Часть 2
31 марта 2023 г., 17:00
— Передай мне пепперони, пожалуйста.
Дик толчком ноги пододвигает коробку с пиццей к Гару. Еды достаточно, чтобы накормить небольшую армию, и Дик уверен, что где-то у колена оборотня есть коробка с пепперони, но проще просто передать. В любом случае они уплетут все это до конца ночи.
Это любимая часть Дика — разрядка после долгой миссии, облегчение от того, что все закончилось, головокружительное признание того, что они выжили, страстное желание просто быть в компании друг друга, полностью расслабившись. Это то время, когда они действительно могут отдохнуть, и Дик наслаждается этим каждый раз.
Это так отличается от Бэтмена, от Брюса, и Дик не хотел бы, чтобы было иначе.
Он доедает вторую порцию пиццы, прежде чем догадывается проверить свой телефон. Не то чтобы он ожидал, что кто-то отправит ему сообщение. Единственные люди, у которых есть его номер телефона, — это также люди, которые знали, что он был вне досягаемости в течение недели. На самом деле у Дика нет нормальных друзей.
Поэтому он немного удивлен, получив два пропущенных звонка от Барбары Гордон. Еще больше он удивлен, обнаружив голосовое сообщение от Брюса.
На мгновение Дик думает просто удалить его. Это мелочно, но, с другой стороны, он часто ведет себя мелочно с Брюсом. И Дик не слишком горд, чтобы заставить себя послушать сообщение. Но что-то внутри не позволяет ему сделать это, какой-то медленно ползущий страх у основания позвоночника. У его бывшего наставника не было причин звонить ему, когда Брюс знал, что он был в отъезде. И внезапно Дик не может избавиться от ужасного страха, что что-то случилось: с Брюсом, возможно, с Альфредом. Несмотря на то, что Дик и Брюс в настоящий момент не ладят друг с другом, Дик знает, что был бы опустошен, если бы с ним что-то случилось.
Поэтому он прослушивает голосовое сообщение, прижимая другую руку к уху, чтобы заглушить звуки шуток и смеха своих товарищей по команде вокруг него.
Это не длинное сообщение, на самом деле всего около пяти секунд. От грубого и напряженного голоса Брюса сердце Дика бешено колотится в груди.
«Позвони мне, когда получишь сообщение. Это срочно.»
Внутри все сжимается. «Срочно.» Это не может быть хорошо, особенно когда слова произносятся хриплым голосом Брюса. Дик не рассматривает возможность не перезвонить. Сообщение было оставлено три дня назад, он не хочет знать, что могло произойти за это время.
Он набирает номер Брюса и затем прижимает телефон к уху. Когда раздается гудок, он бросает пиццу обратно в коробку и направляется в свою комнату, ободряюще помахивая рукой в ответ на жалобы товарищей. Он чувствует, что этот разговор лучше вести наедине.
Брюс отвечает всего после нескольких гудков: «Брюс Уэйн».
— Б? Это я. Что происходит?
На другом конце провода слышится медленный вздох. Дик чувствует, как раздражение подступает к горлу.
— Если это просто какой-то дурацкий способ заставить меня позвонить...
— Это Джейсон.
Дик резко замолкает. Это Джейсон. Дик чувствует болезненный укол вины, потому что он даже не предположил, что Джейсон может быть в беде. Он даже не подумал о мальчике.
— Что с ним? — Дик пытается взять себя в руки. Он слышит напряжение в собственном голосе, натянутость. Когда молчание затягивается слишком надолго, Дик снова спрашивает. — Что случилось?
Гул. Это звук, который издает Брюс, когда пытается взять под контроль свой голос. Это нехороший звук. На самом деле от него у Дика сводит живот до самых кончиков пальцев ног.
— Произошел инцидент, — наконец говорит Брюс таким ровным голосом, что Дик понимает, что ему пришлось потрудиться, чтобы подавить эмоции.
— Инцидент? — уточняет Дик, когда Брюс больше ничего не говорит. Каждое слово приходится вытаскивать клещами.
