Виолончель vs Маэстро

– "Не сотвори себе кумира…" Думаю, каждый из вас слышал эту фразу и не раз. И все, должно быть, знают, что она означает? Конечно же да… вам наверняка прекрасно ясна ее классическая интерпретация, сводится она к одному простому понятию: каждый человек индивидуален. Каждый из нас существует на планете лишь в одном экземпляре, даже если у вас есть однояйцевый близнец. Наш разум уникален, а значит, уникальны наши действия – как следствия разума. Уникальны наши желания, чувства, воспоминания… таланты. Вот тут-то мы и подходим к тому, о чем я пришел с вами всеми сегодня поговорить. Хм… Талант. Кто из вас может сказать, что талантлив?.. Вау, никто? Да бросьте, не бойтесь, я не собираюсь доказывать вам обратное… Ладно, не хотите признавать свои маленькие гордыни – дело ваше. Но я бы все-таки посоветовал вам быть чуть увереннее в себе, а пока спишу вашу робость на то, что вы всего лишь на первом курсе. Так вот, талант… Так ли он на самом деле важен? Существует ли талант от Бога? Достаточно ли его? Я бы сказал – ответ скорее да, чем нет. Почему? Все достаточно просто: желание. Страсть. Даже одержимость. Истинный талант – это не простота, с которой нам удается то или иное действие, я бы с бо́льшим согласием назвал талант болезнью. Врожденным заболеванием. Вот что есть талант для меня, человека, со слов многих людей, безусловно талантливого. Ладно, отбросим в сторону эту секунду самолюбования и вернемся на пару предложений назад. Как я и сказал, талант рождается вместе с нами. Мирно сосуществует, наблюдает, возможно, даже дает о себе знать, но детьми мы часто не придаем этому особого значения. А затем наступает юность, и талант раскрывается – болезнь переходит на новую стадию, разрастается, посылает метастазы в наше сознание и потихоньку захватывает его. И вот ты уже не ты, не принадлежишь себе, как не принадлежит тебе и вся твоя последующая жизнь. Потому что теперь ты ставишь ее на путь таланта… Я вижу блеск глаз у некоторых из вас, значит, вы понимаете, о чем я, не так ли? Да… талант – это не просто одаренность человека, это вся жизнь. И если вы выбираете такой путь, если посвящаете существование своему делу, превращаете мастерство в мечту – поздравляю, вы больны. Иногда это страшно, бремя таланта очень тяжело, хоть не всем это видно, и не все в это верят, когда смотрят со стороны: требовательность к себе, недовольство, творческие кризисы, нехватка времени, растерянность, бессонница, потеря сосредоточенности… вам это знакомо, не правда ли? Хочу, чтобы вы понимали и принимали: все это норма… считайте перечисленное симптомами вашей болезни, господа. Смиритесь, научитесь переживать это с наименьшими потерями для себя – с опытом данная способность непременно к вам придет. Что ж, я снова отошел от темы. Кумиры-кумиры-кумиры… у вас они есть? Вот у вас, например… молодой человек с самого края, последняя парта. Да, вы. Кого бы вы назвали своим главным кумиром? У вас его нет? Что, совсем никого? Признаюсь, вы меня удивили… Но удивили приятно. Потому что, как я и говорил вам всем ранее: не сотворяйте себе кумиров. Вдохновляться другими людьми – хорошо, но слепо боготворить, подражать, пытаться повторить чей-то жизненный путь – простите, но полная хрень. Смешно? Что, думали я могу разговаривать только литературным языком? Хах… это вы просто не были ни на одной моей репетиции… ладно, не об этом сейчас речь. Речь о вашем таланте. Помните, всегда помните, что он – уникален, неподражаем и предан вам с первого вашего вдоха и до самого конца. Он вас никогда не покинет, будет следовать за вами всегда. Да, это будет изматывать, да, это будет сводить вас с ума, да, вы, скорее всего, будете его ненавидеть, проклинать, хотеть из себя вытолкнуть ко всем чертям, но! Он все равно будет ваш, и вы друг у друга останетесь навсегда. Никогда не бойтесь своего таланта, доверяйте ему, позволяйте себя вести и научитесь чувствовать во всем меру. Только что я рассказал вам свою формулу успеха. Надеюсь, вы ее записали. Ладно, я знаю что нет, я тоже когда-то был студентом. И было это не так уж давно! Так что повторюсь: вера в свои силы, чувство меры и любовь к тому, что выбрали своим жизненным ориентиром. А если захотите сделать себе кумира, подумайте о том, что он всегда будет ждать вас в отражении зеркала, только в завтрашнем. Всегда в завтрашнем! В учебном корпусе Сеульского института искусств раздается звонок, но студенты-первокурсники не спешат покидать свои места – ждут, пока соберётся маэстро. Тот не задерживается, ему сегодня ещё предстоит успеть на запись в городскую филармонию, а вечером у него рейс в Женеву, где он должен будет отыграть несколько концертов с местным оркестром. Расписание на несколько месяцев вперёд забито под завязку, но он не особо и жалуется: привык уже жить в движении. Маэстро накидывает на плечи пиджак, который снял и повесил на спинку стула еще в разгаре лекции, застегивает на нем пуговицу, кланяется вставшим студентам и выходит с легкой улыбкой на красивом лице. Провожаемый десятками восхищенных взглядов и одним совсем робким, выглядывающим воровато из-за длиной, неуклюже подстриженной черной челки. "Не сотвори себе кумира", – вещал в то утро маэстро Ким Тэхён на лекции у первокурсников, куда был приглашен руководством института. Жаль, он не знал, что своим выступлением заставил одного из студентов сделать совсем противоположное. И стал для кого-то заветной мечтой.

