won't you say goodnight so i can say goodbye

диппер никогда не мечтал о том, чтобы стать счастливым. вообще, дети и подростки редко мечтают о таком. сначала она мечтают стать космонавтами или президентами, кто-то из них хочет быть балеринами, поварами, актёрами кино, пожарными или архитекторами. подростки, наверное, мечтают пойти в медицину и стать хирургами или ветеринарами, потому что их родители сказали им, что это чертовски прибыльно и полезно для общества. те подростки, которые не слушают своих родителей или часто спорят с ними об этом, мечтают быть писателями, музыкантами и художниками. кажется, мэйбл всегда мечтала стать директрисой театра кукол. или дрессировщицей сельскохозяйственных животных. или дизайнеркой одежды из мусорных пакетов и пластиковых бутылок. мэйбл, вообще-то, всегда много мечтала. наверняка, мэйбл никогда и не мечтала о том, чтобы стать счастливой, потому что у неё и без мечт это всегда получалось неплохо. наверняка, это вполне нормально. а диппер просто упустил из виду тот момент, когда, даже не начав мечтать о том, чтобы стать счастливым, он осознал, что этого у него никогда не выйдет. да, он мечтал стать самым умным в своём классе, правда хотел был лучше всех — даже скрывать это нет ни единой причины. он перфекционист и контрол-фрик, он ботан с последней парты с самыми специфичными интересами, он типичный фанат марины диамандис и тайлера джозефа, он тот, кто приходит на выпускной лишь для того, чтобы не расстраивать сестру. мэйбл, конечно, расстраивается всё равно — она знает, что он вытащил себя из кровати и отложил учебник по всеобщей истории, за которым неумело прятал очередную книжку про каких-то жутких тварей, только ради неё. она знает, что диппер справляется не очень хорошо. диппер неумело врёт — и тоже прекрасно об этом осведомлён. нужно быть тупым или слепым, чтобы не понять, что с ним что-то не так. сначала пайнс думает, что дело в шоке. не каждый день и даже не каждое лето с двенадцатилетним ребёнком происходят те вещи, которых они насмотрелись в гравити фолз, но ведь они вышли победителями и всё закончилось хорошо, так что смысла волноваться о последствиях не было. впрочем, диппер всё равно частенько ловил себя на мысли, что его сознание будто бы по собственной воле возвращается к пережитым событиям, отнимая у него какой-либо контроль над происходящим. «это нормально», — думает диппер. он подросток, а мозг подростка — страшное, запутанное место, полное самых необъяснимых вещей, так что неудивительно, что он всё ещё переживает о том лете. неудивительно, что у него зудит где-то под кожей, что руки сами постоянно тянутся расчесать чувствительную кожу до кровавых потёков. неудивительно, что он «витает в облаках», что не может сосредоточиться ни на настоящем, ни на будущем. неудивительно, что с ним что-то не так. он принимал лёгкие успокоительные почти с того самого момента, как они с сестрой вернулись домой, в пьемонт, после их первого лета в гравити фолз. откровенное, но не совсем ясное ощущение того, что он медленно сходит с ума, не давало ему покоя. это было странно; не страннее, конечно, чем встретиться лицом к лицу с самими жуткими и невообразимыми существами и пережить самые отвратительные и мучительные моменты собственной жизни, но выборка в таком случае не так велика. дипперу казалось, что он начинает забывать самого себя. он слишком явно ощущал, что с концом каникул словно кончилось что-то ещё, что-то настолько же значимое, насколько и болезненное. он говорит себе — это нормально. это лето, каким бы острым и чрезмерным на впечатления оно ни было, останется в его памяти тёплым, порой даже слишком тёплыми деньками, заразительным смехом его сестры, объятиями воссоединившихся дедушек. это лето было хорошим. неплохим. нормальным. он говорит себе — это нормально. мэйбл тоже плачет иногда, вспоминая о том, как временами было трудно. брат и сестра переживали произошедшее с ними в гравити фолз по-разному. мэйбл всегда была чертовски честной: она болтала, если что-то приходило ей на ум, не боясь, что диппер подумает, что он дура. диппер и не думает, что она дура; он думает, что это забавно: у них, таких одинаковых с первого взгляда, такие разные реакции. всё же, она сильно винит себя в том, что слишком отдавалась чему-то, что даже не стоило её времени, что не обращала внимания, что дипперу нужна её помощь, что её счастье всегда