— С Джокером.
В груди Дика внезапно пульсирует, что аж перехватывает дыхание. Одна рука поднимается, чтобы прикоснуться к шраму, который, как он знает, находится у него под футболкой. Пальцы потирают шершавую кожу. Он чувствует фантомную рану, воспоминание о пуле острой болью отзывается в его плоти.
Инцидент — это нехорошо. Инцидент с Джокером еще хуже. Дик никогда не был так близок, как следовало бы, к парнишке, которым заменил его Брюс, но последнее, чего он хочет, — это чтобы ему причинили боль. Или что похуже.
— Джокер? Господи, с ним все в порядке?
Последовавшее молчание подсказывает Дику ответ на вопрос. Его горло сжимают тиски. Он не может дышать. Джейсону шестнадцать. Дик не должен беспокоиться о том, что их последний разговор действительно окажется последним.
Он чувствует головокружение, голова слишком легкая, как будто она вот-вот слетит с плеч.
— Он не... боже, он ведь не умер?
Слова звучат неправильно в его устах, слишком хрипло, слишком тяжело. Брюс издает странный сдавленный звук.
Затем: «Нет», — коротко и напряженно отвечает Брюс, не вдаваясь в подробности.
— Что случилось? — повторяет Дик.
— Думаю, будет лучше сказать тебе лично.
— Брюс, пожалуйста. Просто скажи мне, что происходит.
— Мы в Эфиопии, — это все, что Брюс говорит в ответ, и Дик чувствует себя немного растерянно. — Главный госпиталь. Приезжай как гражданское лицо, хорошо? Альфред встретит тебя в аэропорту.
Затем он вешает трубку. Дик моргает в тишине, телефон все еще прижат к его уху. Затем он бросает его на кровать и начинает собираться.
Он упаковывает вещи налегке, хотя понятия не имеет, что ему нужно и как долго он там пробудет. Бросает все, что находит, в сумку и застегивает ее на молнию. Тратит десять минут на поиски своего паспорта и практически обезумевает к тому времени, когда бронирует билет на следующий рейс из Нью-Йорка, и вот он, наконец, готов. Все, о чем он может думать, — это та ужасная пауза, когда он спросил, все ли в порядке с Джейсоном. Все, о чем он может думать, это о милой, застенчивой улыбке, которой одарил его Джейсон, когда Дик наконец-то сказал ему, что из него получился хороший Робин; о поклонении герою в его глазах в тот день, когда они впервые встретились.
— Куда ты направляешься? — спрашивает Рейвен, когда он возвращается в комнату отдыха с рюкзаком, перекинутым через плечо. Товарищи все еще расправляются с пиццей, выглядя счастливыми и расслабленными. Внезапно Дик чувствует себя в сотне миров от них. — Все в порядке?
—Нет, — признается он. — Я не знаю. Что-то случилось с Робином, моим братом. Он... мне нужно к нему.
На лице Рейвен появляется хмурая складка. Остальные наблюдают за ним с таким же беспокойством, и Дик чувствует себя странно уязвимым.
— Когда ты вернешься? — спрашивает Кори с набитым пиццей ртом.
Дик пожимает плечами. — Я не знаю. Я буду держать вас в курсе. Извините, я не могу сказать вам больше.
— Будь осторожен.
Дик беспокоится не о себе.