***

Несколько лет спустя Указательный палец стучит по деревянному лакированному подлокотнику с метрономной точностью. Это ужасно нервирует, но никто не смеет возражать – все здесь пытаются усмирить бурю пострашнее небольшого раздражения от навязчивого звука. "Тук-тук-тук" тем временем ускоряется. – Прошу, Тэ, успокойся. – Я не согласен с принятым ими решением. – Но ты ведь даже его пока не слушал. – Они выбрали его без меня. Без гребанного дирижера. Мне плевать, будь он хоть вторым Ростроповичем, ни один музыкант не в праве избираться в оркестр в обход меня! Это мое детище, это я его создал, так какого хера происходит здесь, кто-то может мне ответить на этот вопрос?! – Ты принимал сегодня таблетки? Стук об подлокотник прерывается на долю секунды. Обычный человек даже не заметил бы, но в кабинете, где у каждого первого абсолютный музыкальный слух, никого не проведешь. – Возможно, я забыл про утреннюю дозу. – Тэхён… – Чего ты от меня еще хочешь, Чимин? Я и так уступил вам, потратил херову кучу времени на сраное лечение от какой-то тупой мигрени. Мне теперь гораздо лучше, все прекрасно, кругом единороги скачут по радугам, а вместо облаков сахарная вата, и я скоро начну не дирижировать, а сладко петь, как диснеевская принцесса, которым мне самому всегда врезать на подобных моментах хочется. Жизнь за-ме-ча-тель-на, и от таблеток лучше уже стать ну просто не сможет. Мой максимум достигнут, дружище. А теперь, будь добр, отвали от меня, перестань загораживать дверь и дай пройти, чтобы я мог добраться до этого выскочки и вышвырнуть его из моего оркестра нахрен. – Тэ, мы никуда тебя отсюда не выпустим. Как минимум, пока ты не остынешь и не примешь лекарство, которое принимать тебе очень нужно. Тебе же объяснили, как важно окончить курс, без него кошмары не пройдут… – Да, мама, спасибо, а то мне ведь не хватило лекций от врачей. Еще слово, и придется на тебя блевать. – Тэ, успокойся, этот парень как минимум не виноват, что был выбран из других кандидатов. Вряд ли он вообще знал, что тебя не было среди слушателей, ведь мы друг друга не видели. – Да поебать мне, Намджун. – А вот спонсорам, которые тоже присутствовали на отборе, не поебать, Тэ. Поэтому сядь уже на жопу, выпей таблетку и включи голову. Я не Чимин, который нянчится с тобой, как наседка – дорогой, прости – ты знаешь, что у меня другие методы и они намного грубее. – Ага. Точно. Напомни мне вечером тебя уволить. – Напомни мне послать тебя в задницу. – Может, мы уже вернемся к нормальным темам и на этот раз подойдем к ним с холодной головой? Чимин подходит к Тэ с таблетницей и бутылкой воды, которые настойчиво впихивает ему и не сводит глаз, пока мужчина перед ним не принимает лекарство, одаривая друзей и по совместимости коллег красноречивым взглядом. Он осушает всю бутылку, а затем откидывает голову на спинку кресла и жмурится. – Ладно, я передумал его убивать. – Уже неплохо, но недостаточно, чтобы выйти отсюда. – …Ладно, я посмотрю на него в деле, теперь довольны? Кровопийцы. Мужчины, нависшие над ним, как коршуны, переглянулись, прежде чем Чимин ответил: – Вполне. Вот увидишь, он тебя не разочарует. Играет парень виртуозно, и все, что о нем говорят, чистая правда. – Я видел обрывок статьи про то, что у него маленький член. Это ты тоже успел проверить? – Как думаешь, мы должны будем заклеить ему рот перед репетицией? – Ты как всегда читаешь мои мысли, дорогой. – Фу, ну не при мне же! Валите отсюда, пока меня правда не стошнило. Не хочу потом оплачивать вам химчистку. – Боже… кому ты сдался? Мы не страдаем вуайеризмом, да будет тебе известно. – Ну да… знаешь, я бы и рад забыть о том, что увидел в концертном зале как-то раз, когда вернулся за забытой партитурой, да не могу – этот ужас отпечатался навечно в моей бедной памяти… – Мы думали, что в здании не осталось никого! Да ради бога, было сраных три утра! Хмыкнув и тем показывая, что одержал победу, Тэхён оттолкнулся двумя руками от подлокотников и встал со своего рабочего кресла. Выйдя из-за стола, мужчина накинул пиджак на плечи, застегнул на нем пуговицы и, подхватив сумку, направился к выходу, пока его надзиратели ему это разрешили. – Ладно, увидимся завтра на первой репетиции… Посмотрим, чего стоит этот парень. Но учтите: одна серьезная ошибка – и он вылетит отсюда, как пробка. У меня дурное предчувствие на его счет. Дверь за мужчиной хлопнула, оставляя в кабинете дирижера его двух собеседников. Те снова переглянулись между собой, устало вздыхая и подходя друг к другу ближе, чтобы коснуться и этим касанием немного успокоить нервы. – Все, вроде, гладко прошло. – Ну, если рассматривать это в его контексте, то да, вполне… – Ты же знаешь, что дело не просто в том, что его мнения не учитывалось, он просто измотан своей бессонницей и мигренями… – Да, знаю… – Намджун вздохнул и, запустив пальцы в волосы, разрушил свою укладку. – Я думал, что после клиники ему будет лучше, но что-то все равно идет не так. Он запирается в себе и никого не подпускает, я разговаривал на эту тему с его лечащим врачом... – Да, знаю. – Чимин шагнул вперед и обнял мужчину, обхватив за пояс и устроив голову у того на груди. – Мы выбрали тот путь, что принес бы наименьшие потери, и я не жалею, что мы пошли именно им. Да, пусть он теперь бесится, но лучше так, чем… Я не готов видеть его разбитым опять, я хочу, чтобы с ним все было хорошо… – Все будет. Ладно? Завтра первая репетиция, так много времени спустя. Тэ вернется к любимому делу, и оно исцелит его, вот увидишь. Все будет хорошо, а мы, если что, всегда его подхватим. Он – борец. – Да… только вот, иногда он борется с самим собой, а заодно еще и с нами. Это меня пугает. – Мы справимся, – Намджун обнял его крепче, целуя в макушку, пытаясь их обоих заставить поверить в свои же слова. – Справимся, вот увидишь. С завтрашнего дня все снова наладится, все будет хорошо.