было ближе, чем ей казалось. диппер говорит ей, что нет ничего плохого в том, что она делала, что «её сраные мальчики и её сраное лето», за которыми она так настойчиво носилась и которых так настойчиво не хотела упускать, не делают её плохим человеком. делают, наверное, целеустремлённым и упрямым, то уж точно не плохим. а диппера, интересно, плохим что-то делает? он отчего-то считает себя ничтожным; то есть, ничтожнее обычного. мэйбл не трясёт мелкой дрожью, когда она говорит о том лете; она в хорошем расположении духа в очередном июне возвращается в гравити фолз, уверенная в том, что всё зло было побеждено и тут его уже давно нет. почему диппер тогда так переживает? может, из-за встречи с вэнди, до которой ему, почему-то, уже почти нет дела? или, может, от долгой разлуки со стэном и фордом, которые тоже кажутся невозможно счастливыми? мэйбл поняла, что дела совсем плохи, когда брат перестал говорить даже с ней. конечно, они могли перебросится несколькими фразами во время завтрака, если диппер покидал свою комнату утром, могли взъерошить волосы друг друга, стоя у шкафчиков в коридоре школы, если диппер приходил на учёбу, могли посмеяться вместе над шуткой в очередной вечернем шоу по телевизору, если диппер оказывался рядом с ней на диване в такие моменты. но диппера она теперь видела всё реже — за завтраком, в школе, перед телевизором. он извиняется, когда у него нет сил проводить время с сестрой, которая растёт быстрее, чем он мог себе представить. он извиняется каждый раз, когда чувствует себя идиотом, доставляющим неприятности, извиняется, когда заставляет кого-то пропустить дэдлайн проекта, потому что всю неделю не мог вылезти из кровати, извиняется, когда не может нормально дышать при панической атаке, как его учили всякие советчики из интернета. он видит себя со стороны комком никчёмности и, если честно, в такие моменты он не против снова покинуть своё тело, чтобы взять себя в руки, натянуть улыбку и вернуться к рутинным делам. нет, диппер, конечно, пробовал справиться. он много чего пробовал. он пил таблетки. отказывался, выбрасывал, принимал почти насильно, менял, пил снова — но всегда продолжал пить. таблеток было так много, что диппер не уверен даже, были ли хоть какие-то из них эффективными. сначала он думает, что дело действительно в лекарствах. антидепрессанты, вообще-то, не только нехило губят либидо, нервную систему и адекватный сон, но и заражают нескончаемыми маниакальными состояниями, тревожностью и мигренями. к тому же, он более чем уверен, что какие-то таблетки нельзя мешать с другими, тем более препараты с тестостероном во время гормональной терапии, с которыми ему советовали быть особенно осторожным. флегматичность и вялость, будто уже хронические, не позволяют сосредоточиться на советах, и пайнс принимает медикаменты практически горстями, проваливаясь то ли в сон, то ли в беспамятство. он ходил на свидания с парнями, и они все были ужасными. нет, пожалуй, парни ужасными не были, хотя мэйбл, с высоты своего опыта, кажется, в самом деле могла сказать, кто из них действительно придурок, а кто подходит дипперу идеально. но всегда эти свидания выходили настолько из рук вон плохими, что этот паттерн почти начал пугать пайнса, пока он не осознал, что таскает себя на эти встречи через силу, смотрит на человека напротив, очевидно, не самым заинтересованным взглядом, односложно отвечает на вопросы и поддерживает беседу только в те моменты, когда речь заходит о маленьких городах штата орегон, наводнённых различного рода паранормальными и сверхъестественными сущностями. исходя из этого, несложно догадаться, что на свиданиях диппер предпочитает молчать. он погружался с головой в учёбу и даже записался редактором в школьный журнал, но вылетел оттуда довольно быстро за то, что пропускал все возможные сроки и не казался слишком увлечённым делом. диппера, конечно, это только больше разозлило, но он натянул улыбку, принимая очередное «поражение». ничего удивительного, он и занятиям больше не отдаётся с тем привычным ему ботанством, за которое так хвалили родители и учителя. книжки о неопознанных объектах и истории людей в интернете, встретившихся лицом к лицу с необъяснимыми вещами, кажутся теперь не то чтобы интереснее — складывается ощущение, что ничего кроме них пайнс читать теперь не может. нет, он правда старался справиться своими силами. но что мог сделать