***
Перелет в Эфиопию дает Дику достаточно времени на раздумья. Даже слишком много. Он не может перестать беспокоиться, не может перестать придумывать сотни различных ужасных сценариев, все страшные вещи, которые могли случиться с Джейсоном. Брюс был до невозможности расплывчатым, а у Дика достаточно опыта общения с клоуном, чтобы знать, что могло случиться практически все, что угодно. Его грудь снова пульсирует. Дик проводит по ней рукой медленными круговыми движениями. Шрам беспокоит его с тех пор, как Брюс позвонил. Кожа под футболкой практически натерта до крови. Сначала Дик пытался немного поспать. Он вымотан после полноценной недельной миссии, и в идеале он бы сейчас лежал в постели, набитый пиццей, зная, что его товарищи по команде в безопасности в своих комнатах. Ему нужен отдых, особенно если ему придется встретиться лицом к лицу с Брюсом и всей неловкостью и грузом, которые это влечет за собой. Но в тот момент, когда Дик закрывает глаза, в его мозгу возникают ужасные видения его младшего брата (насколько он может так называть Джейсона), лежащего раненым на больничной койке. Это вызывает в воображении разговор, в котором Брюс звонит ему и говорит, что он опоздал, что Джейсон умер, пока Дик спал в самолете, создает сценарий, в котором Брюс все это время лгал, а Джейсон был мертв уже несколько дней. Так что, в конце концов, Дик не спит, просто сидит, переживает и надеется. С каждым мгновением становится все труднее игнорировать тот факт, что он мог бы знать, если бы захотел. Потребуется всего несколько коротких минут, чтобы узнать все, что Брюс ему не сказал. Он не должен. У него достаточно самосознания, чтобы понять это. «Будет лучше сказать тебе лично», — сказал Брюс, и Дик уверен, что это правда. Что бы Джокер ни сделал с Джейсоном (а это, должно быть, плохо, если Брюс хочет, чтобы он летел в Эфиопию), Дик уверен, что было бы лучше услышать это от Брюса, от своего отца. Это ужасное вторжение в частную жизнь — даже рассматривать возможность взлома медицинских файлов Джейсона. И все же Дик не может перестать думать об этом. Всего несколько минут, и он будет в курсе. Дик достает свой планшет даже не задумываясь об этом. Затем он просто держит его на коленях в течение десяти минут, пытаясь отговорить себя от этой затеи. Он знает, что был бы в ярости, если бы Джейсон поступил с ним так же. Но, с другой стороны, он все равно узнает, что произошло, когда доберется до места. Джейсон не будет знать, что он подсматривал. Брюс тоже. К тому же Дик не уверен, что сможет пережить остаток полета, оставаясь в неведении. Он просто хочет подтверждения, что с Джейсоном все в порядке. В конце концов получить медицинскую карту Джейсона поразительно легко. Прочитать ее значительно труднее. Он придерживается информации из последней госпитализации, не больше, однако там все еще достаточно слов, чтобы заставить Дика почувствовать тошноту, даже не читая полностью. Это слишком тяжело. Сломанные ребра, перелом руки, искалеченная кисть, раздробленное бедро. Травма головы. Пробитое легкое и внутреннее кровотечение. Раздробленная скуловая кость. От каждой хладнокровно написанной классификации травм у Дика подступает тошнота. Джокер, должно быть, пытал Джейсона. Он чуть не убил его. От этой мысли у Дика по коже пробегает холодок. Читая все это, Дик не понимает, как может быть еще хуже, если только Джокер не убил Джейсона. Но потом становится еще хуже, самое худшее: «серьезные доказательства сексуального насилия». Дик замирает над словами. Чувствует, как желчь горькой волной неизбежно поднимается к горлу, обжигая. Слюна наполняет его рот. Он ощущает головокружение, холод и жар одновременно. Он возится с дорожной сумкой от укачивания как раз вовремя, чтобы излить в нее свой ужин, полупереваренная пицца и желудочная кислота вырываются из горла. Дик задыхается. В уголках глаз появляется горячее покалывание, похожее на начало слез, но