***

Для своих двадцати пяти лет Чонгук, как музыкант, насчитывал довольно много заслуг и имел право гордиться собой, а также считать, что вполне достоин претендовать на самое лучшее. Потому когда известный на весь мир симфонический оркестр объявил о том, что находится в поисках виолончели, парень, не раздумывая, предложил свою кандидатуру. И вот, когда долгий перелет в Нью-Йорк и прослушивания за спиной, а его имя – в составе оркестра, куда попасть мечтают многие музыканты этого времени, он стоит у дверей здания концертного зала "BROTHEL" и чувствует, как впервые за все это время у него потеют ладони. Черт возьми, а ведь он, еще будучи в Сеуле, обещал себе, что ни в коем случае не будет волноваться! Но как тут не заволнуешься если сейчас состоится его первая встреча с Великим и ужасным… Еще обучаясь в институте, Чонгук слышал, что именно Ким Тэхён решил назвать оркестр "BROTHEL", однажды перебрав в одном одноименном заведении, где ему не дали поиграть на саксофоне и выгнали в шею. Откуда в борделе взялся саксофон, историей не уточнялось, но говорили, что с тех самых пор маэстро и задумал собрать свой собственный бордель, где всегда будет место музыке. Чонгук считал эту историю полнейшим бредом, но менее популярной она от этого, увы, не становилась. Ну а оркестр, сверкая своим весьма эпатажным и провокационным названием, со дня своего основания продолжал набирать все бо́льшую популярность сначала в Нью-Йорке, где ему было положено начало, а затем и на сценах известнейших мировых консерваторий и концертных залов. Музыканты, композиторы и режиссеры отзывались о нем кто с уважением, кто с благоговейным трепетом, кто с пренебрежением, конечно же, высоко задирая свой морщинистый нос и противно твердя, что этот неоперившийся еще как следует желторотый птенец Ким на самом деле пустышка и ничего не стоит. Стоит. Ким Тэхён того стоит. Под своим началом он не только сумел собрать оркестр с нуля, но и проложил ему дорогу в мир большого искусства, он прославил себя и свою команду на весь мир, он вырвал себе и своему детищу право голоса, и голос этот был прекрасен. Чонгук восхищался этим голосом и самим маэстро тоже. Восхищался и испытывал мандраж от мысли, что через каких-то несколько минут сможет наконец-то встретиться с этим удивительным человеком лицом к лицу. Он столько лет работал ради этого… настал день показать то, на что он теперь способен.

***

– Тишина! Этот момент, когда среди какофонии звуков, какую раздавали настраиваемые музыкантами инструменты, раздался глубокий громкий голос, Чонгук не забудет уже никогда. Голос и уверенный стук каблуков по паркету, что усиливался с каждым шагом, пока из прохода в концертный зал не вошел он. Высокий, статный, в красиво пошитом черном костюме свободного кроя, он показался на глаза музыкантам и, не сбавляя темпа, прошел на сцену. Остановился он только за пюпитром, пристально обвел всех взглядом, а затем позволил легкой ухмылке лечь на лицо. Чонгук засмотрелся, очерчивая взглядом мягкие черты, рассматривая, как в свете искусственных ламп иссиня-черные волосы, тронутые химической завивкой, переливаются всеми цветами радуги. Красивый, как дьявол… и с таким же взглядом, полоснувшим по Чону неожиданно и резко, так, что сперло дыхание. А у самого Тэхёна внутри злобно защекотало, когда он без особого труда обнаружил в своем оркестре новое лицо. – Скучали, котята? Давно же мы с вами не виделись… прошла пара месяцев, да? Простите, не считал. Но вот он я снова здесь, все в порядке, если вам интересно, а если неинтересно, то мне наплевать. С сегодняшнего дня работаем над концертами летнего сезона. Я набросал несколько идей, но если у кого есть, что предложить, буду готов выслушать. Уделим утверждению репертуара концертов эту неделю, а со следующей распределим партии и начнем с каждым из вас разбирать партитуры. Я соскучился, детки… так что гонять вас буду с утра до вечера, надеюсь, вы все этому рады. Особенно новые лица в нашем коллективе. – И снова взгляд в сторону Чонгука, не менее острый, чем первый. – Проверим, насколько вы стоите того, чтобы находиться в этом зале и быть частью этого оркестра. Надеюсь, вы уже разогрелись, потому что я – да. Начнем с чего-то простого? Ха-ха, это шутка, сегодня у нас hard-режим. Тот, кто хоть раз опустит взгляд на ноты сегодня, останется на ночную репетицию, все смотрят только на меня – это я так пекусь о том, как сильно вы все, наверное, по мне успели соскучиться. Вот, теперь можете ни в чем себе не отказывать и наслаждаться таким прекрасным мной. Готовы? Поехали. Маэстро берет в руку дирижерскую палочку, лицо его сразу же становится сосредоточенным. Между этим и первым взмахом Чонгук ловит на себе его взгляд в третий раз. И после репетиция начинается.

***

– Стоп! – Не верно! Разве вы здесь этого не слышите? Ну прямо же вот здесь! – Вы же профессионалы, черт возьми! – Клянусь, Лука, если ты еще раз не вступишь, когда надо, я засуну твой альт тебе в задницу. – Виолончель! Что с виолончелью? Какого хрена я слышу ее так отстойно? – Стоп! – Снова не то. – Дайте мне другой звук! Я! Хочу! Другой! Звук! – Виолончель! Почему я должен повторять дважды?! Я уже не говорю про музыкальный слух, хотя бы обычный у вас есть?! – Не катит! – Не то! – Стоп! – Опять не то!.. – Боже, он просто тиранище, – шепчет Чонгук, стирая пот со лба одной рукой, а другой, все еще трясущейся от усталости, держа у пола смычок. Виолончель своим весом давит ему на высоко вздымающуюся грудь. Четвертый час репетиции подошел в концу. По его истечении Ким Тэхён отложил свою палочку на пюпитр, откинул со лба выбившуюся из прически прядь, сказал, что ему ничего не нравится, и гордо удалился к себе в кабинет. – Это он еще только разогревается, – усмехнулся парень рядом с ним, тоже виолончелист, по имени Питер. Чонгук успел познакомиться с несколькими музыкантами, места которых в оркестре располагались к нему ближе всего. – Погоди, вот подойдет время отдачи концертов, и тогда… – Как вы вообще его терпите столько времени? За всю репетицию я не услышал от него ни одного положительного замечания. Он лично ко мне столько раз придрался, что я вообще удивлен, как не выгнал еще в середине репетиции! – Посмотри на это с другой стороны, парень: то, как ты хорош, ты знаешь и без чужих слов, разве то, что ты здесь – не показатель твоего профессионализма? А маэстро… назовем это его особым подходом. Он не тратит время на похвалу, считая ее бессмысленной, а уделяет время тому, что по его мнению действительно важно – избавлению от недостатков. Такие вот дела. – Его послушать, так я один большой недостаток. – Ты привыкнешь, – чужая рука непринужденно похлопала его по плечу. – Вот увидишь, Тэхён не так плох, как говорит о нем первое впечатление. Вот только у Чонгука уже было первое впечатление о Ким Тэхёне – талантливом молодом дирижере – полученное еще несколько лет назад, и оно вразрез не вязалось с тем, что он смог наблюдать сегодня. Разочарование немного, но все же ощутимо начало подтачивать основание всех его надежд на этот оркестр. И годы стараний вдруг окрасились тоскливым серым. Захотелось взвыть. Но не тут-то было. – Новенький, виолончель, Чон Чонгук! – у входа на сцену материализовался невысокий молодой мужчина со светлыми волосами – Пак Чимин, Чонгук знал, что это ассистент дирижера и его хороший друг по совместительству. – Я здесь! – Маэстро желает поговорить с тобой, он ждет в своем кабинете. – Кажется, мне пора со всеми вами прощаться, – тихо вздохнул Чонгук, поднимаясь со стула. – Не паникуй раньше времени, это просто приветственная встреча, он ведь тебя еще ни разу не видел… – Как это? А как же прослушивание? – Вряд ли он там присутствовал, маэстро в это время не был в Нью-Йорке и вернулся, насколько нам всем известно, только вчера утром. – Вот как… Питер пожал ему руку на прощание, и Чонгук угрюмо зашагал вслед за ассистентом, который довел его до дирижерского кабинета и, пропустив внутрь, тут же закрыл дверь у него за спиной, оставляя с Ким Тэхёном один на один.

