На бумаге.

В своей уютной толстовке Чуя сидел на диване, внимательно, но и с улыбкой смотря на Дазая, который сидел перед рабочим столом на вертящемся стуле, что-то обдумывая. — Я хотел тебе кое-что сказать, Чуя, — он промолвил тихо, неуверенно, словно собираясь с мыслями. Накахара продолжал одаривать партнера мягким взглядом — что бы тот ни задумал, пусть. — Только не перебивай и выслушай до конца, хорошо? — Окей, малыш. Тогда Дазай взял со стола лежащие перед ним несколько исписанных листков, пробегая по ним глазами. Он сидел перед Чуей полубоком, чтобы не чувствовать на себе этот пристальный взгляд невероятно красивых синих глаз. Выдохнув, он укутался ещё плотнее в свой теплый вязаный кардиган, прежде чем приступить к чтению. — Одиночество. Оно не зависит от того, есть ли кто-то около тебя, и кто эти люди. Друзья и знакомые. В кавычках. Что это значит. Ты просто просыпаешься поутру, и ты знаешь — ты один. Твои мысли, они или отвратительны, или ни о чем. Так день за днем, без возможности по-настоящему заглянуть внутрь себя. Узнать… Себя? Во что ты превратился за все эти годы, под налетом жизни, которая больше похожа на существование. И ты одинок. Это чертова константа, что ты уже и не помнишь, когда к тебе пришло это смирение. Отвратительное смирение, когда тебе честно уже похер на себя. Ешь ли ты, спишь ли ты. И тело не виновато, но оно переносит все эти страдания. Но ты даже и не уверен, страдаешь ли ты. Ты ни в чем не уверен в этой суете, в этой рутине. Когда невозможно терпеть, ты пытаешься унять боль в груди, сердце ли это или душа, нанося себе… так скажем, увечья? Они помогают. Но действие краткосрочно, и снова ты затянут в эту серость, которая изо дня в день окутывает тебя ощущением, что всё идёт лишь к своему концу. И неясно, что сдастся первым. Тело или психика. Что из них в конце концов слабее, это лишь предстоит узнать. Отвечая всем вокруг «Да всё нормально», машинально, с заученной улыбкой, сразу же переводя взгляд и меняя тему. И так было годами. До тебя. Дазай делает паузу, глубоко вздыхая. — Насколько важно сказать сейчас сказать то, что я скажу. Возможно, это важнее для меня, чем для тебя. Но и держать в себе это невозможно. Возможно было держать боль, но не это. Не это распирающее и раздирающее меня изнутри чувство, словно само солнце поселилось в моей грудной клетке. Такое жаркое и пылающее. Я чувствую его, как оно согревает и обжигает. И даже сейчас я чувствую его на кончиках своих пальцев. Да, я решил это за тебя. Решил, что ты должен это знать, иначе, мне кажется, я просто умру. Но это и не то, что ты не догадываешься. Или не знаешь совсем. Ты знаешь, и я повторял уже неоднократно, я люблю тебя, Чуя. Но. Мне кажется, что это всё слова, и они настолько недостаточные. Слишком слабые, чтобы по-настоящему передать то, что я чувствую. Ты знаешь, что для большинства людей значит космос? Что они думают, когда представляют себе его? Они боятся. Неизведанного, далекого, что он заманит и поглотит, навсегда в свою черноту. И ты мой космос. Только. Другой. Ты космос ярких звезд галактик. Ты сияние созвездий. Почему? Потому что, смотря на тебя, я нахожусь в бесконечном восхищении. В благоговении. Я, затаив дыхание, наслаждаюсь прекрасным. Моё сердце не способное ни на какие переживания больше, объято пламенем от того, что я чувствую к тебе. И как же мне хочется, чтобы ты это понял. Увидел моими глазами. Но это сложно передать и, честно сказать, мне сложно объяснить это даже самому себе. Поэтому я пишу это всё на бумаге. А ты слушаешь. Вновь прерывая чтение, Дазай вздыхает. — Прости, если всё это неуместно. Или потеряло свою актуальность, в тот момент, когда ты мне признался, что… Мне не верилось, и не верится до сих пор, что наши чувства взаимны. Почему. Почему ты любишь меня? Вот только не злись, ведь я на самом деле не понимаю. Во мне есть что-то хорошее? Привлекательное настолько, чтобы полюбить? Только не начинай свою тираду, окей… Таким, как я людям. Нам сложно понять. Мы привыкли жить не своей жизнью, а скорее тенью её, имитацией. Жалким подобием. Мы не верим. И не поверим, что будет человек, который примет нас такими, какие мы есть, поэтому не верю и я. Это сложно, это чертовски сложно. Я думаю, это вообще невозможно. Эта неполноценность, преследующая тебя всю жизнь, она никуда не девается. И поэтому здесь я хотел сказать, прости, что тебе нужно прикладывать столько усилий, изо дня в день объясняя мне, что, да, ты любишь меня, да, я заслуживаю любви, да, ты никуда не денешься. Не исчезнешь. Разве что мы оба не помрем на нашей следующей миссии. Но ведь для этого я все просчитываю — чтобы никто из нас не пострадал. В общем… Прости меня. Ладно. Прости. Очевидно, я помешан на тебе… и да, это не то, в чем я так легко признался бы. И я завишу… Я зависим. Это пугает. Но и противиться этому сложно. Когда я впервые почувствовал всё это, я подумал сначала — да лучше умереть. Чем все вот это. Любить. И надеяться, что тебя любят в ответ, и даже понимая уже потом, что это взаимно, твой мозг продолжается тебе твердить — нет. Ты не достоин. Не достоин. И не будешь. Потому что это — ты. Сгнивший и прогнивший насквозь… Медленно опуская обе руки с листами себе на колени, Дазай также продолжает смотреть на них. Не знает, он справился с поставленной перед собой задачей или нет. Хочется закрыть эту тему. Хотелось бы раз и навсегда. Ну или до очередного момента, когда мозг начнет свои голодные игры. — Осаму. Накахара наконец подал голос, и Дазай осмелился поднять на него свои глаза. Чуя в этот момент смотрел на него спокойно и очень-очень ласково. — Иди сюда. Поджав губы, Дазай встал с места и подойдя сел рядом. Чуя, наклонившись, поднял и перекинул ноги парня через свои колени, после этого переводя обе руки на его спину и крепко к себе прижимая. Дазай, выдохнув, позволил себе утонуть в этом объятии, опустив голову Чуе на плечо и утыкаясь холодным носом ему в шею. Они молчали, вроде, прошло пару или несколько минут. — Я, я люблю тебя, Осаму. Дазай пока молчал, он и так слишком много сказал, но донес ли он свою мысль? Но Чуя, он всегда знает самые правильные слова, они находятся у него сами по себе. Как — Дазай ещё сам не понял. — Я тебя люблю, Чуя. — Я рядом, и, знаешь, я уверен, настанет день, когда ты поймешь, что я просто люблю тебя таким, какой ты есть. Ты увидишь, я покажу тебе. Я сделаю так, что ты поверишь. Никто из них не знал, отнимет ли это дни или годы, но Чуя был уверен, что для него это не будет сложно. Сколько бы времени ни потребовалось, он готов показывать, выражать свои чувства, чтобы Осаму поверил. Он достоин быть любимым, и нет в этом чего-либо ошибочного или неправильного. Ему сложно открыться, страшно, но это сделал. И не зря. Ведь то, что у них есть, это самое чудесное, что может быть на этом свете. Может быть, на самом деле мир и прогнивший. Но не Дазай Осаму.