они не льются. Его лицо мокрое от пота, рот скользкий от рвоты и слюны, а глаза затуманены, но слез нет. Странно, но Дик испытывает чувство вины больше, чем любую другую эмоцию. Конечно, есть гнев, который гудит у основания черепа, горячий и тугой, как тиски в груди. Печаль и также отвращение, потому что Джейсон — ребенок, и, несмотря на все, что сделал Джокер, всех невинных людей, которых он пытал и убил, Дик все еще пытается представить, что он способен на такое. Но чувство вины душит его. Чувство вины за то, что поддался своему эгоистичному желанию знать. Чувство вины, потому что это нечто личное, что Джейсон должен был контролировать, а Дик растоптал это — невинно и не подозревая, — но тем не менее растоптал. И более того, чувство вины за то, что Дика не было рядом, что он не был для Джейсона тем братом, которым должен был быть. Что прошло уже три дня, а Дик узнал только сейчас. Это не вина Дика — он не настолько слепо ненавидит себя, чтобы верить в это, — но все же это чувство не отступает. Одному богу известно, что чувствует Брюс, у которого слепой ненависти к себе хватит на всех. Дику и без того тошно. Он жалеет, что подсмотрел. Планшет безобидно лежит у него на коленях, экран потемнел, и вдруг в груди Дика поднимается ненависть. Он ненавидит то, как мало у него самоконтроля, ненавидит свой тупой гребаный мозг за то, что он не оставил все как есть. Дик мог бы подождать, мог бы проспать весь полет и дождаться, когда Брюс скажет ему то, что он хотел, чтобы Дик знал, и ничего больше. С его стороны было эгоистично смотреть. Что выиграл Дик от знания? Да, он знает, что Джейсон не умер, хотя очевидно, что какое-то время это было очень близко к истине. И это еще одна вещь, которую он ненавидит, — то, что они были так близки к потере Джейсона, а Дик даже не знал. Его младший брат мог быть мертвым несколько дней, и Дик не узнал бы об этом. Но теперь он в курсе всего. Единственное, что получил Дик, — это новое топливо для своего больного воображения, потому что, несмотря на все ужасные образы, которые Дик себе нафантазировал, он никогда не представлял себе такого. И теперь это у него в мозгу, и Дик не может от этого избавиться. Это похоже на худший фильм в мире — показ ужасов, о которых Дик даже не подозревал, что его мозг способен производить, и он не может это остановить. Он думал, что знание успокоит его разум. Но это только сделало его параноидальные фантазии более яркими, только дало ему что-то реальное, от чего можно было оттолкнуться. Теперь он не может не представлять, как именно было раздроблено бедро Джейсона. Боль на его лице, когда Джокер сломал ему ребра. Руки Джокера на нем и… Дик так сильно прижимает пальцы к глазам, что в темноте расцветают пятна. Это мало отвлекает, но Дик примет все, что прервет ужасный ход мыслей. До вылета еще несколько часов. Дик не уверен, что сможет продержаться так долго, если компанию ему составят только его мечущиеся мысли. Если бы он мог заснуть, было бы легче, но Дик боится того, что увидит во сне.***
Верный слову Брюса, Альфред встречает его, когда Дик наконец выходит на теплый эфиопский воздух. Дворецкий выглядит старше, чем Дик видел последний раз, на лице морщины от усталости и боли. Это заставляет что-то маленькое и юное в Дике неловко сжаться. — Как он? — спрашивает Дик, как только они выезжают на дорогу. Это не долгое путешествие, и Дик хочет спросить, прежде чем они доберутся до больницы. Медицинские записи сказали то, что ему нужно было знать, но это не то же самое, что услышать это от кого-то, кого он любит и кто любит Джейсона. Наступает долгое молчание, которое уже о многом говорит Дику. Он смотрит, как дорога скользит мимо окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Это проще, чем смотреть на Альфреда. Он чувствует присутствие дворецкого рядом с собой, с прямой спиной и молчаливого. Он изо всех сил старается не думать о файле, который