***

Маэстро встречает его, сидя за своим рабочим столом и положив подбородок на сцепленные пальцы рук. Взгляд карих глаз режет Чонгука без ножа, вскрывая душу и, не стесняясь, вытаскивая на обозрение. – Вот и пожаловала моя новая виолончель. – Меня зовут Чон Чонгук. – А разве я не это сейчас сказал? – темные брови приподнялись, разрезая лоб несколькими морщинками. – Ладно, неважно. Сейчас я хотел поговорить с тобой о другом. Присаживайся, – Ким Тэхён указал на кресло перед своим рабочим столом, и парень спокойно опустился на него. – Твоя игра. Я хотел бы поговорить о твоей игре. – Вы сделали мне больше всего замечаний. – О, так ты заметил? Молодец какой. А чего тогда не прислушивался к ним? – Все эти композиции, которые мы исполняли… все эти ноты… я заучил их наизусть, могу воспроизвести, даже среди ночи проснувшись, я исполнял их со многими дирижерами, и все те разы это было… не так. – Ну, а у меня это будет так. В этом была вся проблема? Считаю, что теперь она решена. – Я не могу так просто взять и дать вам то, что вы хотите, вы собой и своими запросами мне мозг взрываете! – Очень лестно, спасибо. – Это не комплимент! – А что тогда? Я хочу, чтобы ты понял здесь и сейчас, Чон Чонгук: в этом оркестре не будет так, как ты хочешь, или так, как ты себе представлял, здесь не место твоим грезам и ожиданиям. Тут только я, я и мое видение. Я и то, что я собираюсь и решаю вдохнуть в ту кучу нот, что была кем-то низвергнута на нас пару-тройку веков назад. Вот тебе на подумать, кстати: нет однозначного ответа на вопрос, как правильно сыграть сочинения Бетховена, Баха или Вивальди – ноты крайне скупы на объяснения. Мы не застали тех, кем их произведения воспроизводились при самом создании, в нашем распоряжении есть только наши собственные представления, наши чувства. Задача дирижера лежит в том, чтобы, игнорируя ноты, почувствовать сам звук, его настроение, силу, разложить по полочкам каждое движение каждого музыканта в оркестре, чтобы композиция вышла превосходной. Нельзя относиться к музыке, как к константе. Она изменчива, изменчива каждая написанная когда-либо и кем-либо композиция, потому что все люди на земле индивидуальны и видят по-разному. Так что, друг мой, далеко не факт, что видение людей, под руководством которых ты раньше играл, или твое собственное – единственно верное. Понимаешь меня? В этом месте всем руководит мое чутье, именно мне решать, как будет звучать композиция, в частности и твоя виолончель. Будь ты хоть тысячу раз прекрасным музыкантом, я не позволю тебе ставить твое видение композиции выше своего. Не в этом оркестре. – Это потому, что мою кандидатуру выбрали без вашего одобрения? – вдруг выдал Чон то, что и сам от себя не ожидал. И Тэхён, планирующий, кажется, сказать что-то еще, вдруг запнулся. Взгляд прищурился, голова склонилась к плечу. – Я не настолько мелочный, чтобы намеренно давить на тебя лишь из-за этого. Да, не скрою, ситуация с прослушиванием подпортила мне нервы, и еще вчера вечером я готов был выкинуть тебя отсюда за шкирку, но я весьма отходчивый, знаешь ли… Поэтому ответ на твой вопрос – нет. Но проверить уровень твоего мастерства все еще мой долг перед этим оркестром. Пока что я вижу, что эту проверку ты не прошел. И теперь уже у меня назревает вопрос к тебе, Чон: сколько еще шансов мне тебе дать, прежде чем счесть недостаточно компетентным? – Нисколько. Раз я вас так не устроил, то смысл продолжать? Я слышал, что вы не особо любите тратить время на бесполезные вещи. – Ну, так уж будет совсем неинтересно, – Тэхён цыкнул и скривил уголок губ в ухмылке. – К тому же, летний сезон уже на носу, оркестр банально не сможет так быстро найти достойного кандидата тебе на замену. Давай сделаем так: отыграешь свой первый концерт в этом сезоне, и по нему я решу, насколько ты меня устраиваешь. По рукам? Чонгук поднялся, не сводя взгляда с дирижера. Он твердо пожал протянутую ему ладонь и, прежде чем покинуть кабинет, ответил: – Я вас устрою. Вот увидите. – У нас будут проблемы с ним, – выдохнул Тэхён задумчиво в пустоту, как только остался в кабинете один. Посидев без дела ещё пару минут, он щелкнул блистером и, достав оттуда таблетку, запил ее водой. Тогда маэстро еще даже не понимал, насколько окажется прав.