он — робкий, дёрганый мальчишка, ещё сильнее закрывшийся в себе спустя годы после каникул в гравити фолз? его жизнь превратилась в сплошной триггер. жёлтый цвет — триггер. галстуки-бабочки — триггер. треугольники — триггер. до смешного тупо — он не мог ходить на тригонометрию. чёртова тригонометрия, где нужно рисовать эти чёртовы треугольники, вызывала в нём настолько ничтожное и пугающее чувство страха, что руки начинали трястись, а сердце уходило в пятки. он отказался от курса, и больше никогда не открывал учебник. беспомощность, окатывающая с ног до головы, не позволяла мыслить рационально. преподаватели, наверное, посчитали его дурачком, придумавшим такую же дурацкую отмазку, но сочувствующий взгляд мэйбл злил диппера больше всего. хорошо, он притворится, что ярлычок тупого и ленивого не делает ему больно, но он не мог простить себе ту слабость, что видел в отражении глаз собственной сестры, когда она смотрела на него — на человека, которого он должен всегда оберегать и защищать. дипперу просто хочется скорее повзрослеть. чёрт, скорее бы повзрослеть. у взрослых ведь нет таких идиотских проблем, они не переживают из-за подобной ерунды, у них нет времени на травмы и потрясения, у них куча дел поважнее. ведь он мог бы достичь многого. «неогранённый ум» — что-то вроде этого говорил о нём форд с лёгкой гордостью в голосе, заставляя диппера опускать глаза. даже тогда он не мог не думать о том, насколько с ним всё не в порядке и насколько его «неогранённый ум» начинает поддаваться эмоциям и тревогам всё легче и легче с каждым днём. всё, что диппер мог себе позволить в конкретном состоянии, в почти безвыходной ситуации, которая и без того душит его сильнее, чем постоянное чувство стыда и настойчивый дистресс — это одну-единственную, глупую, совершенно несостоятельную, абсолютно неоправданную и сумасшедшую до крайности идею. идею, согласно которой он должен найти билла сайфера. билла сайфера, того, кто призрачно преследовал его все эти годы, того, кого он проклинал в бесконечных приступах тревоги, того, кого сам так и не смог отпустить, потому что не знал, как правильно это сделать. смешно, но, пусть сайфер и вылез из его головы (буквально) уже давненько и никогда в неё (диппер надеется) не возвращался, он в переносном смысле засел в его башке крепко и надолго. закапываться с головой в изучение аномальщины проще, чем слушать все эти чертовски резкие и громкие для слуха звоночки, вопящие о том, что это ненормально. диппер не тупой: он знает, что это ненормально. психотерапевт тут не поможет — как высказаться о том, что с ним происходит? «знаете, мне в кошмарах и наяву является существо геометрической формы из другого измерения, которое одним летом, когда мне было тринадцать, пыталось убить меня и мою семью». психотерапевт спросит, были ли у диппера какие-то жуткие потрясения в последнее время, может, кто-то умер, кто-то плохо с ним обращался, кто-то делал ему особенно больно — и с этого самого момента диппер прекратит любые попытки начать терапию снова. ему кажется, что всё просто: нужно просто найти билла, надо понять, что с ним, с диппером, не так, убедиться, что он не с пустого места сходит с ума от тревоги и разрушительных мыслей. диппер, никогда ни о чём не мечтавший, не мечтавший даже о счастье в привычном, человеческом его понимании, сделал это своей мечтой. он посвятил этому всего себя, положив на кон своё счастье, то самое, слишком далёкое, чтобы даже думать о нём. он страдает от бессонницы, потому что не может позволить себе прикрыть глаза, пока лично не встретит рассвет и не отрубится от истощения — засыпать в темноте слишком страшно. во сне он точно не будет один, во сне его найдут, во сне он не может быть в безопасности. рано утром поднимающая мэйбл перестала, пересекаясь за своим утренним кофе и его ночным стаканом воды, задавать глупые вопросы. «ты спал? что, совсем не спал? может, всё же приляжешь на час, на два?». диппер перестал вместо ответа мотать головой и пялиться в пол, безрезультатно стараясь выдавить из себя подобие улыбки — теперь он просто угрюмо проходит мимо, стараясь не попадаться на глаза. после школы диппер принципиально отказался жить с родителями. вообще, диппер хотел так же принципиально отказаться жить с мэйбл и её соседкой, но что-то не позволило ему поступить так. что-то — то ли почти слезящиеся глазки мэйбл, которыми та смотрела