокую реальность.       “Он тебя не любит, дура!”       Зачем это все тогда нужно? Чего ради?       То малое, что заставило меня на время забыть о его нелюбви, при помощи специальной таблетки теперь медленно отторгалось моим организмом. А больше нас ничего вроде и не связывало (кроме моих инфантильных иллюзий – да и тех уже почти не осталось).       – Вы издеваетесь надо мной? – прямо спросила я его. – Вы не любите меня. Так зачем вам это все?       Мимика Александра Владимировича всегда была неприятна тем, что своего хозяина не выдавала никогда. Ни один лицевой мускул, ни взгляд, ни дыхание – ни-че-го, если того не захочет он сам. Я никогда не могла понять его мыслей, а эмоции лишь в самых редких случаях.       – Какой же ты все-таки безнадежный и невежественный ребенок, – после короткой паузы, прохладно заключил он.       – Это все, что вы мне можете сказать? – мгновенно ощетинилась я.       – А есть смысл говорить больше? Сколько бы я тебе ни говорил, ты меня все равно никогда не слышишь. Мир не делится на черное и белое. Тебе сложно это понять в шестнадцать лет, но отношения не построить на одной лишь любви. Этого всегда будет недостаточно. И сама любовь переоценена и недолговечна: сегодня она есть, а завтра ее нет. Да и, помимо нее, существуют и другие чувства, которые могут связывать людей. А невежественна ты, Дарья, лишь потому, что не понимаешь, что никого нельзя насильно принудить ни к раскаянью, ни к прощению, ни к любви.       – То есть... – ответные слова давались мне с трудом. – Вы ко мне что-то чувствуете?       – Ты сама прекрасно знаешь, что да.       Это всего лишь слова. Но внутри меня на мгновение стало мягко, а затем болезненно натянулось леской, ведь следом пришло трезвое осознание что:       – Но это не любовь?       – Не любовь, – медленно, едва ли не по слогам, будто общаясь со слабоумной, подтвердил мужчина, впиваясь в меня откровенным цепким и пронзительным взглядом.       Оценивал реакцию. Которая тут же не заставила себя ждать.       Мои губы мгновенно дрогнули. Надвигающая и глубоко спрятанная до этого звонкая обида на эту простую истину о нелюбви, что он мне уже говорил в один из проклятых дней в кабинете математике, оказалась настолько сильной, что оглушила резким наплывом. Так легко было ее игнорировать и так невозможно, больно, унизительно принять и смириться.       У меня не было сил закрыть на это глаза. Не сейчас. Это слишком.       – Как же я вас ненавижу! – выплюнула я, чувствуя, как глазам становится влажно, а в грудной клетке тесно.       – Мое же ты золотце, – насмешливо покачал он головой, а затем, с противной ноткой снисходительности в голосе, выдохнул: – Ненавидь меня, люби, уходи, оставайся – я приму любое твое решение, ты еще не поняла этого?       – То, что вам плевать на меня?!       – То, что твои желания всегда были первостепенными. Если ты захочешь остаться – останешься. Если ты захочешь уйти – я не буду тебя держать.       – Вы же эгоист, – язвительно напомнила ему я. – И вы так просто меня отпустите по одному лишь моему желанию?       – Именно поэтому и отпущу, – кивнул он. – Чем больше получаешь, тем больше хочется, а я всегда был жаден. Вот только я тебя никогда не запирал в клетке, как ручную птичку или ту самую девочку из сказки. Даже когда держал. Даже когда хотелось. Ты забыла, Дарья, всю основную мораль нашей сказочки о том, что нельзя удерживать своевольных принцесс силой?       В голове все начало пустеть. Возможно, начала действовать выпитая таблетка. А, возможно, просто возвращалась моя ненормальная сонливость последних дней. Веки тяжелели, глаза закрывались сами по себе, но я усилием воли заставила себя поднять голову и не отводить взгляда с его скульптурного лица.       Но связно думать не получалось. Мыслей просто не было. Ничего не было.       – Я не хотел, чтобы это все с тобой произошло и считал, что предусмотрел всё, чтобы этого не допустить, – мужчина, оставив в сторону насмешливую мягкость, тяжело смотрел на меня, не мигая, и от следующих его слов меня натурально пробрала дрожь, уж слишком редко он это говорил: – Прости меня.       И мне хотелось его ненавидеть. Хотелось проклинать его и винить во всех моих бедах – тем более, он сам дал мне эту возможность.       Но вот только у меня не получалось.       – Так, если я снова захочу уйти, вы меня отпустите, – тихо и невнятно прошептала я, потому что все звуки для меня становились мягче и слабее. – Потому что вы эгоист? Или потому, что я так решу?       “Тогда вы меня отпустили так легко, потому что вам плевать или потому что я так захотела?”.       Александр Владимирович ответил мне не сразу. Чуть наклонив голову набок и усмехнувшись, он привычно насмешливо выдохнул:       – Полагаю и то, и другое. Одно не взаимоисключает второго.       Все его ответы о себе всегда были уклончивыми, двойственными, размытыми. Пора бы уже к этому привыкнуть.       Да и в таком состоянии мне было сложно что-либо рационально анализировать.       – В любом из случаев это все неважно, Дарья. Ведь главное во всем этом только одно: твой выбор всегда будет решающим.       Вот только нет у меня никакого выбора и не было. Что сейчас. Что тогда. Что даже в как-то рассказанной им сказке в этой же самой спальне.       Но сил сказать это ему у меня уже не было.       И когда чужие сухие и горячие губы вновь коснулись моих фаланг, словно грея своим дыханием мои ледяные пальцы, меня не покидало ощущение нереальности происходящего, будто это все длинный сон.       Просто сон.       Сон, в который я, незаметно для себя, почти сразу же и погрузилась, под начинающую становиться все более и более тянущую боль внизу живота.       И мне снилось, как солнце утонуло в воде, но ночь так и не наступила. Как сильно волновалось море, выбрасывая на песчаный берег мертвых обезображенных китов; как пронзительно громко и хрипло кричали чайки; как по глади темных волн разливались бурые пятна; как на поверхность всплывали кровавые ошметки плавников.