***

Со следующего дня для Чонгука начинается ад. Ощущение таково, что он и Тэхён на каждой репетиции присутствуют совершенно одни. Борясь каждый за свое представление о звучании, они сходятся в поединке, в котором маэстро всегда блистательно выходит победителем. Что ожидаемо, разумеется, ведь хозяин всего этого места все еще он, Ким Тэхён, Великий и ужасный. День начинается со стука его каблуков по паркету, а заканчивается стуком чонгукова смычка об пол. Зато другим музыкантам это лишь на руку – им-то достается меньше, если ненависть и придирки сосредотачиваются на одном-единственном человеке. А Чонгук как не менялся, так и не думает. Если он чувствует ноту так, по-другому ее сыграть… получается, но с огромнейшим отрицанием, и зачем все это тогда? К чему? Он ведь не робот, не бездушная машина, он тоже хочет, как Тэхён, вкладывать в музыку частичку себя, сливаться в одно целое с инструментом, а не скидывать все на дирижера. Однако, ждут от него как раз-таки последнего и больше ничего. Споры не утихают, становятся так же часты, как музыка, уходящая в высоту концертного зала. Выбранные Тэхёном произведения, по мнению дирижера, блестяще способны исполнить все, кроме Чонгука. А Чонгук не согласен, он каждое из них знает от и до, вот только то, как хочет от него Тэхён, ему в некоторых местах не нравится. Наступать себе на горло именно с этим человеком отчего-то трудно, хочется иначе, хочется так, чтобы уступили… ему? Чонгук сначала не понимает причин своего соперничества, а потом как-то вечером, когда у них с Тэхёном один на один происходил разбор чонгуковой партии, осознание будто лавиной хлынуло. И все стало так просто… и сложно, черт возьми, очень сложно! У них снова образовался спор: в начале Тэхён разложил перед ним ноты его партии, объяснил от и до, что от него хочет, изрисовав всю тетрадь, Чонгуку это ожидаемо пришлось не по душе. В итоге снова началась грызня, только на этот раз без чужих глаз, а потому в выражениях никто особо не стеснялся. Со временем каждый из них так завелся, что, сами того не заметив, они приблизились друг к другу настолько, что шипели угрозы в лицо. Тэхён, растрепанный и раскрасневшийся, толкнул Чонгука на себя, схватив за грудки, и начал рычать, сыпя молнии из глаз: – Тебе что, так сложно довериться мне хотя бы один ебанный раз?! Хоть раз, Чон! Засунь свою гордыню себе в жопу! Доверься мне! Доверься так, как я доверяю всем вам, надеясь на то, что вам по силам мои ожидания! Я тебе доверяю! Я, мать твою, верю, что ты с этим справишься! Так почему в это не веришь ты?! Неужели ты настолько жалок, блять? – последнее предложение он выдохнул с тяжестью, едва слышно, будто растратил на Чонгука все силы, и больше у него не осталось. Держа на нем взгляд в течение еще пары секунд, он оттолкнул музыканта от себя и резко поднялся на ноги. – Это – та часть твоей жизни, где ты должен мне уступить, Чонгук, – серьезно и на этот раз сдержанно произнес маэстро, а затем направился к выходу, оставляя парня в одиночестве размышлять над только что произошедшим. А поразмыслить было над чем: над тем, например, что слова дирижера и впрямь что-то внутри него на этот раз затронули, потому что, хоть и были полны агрессии, в них еще чувствовалась искренность… и ещё над тем, что у Чонгука от их сегодняшнего весьма близкого общения, кажется… встал.

***

Он хочет нагнуть Ким Тэхёна. Эта мысль вертится в голове всю следующую ночь, не давая ему спать. Он хочет его нагнуть: и буквально, и фигурально. Ему голову сносит от близости с этим мужчиной, но ещё и от того, что для каждого из них существует своя особая интерпретация слова "прогнуться". И Чонгук обещает себе, что попробует сделать это так, как хочет от него дирижер… и следом обязательно получит от него то же самое, но уже в более физической плоскости. Если Чонгук уступит, ему тоже должны будут уступить. Вот, почему он так остро чувствует желание соперничать с ним: они оба властные, но каждый в своей, отведенной только для него, роли… значит ли это, что Тэхён тоже может его хотеть? В том самом смысле, в каком его хочет Чонгук? От этого голова пухнет и зудит под кожей. Но Чонгук заставляет себя сосредоточиться к репетиции и обещает, что попробует осуществить то, что засело в сознании: он попробует дать Тэхёну то, что он хочет – доминирование над собой здесь, на сцене… и посмотрит, посмотрит, к чему это их приведет уже за ее пределами. Тогда-то все между ними и меняется, сдвигается с мертвой точки. Тэхён всю репетицию удивленно и с долей недоверия смотрит на него, видя, как тот старательно следил за его движениями, даже взгляда не бросая на ноты. Глаза в глаза, они как будто способны прочесть мысли друг друга. И тогда Чонгук позволяет себе коротко улыбнуться, двигая смычком яростнее, так, как того хочет маэстро. Резкая, смелая нота бьет прямо вверх, резонируя где-то под потолком, и от нее разлетается сноп других звуков, более мягких, будто бы ее обволакивающих, подхватывающих, не давая упасть. И Ким Тэхён улыбается ему тоже. И эта улыбка о многом говорит между ними, без всяких слов. Кажется, Чонгук не ошибся.

***

Время, отведенное репетициям, пролетает с чудовищной скоростью. Как только Чонгуку удается найти с Тэхёном точку соприкосновения, оно начинает как будто бы всё сильнее набирать темп, и вот они уже перенеслись в вечер первого концерта. Они начнут здесь, в Нью-Йорке, а затем начнутся гастроли по Европе: Париж, Рим, Милан, Лондон… лучшие концертные площадки мира ждут их, ждут Чонгука… если он сегодня идеально отыграет. Но даже не это является в этот вечер его стимулом. Стимул – стоит за кулисами в идеальном, как обычно, черном костюме с бабочкой. Черные волосы убраны назад, открывая лоб и бьющую от напряжения на нем жилку, карие глаза сосредоточены. Он поправляет манжеты, рукава, разглаживает несуществующие складки на груди… Занавес открывается, но в зале тишина… до тех пор, пока он не выходит на сцену, уверенно стуча каблуками. И зал взрывается, приветствуя дирижера. А тот останавливается посередине сцены, кланяется залу, а затем отворачивается к пюпитру. Палочка оказывается в его изящной руке, глаза обводят по очереди каждого члена оркестра. Останавливаясь по завершении на Чонгуке, он смотрит на него всего на долю секунды дольше, чем на кого-либо. Чонгук кивает, Тэхён прикрывает глаза в ответ. И совершает дирижерской палочкой первый взмах.