он прочитал, обо всех ужасных вещах, которые в нем содержались. — Ожидается, что мастер Джейсон будет жить, — вот что наконец говорит Альфред. В словах слышится легкая дрожь, которую Дик не заметил бы, если бы не знал Альфреда так хорошо. Дик также отмечает выбор слов. Ожидается, что он будет жить, а не полностью выздоровеет. Не то, что с ним все будет в порядке. От этого что-то кислое обжигает горло Дика. Если это лучшее, на что они могут надеяться... Он не утруждает себя расспросами о Брюсе. Эти два вопроса неразрывно связаны. Если Джейсон не в порядке, то Брюс тоже. Дик с ужасом представляет, в каком состоянии они оба окажутся. — Как это произошло, Альфред? Это звучит более болезненно, чем предполагал Дик, тяжело и грубо от его агонии. Альфред издает тихий звук — непривычный надлом в его британском стоицизме. Когда Дик смотрит на него, костяшки пальцев дворецкого, сжимающих руль, белеют. — Я не знаю, мастер Ричард, — мягко говорит он, когда они сворачивают на парковку больницы. — Боюсь, вам придется спросить мастера Брюса. Дик оставляет свой скудный багаж в машине. Здесь есть отель, говорит ему Альфред, когда они регистрируются на часы посещения, и дворецкий ведет его в нужную палату. Не то чтобы Брюс им пользовался. Он спал в больнице каждую ночь, хотя Джейсон был в сознании всего несколько раз, и никогда полностью не приходил в себя. Медсестры пытались уговорить его уйти, но Брюс так яростно отказывался, что они уступили. Дика это не удивляет. Он сомневается, что кто-то действительно смог бы противостоять разъяренному, защищающему, мучимому чувством вины Брюсу и добиться своего. Альфред легонько стучит в дверь, прежде чем толкнуть ее и войти внутрь. Дику приходится закрыть глаза и сделать глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем он сможет последовать за ним. Он точно знает, что его ждет, но все равно не готов к этому. Взгляд Дика останавливается на Джейсоне в тот момент, когда он переступает порог. Кажется, что его младший брат обладает странным притяжением, как будто Дик, Брюс и Альфред — спутники, вращающиеся вокруг него, и Дик не сопротивляется этому притяжению. Он едва замечает Брюса, сидящего на неудобном пластиковом стуле сбоку от кровати. Он не может оторвать глаз от Джейсона достаточно долго, чтобы признать его. Джейсон лежит среди стольких проводов и аппаратов, что его трудно рассмотреть. Шнур капельницы змеится из его забинтованной правой руки, канюля находится над его распухшими губами, фильтруя кислород через нос. Часть головы Джейсона выбрита, его прекрасные темные кудри острижены, странная маленькая марлевая шапочка прикрывает повреждения. Дик не хочет думать об остальных травмах, скрытых под стерильными белыми простынями и громоздкими бинтами. Он видит фиолетовый синяк, выступающий под бледной кожей челюсти Джейсона, и этого достаточно, чтобы его грудь сжалась. Где-то слева от Джейсона пищит кардиомонитор — ровный, уверенный ритм. Дик закрывает глаза, прислушивается к звуку и старается не упасть в обморок на полу больничной палаты брата. Чья-то рука сжимает его плечо, после чего Дика заключают в крепкие объятия. Две сильные руки обхватывают его так крепко, что он едва может дышать, его лицо утыкается в широкую грудь. Брюс пахнет ужасно — как три дня пота и страха, а также слабый аромат антисептика и дорогого одеколона. Очевидно, он даже не потрудился переодеться. Но Дик не отстраняется, сжимая в ответ также крепко. Щетина больно трется о кожу Дика, когда Брюс прижимает их щеки друг к другу, обхватывая ладонями затылок Дика, чтобы наклонить его лицо к себе. Между их кожей мокрые слезы. Дик не может сказать, кто из них плачет. — Дик, — говорит Брюс грубо и низко, и есть так много вещей, которые Дик хочет ему сказать — сотня вопросов, сотня рассуждений, — но все, что он может сделать, это стоять там, покачиваясь в объятиях своего отца, безмолвный. Теперь все слова кажутся