на него, складывая руки в замок, прижимая их к подбородку и протягивая жалобное «пожалуйста, диппер», то ли почти прожигающие насквозь глазки пасифики, бросившей ему крайне недвусмысленное «не обижай её, пайнс». то есть, да, диппер почувствовал, что отказаться у него возможности нет. ни единой. мэйбл говорит, что снимать квартиру вместе с пасификой гораздо дешевле и проще, потому что какие-никакие деньги даже после ссоры с родителями у неё остались, когда она, решив оставить всё самое кошмарное позади, сбежала из дома сразу после окончания школы и вышла с мэйбл на связь. мэйбл говорит, что так гораздо дешевле и проще, и прячет взгляд и неловкую улыбку. диппер думает, что это, наверное, правда дешевле и проще, но вряд ли это та причина, по которой девушки довольно быстро и неожиданно для брата старшей пайнс начали жить вместе. диппер, кажется, даже рад за неё; он рад, что это не какой-то мудак, который делал бы ей больно, пользуясь тем, что девушка всё ещё не уверена в том, заслуживает ли она хорошего отношения. ему жаль, что он не может быть рядом с ней, но эта мысль заставляет его судорожно усмехается — они ведь живут вместе. диппер маниакально переписывает дневники по памяти, копается в интернете в поиске ответов, сгрызает ногти до мяса, не выходит из дома и даже из своей комнатки в самой дальней части квартиры сестры. ему в самом деле стыдно, что он не может даже подняться с кровати, когда мэйбл предлагает ему сходить вместе в кино на очередной забавный фильм или пройтись по торговому центру, чтобы просто развеяться. ему не до этого. ему нужно сделать всё возможное, чтобы отыскать билла. и в гравити фолз это даётся ему намного лучше. свежий воздух, знакомые лица и все те места, которые, с особым усилием нажимая на все его открытые глубокие раны, заставляют его мозг работать быстрее, словно в панике. диппер не спит ночами, обессиленный от этой абсолютно нездоровой зависимости, и скрывается, как может, и от стэна, и от форда, чтобы те не допытывались до него своим переживательным тоном, одним на двоих. сначала пайнс действительно хотел — от отчаяния — попросить у дедов помощи, чтобы те подсказали, где и как искать, но, представив их лица в этот момент, он только смеялся нервно — тоже от отчаяния. он чувствует, что должен быть с этой проблемой один на один, что никто не смеет приложить ни капли усилий для того, чтобы ему помочь. он сам в это влез, сам заразился этой идиотской идеей, которой, как выясняется, ни одно лекарство не поможет, пока пайнс не доберётся до самого конца; до самого дна. чем ближе к цели, тем страшнее. страшно словно не встретить билла сайфера снова, страшно снова оказаться под напором холодной воды, которая не отрезвляет, а, наоборот, заставляет окоченеть, почти застынуть на месте, не в силах двинуться дальше. для пайнса всё это значило стагнацию, противную и обидную до слёз и тошноты. ему всегда хотелось быть больше, чем он был вчера, но унизительное ощущение того, что с каждым днём он становится всё меньше и меньше, не позволяло ему расти и двигаться дальше. диппера пугает вся эта иррациональность, ему не хочется быть тем, кто принимает решения, исходя из собственных чувств и страхов, но сейчас он будто бы не может поступить иначе. возможно, диппер просто фрик. возможно, ему как раз и нужно быть с кем-то вроде билла, с точно таким же фриком. билл, в конце концов, не был так уж плох. в конце концов, может, это диппер был плох? может, это именно диппер был настолько слаб, что позволил себе стать такой лёгкой добычей? может, это его вина, что он не смог забыть и отпустить? билл говорил дипперу, что тот ему нравится. билл приходил к нему во снах. билл, кажется, даже не был агрессивен постоянно. билл — хороший манипулятор, но кто не без изъяна? билл ограждал его от страшной правды, защищал, то есть. билл не давал ему окончательно свалиться в саморазрушение, если только билл сам не был для пайнса своеобразной формой саморазрушения. но кто диппер, чтобы судить? он слишком обессилен, чтобы сопротивляться. где-то на границе между сном, реальностью, сумасшествием и измерением, из которого уже не выбраться, дёрнув за край верёвки, диппер убеждается в том, что подобрался к ответам достаточно близко; или слишком близко? его не покидает липкое, неуютное, зыбкое ощущение, что всё это ни к чему хорошему не приведёт. он слишком настойчиво искал ответы, чтобы