***

Взаимодействие симфонического оркестра походит на волшебство, ставшее явью, и волшебник стоит на протяжении всего действа спиной к зрителям, но все равно притягивает их восхищенные взгляды. Своей экспрессией, резкостью, страстью и властью над той необъятной стихией, что зовется музыкой. Палочка, как продолжение руки, яростно рассекает пустоту, двигаясь практически неуловимо, и вместе с ней двигается маэстро, не он как будто бы управляет ей, а она им. Зажигает внутри мужчины огонь, заставляет сгибаться над нотами, яростно двигаться, замирать, затихать и снова вести в пучину свой корабль, на борту которого музыканты взамен моряков. Морские брызги – ноты, порывы ветра – мелодия, которая сбивает с ног даже сидящих в зале зрителей, заставляя сердца то останавливаться, но трепетать. Это сложно, красиво, до слез, необъятно, заставляет кожу покрываться мурашками, это вызывает внутри людей такие сильные эмоции, что от них становится страшно. В какой-то момент в своем порыве Тэхён срывает с себя бабочку, что начинает душить, его волосы встрепаны, пиджак расстегнут, но все в порядке – он просто весь в своей стихии, он посреди бездонного океана, до последней частицы растворяется в нем, отдается. Доверяет так же, как доверяют ему музыканты. Слаженно движутся смычки струнных, в ожидании замерли духовые, звуки клавишных резонируют по зрительным рядам, безумие наполняет пространство, и жизнь, как будто до этого ее здесь и не было, врывается сквозь запертые двери, срывая те с петель! И когда темп нарастает выше возможного, когда становится даже страшно, когда дальше уже невозможно предугадать, что всех ждёт, ноты… обрываются. Резко, без предупреждения, оркестр затихает. Тэхён тяжело дышит, свободной рукой откидывает волосы назад и обращает взгляд на Чонгука. Это их противостояние, здесь и сейчас. Да, довольно рискованно было со стороны маэстро доверять парню соло в его первый концерт, но от соблазна бросить вызов музыканту мужчина устоять, как ни пытался, не смог. И вот с первым новым взмахом палочки под своды концертного зала стрелой взмывает виолончель. Она стонет, страдая, жалобно и протяжно, но затем под властью тэхеновых рук оживает, делается мягче, а потом резче, как будто жизнь наполняет ее, льется по струнам. Чонгук напряжен, тоже словно струна, по вискам его от контроля льется пот. Он смотрит только на Тэхёна, только в его темные от страсти глаза, и эта тьма поглощает и Чонгука, и музыку, которая рождается под его руками. Он вверяет мужчине всего себя , отдаётся ему прямо здесь, на сцене, и позволяет себе получить от этого извращённое удовольствие. Экстаз поджигает вены, электричеством бьет по конечностям, и те чудом не начинают трястись. Ему до ужаса плохо и замечательно в эти странные и непонятные моменты их уединения, где кроме Чонгука и Тэхёна вокруг собрались ещё тысячи человек, но… это вдруг неважно. Важна только виолончель и музыка, ее нить, которая то резко идет зигзагами, то вообще прерывается, то спешит, то замедляется, то тускнеет, истончаясь и становясь почти что невидимой, то расходясь широко, будто река, и несется-несется-несется и…. финал, здесь вступают духовые. Раз! Два! Последней нотой становится тишина. Недолгое молчание… зал восторженно взрывается.