несущественными перед лицом страха и гнева Брюса. — С ним все будет в порядке? — это все, что Дик, кажется, может выдавить в ответ, вжимаясь в мятую рубашку Брюса. Мужчина всхлипывает, и, к удивлению Дика, у него нет сил удержать их, когда колени Брюса подгибаются. Они вместе падают на линолеумный пол, и Дик неловко приземляется на колено, зная, что после останется синяк, но не убирая ногу. Смутно он осознает, что Альфред парит рядом с ними, что Джейсон дышит, живой, в кровати позади них. Но большую часть его чувств занимает Брюс, вцепившийся в него, как утопающий, громко и грубо рыдающий Дику в ухо, царапающий его щетиной и оставляющий синяки от прикосновения пальцев. — Все хорошо, — говорит Дик, отвечая на свой же вопрос, пораженный и измученный страхом и горем, не зная, является ли то, что он говорит, хотя бы отдаленно правдой. — Все в порядке, папа. С ним все будет хорошо. Брюс в ответ только громче рыдает.***
— Что произошло, Б? — спрашивает Дик, как только Брюс, наконец, достаточно успокаивается, чтобы сесть напротив него с другой стороны кровати Джейсона. Пластиковый стул жесткий и неудобный под Диком. Его колено пульсирует от незапланированного соприкосновения с полом, глаза слезятся от недосыпания так, что кажется, будто он трет их наждачной бумагой каждый раз, когда моргает. Однако все это не имеет значения. Не тогда, когда он держит вялую, забинтованную руку Джейсона в своей. Его брат такой неподвижный и искалеченный, что все мелкие болячки Дика ничтожны по сравнению с тем ущербом, который нанес ему Джокер. И Дик хочет знать. Он хочет знать, что произошло, когда он даже не догадывался, что они уехали из Готэма. Долгое мгновение Брюс не отвечает. Одна из его рук лениво проводит взад-вперед по челюсти Джейсона, его глаза прикованы к ровному подъему и опусканию груди мальчика. Дик чувствует то же раздражение в горле, что и раньше. Он хочет начать требовать ответов от Брюса, может быть, накричать на него, но он слишком напуган. Брюс кажется таким хрупким. — Как прошла твоя миссия? — наконец спрашивает тот вместо разъяснений. Дик сдерживает машинальный ответ. Последнее, что он хочет, это вступать в перепалку, когда Джейсон лежит между ними. — Отлично, — говорит он сквозь зубы. — Мы все вернулись целыми и невредимыми. — Хорошо. Я рад. А после — ничего. Как будто Дик и не спрашивал. Как будто Дика не существует. — Я прочитал его медицинскую карту, — импульсивно говорит Дик, уже сожалея о своих словах в тот момент, когда произносит их. Он не совсем уверен, почему признается: может быть, чтобы вывести Брюса из себя, заставить его говорить, а может, просто чтобы сбросить с себя тяжелое бремя, сидящее, как камень, в его груди. Брюс поднимает на него глаза. Его лицо становится таким же белым, как простыни, накрывающие Джейсона, а челюсть — напряженной, резкой линией. Но он ничего не говорит, просто смотрит на Дика темными, пронзительными глазами. Дик смотрит в ответ, разрываясь между тем, чтобы уклониться от боли отца или принять ее со своей собственной. — Прости, — наконец говорит Дик, когда больше не может выносить тишину. Его голос звучит слабо и хрипло. Он не знает, за что просит прощения. За то, что совал нос туда, куда не просили? За то, что обременял Брюса этим фактом? За все ужасные вещи, которые произошли? — Я не должен был. Я... я просто хотел знать…что он… Он прерывается с резким, приглушенным звуком. Как он может оправдать свое эгоистичное желание знать, что с Джейсоном все в порядке, когда его брат явно не в порядке? — Неужели Джокер... неужели он действительно... — и он запинается на слове. Ненавидит себя. Ненавидит Джокера больше всего на свете, с такой сильной яростью, что все его тело словно вспыхивает от нее. — Джокер действительно изнасиловал его? Он не знает, почему спрашивает. Он знает, что да. Он прочитал доказательства этого в карте Джейсона. И все же он не может не надеяться, что