думать о том, готов ли он к тому, чтобы их услышать. пайнс, откровенно говоря, даже не знает, какие у него вопросы, кроме надрывного, болезненного «за что?». руки ломает, кожа покрывается мурашками, хочется разреветься, а тело дрожит безостановочно. пожалуй, он всё же сам виноват. — я ненавижу тебя. диппер смотрит себе под ноги, сжимая руки в кулаках так сильно, что чувствует, как на ладонях остаются следы от ногтей, которые становятся лишь глубже с каждым мгновением. диппер знает, что врёт. — я, знаешь, никогда ведь не был слишком нормальным, но после всего того, что произошло, всё стало ещё хуже. его голос тихий, он самого себя не может услышать, пока говорит. кажется даже, словно говорит и не он — что-то внутри него, такое отчаявшееся, усталое, и от этого такое пронзительное. как будто кто-то, кто долго не произносил ни слова, решил закричать, срывая голос до боли в горле. — это чувство так сильно привязалось ко мне, а я его даже не понимаю. не понимаю, что чувствую. пайнс легко усмехается, его плечи наконец опускаются. может показаться, что он расслабился, но на деле он лишь устал окончательно, устал настолько, что не готов даже делать вид, что он сильный и может противостоять. он подбирает слова, чтобы не звучать как-то особенно по-идиотски, но вряд ли в такой ситуации можно звучать как-то иначе. любой бы сказал ему, что если он решился сделать что-то подобное, если решил гоняться за сайфером, если решил вызвать его и пожать его руку, то он идиот. без сомнений. — я, если честно, даже не знаю, что я хотел сказать тебе все эти годы. я думал даже заключить с тобой сделку, типа, ты заберёшь мои воспоминания о себе и мою душу в придачу. я готов, если честно, отдать тебе все свои воспоминания об этом чёртовом городе, но я не уверен, что тебе они нужны, билл. от чужого имени во рту скапливается вязкая слюна. диппер молчит, смотрит в пол, совершенно не готовый взглянуть — буквально — страху в лицо. ладони мерзко потеют, а в горле образуется ком тошноты. он надеется, что его вывернет наизнанку чуть раньше, чем он поймёт, что делать с этой ситуацией, в которой он оказался. — может, мы просто пропустим всю ту часть, где я должен говорить о том, чего именно я хочу, и пожать тебе руку, и сразу перейдём к той, где ты снимаешь с меня кожу, вынимаешь все зубы или выворачиваешь все суставы? мне уже плевать, знаешь. диппер прикрывает глаза, прислушиваясь к собственному дыханию. он вообще ещё дышит? кончики пальцев кажутся ужасно холодными, а тревожная дрожь не покидает тело. диппера всегда трясёт, стоит ему или кому-то ещё просто упомянуть билла в разговоре. к счастью, билл чаще обитает именно в его голове, чем в чьих-либо разговорах; такого бы пайнс даже врагу не пожелал. у него и нет врагов, впрочем. — если ты собираешься разрушить здесь всё, то лучше поторопись. хуже всё равно не станет. за закрытыми глазами дипперу ничего не видно, но он и не хочет смотреть — ему действительно плевать. из его разума мыслями, которых в нём быть не должно, уже давно вытеснено всё то, ради чего стоило стараться, его тело, он чувствует, будто бы разлагается с каждым днём всё больше. если он зачем-то ещё понадобится сайферу, тот может распоряжаться им, как угодно. есть ведь вероятность, что билл желает ему чего-то хорошего и не станет поступать с ним плохо в очередной раз, при очередной возможности. или пайнс слишком оптимистичен? когда же он вообще последний раз думал о том, что всё ещё может быть хорошо? да, он виноват сам в том, что ничего хорошо уже не будет. а если и будет, по счастливой случайности или благодаря усилиям кого-то другого, диппер не сможет поверить в это сейчас, да и принять это наверняка уже не сможет. отчаяние — страшная штука, пострашнее самого билла сайфера. именно отчаяние толкнуло пайнса в ту точку невозврата, в которой он себя ощущает, именно отчаяние заставляет его двигаться вперёд, навстречу невообразимому ужасу и неведомому кошмару, именно из-за отчаяния он готов так легко броситься в чужие лапы, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что он делает: голова, у него, может и повёрнута куда-то не туда, но мыслит он здраво — настолько, насколько способен. и если это та самая последняя вещь, которую он может совершить, та вещь, которая окончательно отделит диппера от его счастья, находящегося где-то теперь ещё дальше, то, что ж, — пожалуй, так тому и быть.