***

То, как они оба врываются в кабинет Тэхёна всего минуту спустя после того, как опускается занавес, не несет в себе ничего удивительного. Что копилось в них еще с первой встречи, с мига, когда один взгляд столкнулся с другим, не выдержало рамок, прорвало, взорвалось и вытолкнуло их на растерзание правды. И правда эта была о том, что они друг друга, блять, чертовски сильно хотят. Хлопает дверь, замок в спешке не глядя поворачивается. На два оборота, чтобы уж наверняка – и это последняя связная мысль у Тэхёна в голове. Затем все становится вязким, тяжелым, наполненным сильнейшей духотой с ярким привкусом похоти. Неясно, кто кого первым целует – они подаются вперед, навстречу, и губы сталкиваются, больно впиваются друг в друга, пряча низкие стоны. Руки на талии, под черным пиджаком, припечатывают Тэхёна к чужому телу намертво, так, чтобы оба чувствовали, как растет возбуждение, как температура накаляется. Дверь позади твердая, деревянная резьба впивается дирижеру в лопатки, пока его к ней прижимают, не переставая голодно целовать. Движения резкие, требовательные, зубы кусаются, а после по больным местам проходится язык, лаская, делая все немного грязным, диким и еще более соблазнительным. Пиджак Чона на полу. Тэхён не ждал многого от тела напротив, но не скрывает блеска во взгляде, когда к пиджаку присоединяется и черная рубашка, оставляя виолончелиста наполовину голым. Пальцы с нажимом проходятся сверху-вниз и обратно по четкому мышечному рельефу, после задевая соски и неожиданно вырывая у парня судорожный выдох и дрожь по всему телу. Пересечение взглядов, усмешка, рычание и снова – губы на губах, а мужчину подхватывают под бедра, на которых пальцы сжимаются до боли, а также впоследствии, скорее всего, до синяков, и несут к его же столу, где вновь опускают на ноги, стягивают пиджак, посылая дорогую тряпку в красивый полет на диван, а затем хватаются за воротник рубашки и бесцеремонно дергают, срывая пуговицы, заставляя ткань расходиться и трещать, разжигая в Тэхёне что-то совсем нехорошее, темно-алое, животное. Ладони спешно проходятся по обнаженной коже, пока губы, не оставляя следов, танцуют на ключицах, шеях, скулах. В паху тесно, узкие брюки не способны скрыть истинное положение дел ни у одного из них, и это сумасшедшее вожделение продолжает нестись к своему апогею. Бедра встречаются под сдержанные стоны, притираются так, чтобы члены терлись друг об друга, пусть и через несколько слоев одежды. И это сразу что-то резкое, как вспышка пламени над разлитым бензином. Слепые толчки срывают дыхание, животы становятся каменными от той сумасшедшей концентрации возбуждения, которая нарастает в них. Этого мало для того, чтобы кончить, но безумно хорошо, чтобы это останавливать. Но руки сами соскальзывают вниз, помогая друг друга до конца раздеть. Гремят тугие ремни, вжикают молнии, и в сопровождении двух шумных выдохов облегчения белье приспускается ровно настолько, чтобы можно было вытащить члены. Взгляд у обоих приковывается к тому, что происходит внизу. К тому, как большая ладонь Тэхёна с ахуенно красивыми пальцами обхватывает их обоих, начиная тепло и сухо скользить по напряженной длине. – Блять, – шипит он с хрипом, жмуря глаза и, как Чонгук, подаваясь бедрами вперед, чтобы плоть скользила об другую. – Ебаный рот. – Это вряд ли, – хмыкает Чон и с усмешкой тянется к краю стола, где рядом с органайзером для всяких мелочей стоит ванильный крем для рук. Так вот, чем от маэстро всегда так сладко пахнет… Движения всего на секунду прекращаются – ровно столько им нужно, чтобы пересечься взглядами и понять дальнейший ход развития событий. Еще один жаркий поцелуй, и Тэхёна разворачивают, впечатывая тазовыми косточками в край стола и заставляя шипеть от того, что член соприкоснулся с холодной жесткой поверхностью. Но он не спорит, а лишь шире разводит ноги и, опираясь на ладони, прогибается над своим же рабочим столом, пока вниз по его ногам скользит ткань брюк и вместе с ней боксеров. Чон плотно прижимается сзади, беззастенчиво потираясь влажным членом о левую ягодицу и тяжело дыша в ухо, мочку которого прихватывает зубами, когда два его пальца касаются нежного места между мошонкой и анальным кольцом и с легким нажимом ведут к отверстию, вырывая протяжный выдох от концентрации сенсоров. – Насколько хорошо ты растянут? – Достаточно. Чон неопределенно хмыкает на полученный ответ. Пальцы ведут дальше, добираются до кольца и обводят по кругу, давя на мышцы и заставляя мужчину слегка податься назад. Если бы у них было время и то настроение, Чонгук сейчас с ним бы с удовольствием поиграл, но это не та ситуация, здесь хочется с быстротой, резкостью, пока еще не остыл пар и не испарилась эйфория после отыгранного с блеском концерта. Пока в них горит то соперничество, из-за которого так ахуенно одному брать, а другому позволять и прогибаться, но каким-то образом все равно владеть положением. Пальцы входят одним движением и до самых костяшек, Чонгук резковато разводит их в стороны, растягивая края ануса, а сам наваливается на маэстро под ним, что кусает губы и горбится. Чон замечает мурашки, которыми покрылась чужая шея, и припадает к ним раскрытыми губами, слизывая языком. К двум пальцам прибавляется третий, и они сгибаются в тесном жаре. В воздухе пахнет ванилью и терпким парфюмом, и концентрация этих запахов заставляет дышать глубже, чтобы пропитаться ими насквозь. Прочувствовать как можно лучше мужчину под ним. Растяжка не длится долго. Проверив, что мышцы достаточно податливы, и крема хватит для того, чтобы нормально скользило, Чон направляет член к расселине, ведя головкой по обнаженным круглым ягодицам и слыша, как маэстро на какую-то долю секунды перестает дышать – и это тешит самолюбие похлеще восторженных аплодисментов тысячи их зрителей сегодня – он давит на вход, борясь с желанием прикрыть глаза от того, насколько приятны эти ощущения, но не позволяет себе этого сделать, он хочет все видеть. И это правильное решение – понимает, когда подается вперед и осторожно входит, смотря, как головка проникает во влажное покрасневшее от растяжки отверстие, растягивая края еще больше, заставляя обхватить плотно, подстраиваясь под его размер. Не сдержавшись, он стонет от того, как этот вид и ощущения от проникновения накладываются друг на друга, от того, как Тэхён вздрагивает под ним и, приподнявшись на напряженных руках, выпячивает задницу, позволяя входить легче и до упора, чем Чонгук и пользуется, толкаясь и вгоняя член до конца, так чтобы лобок вжался в ягодицы, а напрягшиеся яйца столкнулись с чужой мошонкой. Тесно, узко, ужасно горячо, потому что, соприкасаясь, кожа плавится. Грудь Чона прижимается к лопаткам маэстро, одна рука ложится на его грудь поперек, другая впивается в бедро, чтобы не терять и крупицы установившегося контакта, и затем он начинает двигаться. Толчки короткой амплитуды, он почти не выходит, но позволяет себе толкаться внутрь сильно, до шлепков кожи о кожу, до задушенных стонов где-то в тэхёновой груди, до дрожи в ногах и по телу. Напряжение возносится до небес, Тэхён в чужих руках становится мягким, как пластилин, гнется от любого касания, пригибается над столом все ниже от каждого проникновения в себя, зажимая ладонью себе же рот, расставляя ноги еще шире. И в какой-то момент, когда того темпа, что был выбран, становится мало, Чон отпускает его, позволяя распластаться грудью по поверхности стола. Он обхватывает его бедра обеими руками, шире, до легкой боли, разводя ягодицы, между которых скользит его твердый член, и отпускает себя, начиная трахать, как положено, как и хотел – жестко, быстро, выходя так, чтобы внутри оставалась только головка, а затем до шлепка вгоняя член обратно. Он берет маэстро на его же столе, за которым тот каждый день работает, зовет к себе на ковер таких вот, как Чон, нерадивых музыкантов, встречается с важными людьми, управляет этим местом, берет голодно, властно, заставляя высоко скулить и шумно дышать, встречая каждый толчок в свое тело, и поражаясь этой какофонией нот между ними. Уже почти что на пределе, Чонгук выходит из него, но только с той целью, чтобы повернуть к себе лицом, подхватить под ягодицы и снова вогнать в него член, трахая почти на весу, позволяя цепляться за свою шею руками. Ему необходимо видеть его под собой – вот такого, буквально на нем распятого, сумасшедшего, потопленного в удовольствии, принимающего в себя с безумным голодом и похотью во взгляде, с каплями пота, блестящими на лбу, тянущегося за поцелуем. Чонгук целует, вгрызаясь к подставленные полураскрытые губы, не замедляя движений, толкаясь уже аритмично, балансируя на грани оргазма. Он замечает движение внизу, видит краем глаза, как дирижер начинает водить ладонью по своему члену, резковато себе дроча, и жмурится, понимая, что для него это уже слишком. Тот вид, где собственный член входит в тугое отверстие, принимающее его всего так восхитительно и горячо, а маэстро доводит себя до пика, касаясь напряженного крупного члена, проводя по выпуклым венам и темно-красной головке своими ахуенно красивыми пальцами, опрокидывает в пропасть. Чонгук кончает долго, сильно, не переставая двигаться внутри мужчины, пачкая его собой и чувствуя, как стенки внутри начинают сжимать собой его член, продлевая удовольствие. Тэхён изливается на свой напряжённый живот, роняя жемчужные капли спермы на свою красивую загорелую кожу до самой груди. И когда Чонгук замедляется, понимая, что тот уже слишком чувствительный внутри, чтобы продолжать, пытается отдышаться, он видит, что одна из капелек попала прямо на чужой сосок. Не долго думая, он приникает к тому месту губами, слизывая языком семя, чувствуя соленый и терпкий вкус, чувствуя запах секса на коже и мелкую дрожь, не разбирая, ему она принадлежит или мужчине, который все еще находится под ним. Он выходит, смотря Тэхёну в глаза, и тот смотрит на него с вызовом, так и не побежденный, хоть и оттраханный, как последняя сучка. Между ягодицами растекается все еще теплая сперма, и Чон, не стесняясь, наблюдает, как та устремляется из ануса вниз по чужому смуглому бедру. – Помочь прибраться? – Пошел вон отсюда, – отрезает Тэхён, соскальзывая со стола и заходя за него в поисках салфеток. Чонгук не расстраивается – чего еще ему было ожидать? Цель обоими достигнута, каждый из них получил свое, а значит, пора это заканчивать, так? Именно так. Потому он быстро одевается и, коротко бросив: "до встречи, маэстро!", захлопывает дверь кабинета с другой стороны, оставляя Тэхёна за ней одного.