Брюс докажет ему, что он ошибается. Надежда умирает, когда Брюс вздрагивает. На лице отца мелькает такая опустошающая скорбь, что у Дика перехватывает дыхание. Брюс снова опускает взгляд на кровать, наполовину скрывая выражение своего лица. — Я не... — Брюс сглатывает, прочищает горло. Одна его рука прижата к бедру, кулак сжат так сильно, что костяшки побелели. — Я точно не знаю, что он с ним сделал. Я... не то чтобы он мог мне рассказать. Но я... Он снова сглатывает, в горле пересохло. Он не отрывает глаз от кровати. Дик видит, как тяжело ему это дается. В каждом слове чувствуется напряжение. — Джокер держал его на каком-то складе. Джейсон нашел свою биологическую мать здесь, в Эфиопии, и она... она продала его этому уроду. К тому времени, как я понял, что произошло, он был у него уже больше часа. Брюс останавливается. Дик видит, как закрываются его глаза, слышит неровные вдохи, которые он делает, чтобы успокоиться. Дика подташнивает. Час. Несмотря на то, что Дик точно знал, какие травмы были нанесены Джейсону, он все еще замирает от одной мысли об этом. Насколько сильно Джейсон должен был быть напуган? Запертый на складе с Джокером так долго, охваченный страхом и испытывающий боль, отчаянно гадающий, доберется ли Брюс до него вовремя, или, возможно, на этот раз он опоздает. Холодок пробегает по коже Дика. Брюс, кажется, не замечает. — Когда я выбил дверь, Джокер… боже, там было столько крови. И этот сукин сын был сверху на Джейсоне, склонившись над ним. Было очевидно, что он делал. Костюм Джейсона была сорван с него и... и он... Я был так зол, Дик. Я... — Ты убил его? — спрашивает Дик, и сам удивляется тому, насколько спокойно звучит его голос. Он также удивлен осознанием того, что хочет, чтобы Брюс сделал это. Как никто другой Дик всегда понимал строгое следование Брюса своему кодексу. Он точно знает, как легко взять имеющуюся силу и превратить ее во что-то ужасающее. Всего одна чаша весов, легкий перевес, и внезапно ты становишься тем, кого, как ты когда-то утверждал, ненавидел. Но дело не в этом. Несмотря на костюмы и псевдонимы, речь идет не о Бэтмене, Робине и Джокере. Речь идет о том, что сына Брюса Уэйна пытали и насиловали, и как Дик может винить его за реакцию на это? Брюс мог бы сказать ему, что замучил Джокера до смерти, и Дик не думает, что дрогнул бы. — Я хотел, — говорит Брюс и наконец поднимает глаза, чтобы встретиться с Диком. В его взгляде есть непоколебимость, которая что-то успокаивает в Дике, несмотря на все происходящее. — Когда я увидел его таким... мне захотелось. Я сломал ему обе руки. За то, что он прикасался к Джейсону. И его ноги тоже. Несколько ребер. Все, что Дик может сделать, это беспомощно кивнуть. — Я не виню тебя, Б. — Я не убивал его, — огрызается Брюс в ответ. Трудно сказать, что именно он чувствует, является ли резкий звук его голоса сожалением или чем-то еще. — Там была бомба. Джокер собирался убить ею Джейсона. Я не приводил ее в действие, но я позаботился о том, чтобы он не смог выбраться. — Хорошо, — уверенно произносит Дик. Это, должно быть, удивляет Брюса, потому что он дергается, его глаза широко распахиваются, рот плотно сжат, от чего губы превращаются в тонкую полоску. Дик не знает, какой реакции Брюс ожидал от него. Может быть, он предвкушал лекцию, или спор, или какую-нибудь сентиментальную чушь по типу: «Нет, Брюс, ты не перешел черту, если на самом деле не убивал Джокера». Может быть, так было бы в другой жизни. Не в этой. Не с пальцами Джейсона, безвольно зажатыми между его собственными, и жгучим, обжигающим гневом в горле. — Надеюсь, он, блять, сгниет. Долгое мгновение Брюс просто смотрит на него со странным выражением на лице, разрывающимся между шоком и чем-то странно нежным. Затем он снова опускает взгляд на младшего сына, прежде чем осторожно провести костяшками пальцев по изгибу щеки Джейсона. Дик не может не думать, что это что-то вроде согласия.