***

Но даже если кто-то из них… даже если оба они ожидали или надеялись, что после их столкновения, спора и яркой двусторонней победы всему наступит конец, все случилось иначе. Чонгук остался в оркестре – и даже по одному этому обстоятельству, казалось бы, должно стать понятно, что противостояние между маэстро и виолончелистом продолжится. Ведь если один из них уступал другому на сцене, другой должен был уступить… под. Данный принцип повторился уже на следующий вечер, как только ими был отыгран второй концерт. Правда, уже не у стола – Тэхён оседлал его в кресле, забравшись на колени. Всего в Нью-Йорке они должны были дать пять концертов за неделю… трахались они в течение всего этого времени ровно десять раз: после выступлений, после репетиций, а иногда даже и во время последних, когда объявляли короткий перерыв. Чонгуку стало казаться, что кабинет Тэхёна он теперь видит чаще собственной квартиры, но на то, чтобы остановиться, у них не было ни сил, ни желания. Жажда контроля и подчинения была заложена и тлела в каждом из них, ожидая своего заветного часа. И если Чонгук прекрасно осознавал, что послужило семенем, из которого дали ростки эти чувства, то в случае с маэстро он терялся в догадках. Он бы мог, конечно, спросить, что такого каждый раз толкает дирижера зверствовать с ним на сцене, а затем прогибаться под ним, глуша стоны в прижатой ко рту ладони, но что-то подсказывало, что в итоге Чонгука просто пошлют. Тэхён оставался загадкой, которую разгадать хотелось, но было ужасно сложно. Тот сидел в своей идеальной скорлупе, красивый, талантливый, уверенный в себе… но потом все равно так отчаянно цеплялся, доверяя себя Чонгуку каждый раз, будто у него едва оставались силы, будто боялся один сорваться… И, возможно, будь у Чона больше времени, он бы попробовал вскрыть скорлупу и добраться до сути, но неожиданно с этим у него возникла проблема. – Никаких контактов во время гастролей, – поставил ему ультиматум Тэхён, когда после последнего отданного концерта в Нью-Йорке они как обычно все завершили у маэстро в кабинете, заперевшись там ото всех. Натягивающий в это время на себя брюки Чонгук тогда просто кивнул ему, не собираясь глупо выглядеть, о чем-то расспрашивая, и уж тем более просить не прекращать. Хотя последнего хотелось. И даже очень.

***

Гастроли начинаются с Италии – Рим и Милан принимают их отлично. Тэхён и Чонгук держат перемирие, взаимодействуя крайне осторожно и не переходя границ, хоть музыканту иногда и хочется послать все к чертовой матери из-за того, что вынужден уступать, не получая от дирижера ничего взамен. Но дело сделано, он в составе профессионального оркестра, и они на гастролях, а значит, нужно вспомнить, кто он на самом деле и зачем вообще делает то, что делает… Вспомнить о своей болезни, что родилась когда-то с ним в один день, как объяснил это ещё на первом курсе ему один человек.

***

Затем наступает черед Парижа. У Тэхёна там весьма загруженное расписание, и пока оркестр отдыхает, настраиваясь на концерты, дирижер проводит несколько важных встреч с французскими композиторами, а также даёт пару лекций и мастер-классов в Парижской консерватории. – Теперь мы понимаем, что на самом деле значит музыка – это то, что вы чувствуете, слыша ее. Наконец мы сделали огромный шаг: теперь мы знаем, что значит музыка. Нам не нужно ничего понимать в диезах и бемолях, аккордах и всем остальном, чтобы понять музыку, когда она взывает к нам. И самое прекрасное – то, что чувства, вызванные музыкой, не имеют границ, и некоторые чувства настолько глубоки и настолько новы, что их не описать словами. Мы не всегда можем описать то, что чувствуем, но иногда получается. Мы знаем слова для радости, удовольствия, умиротворения, любви, ненависти, но иногда так бывает, что возникают глубокие и непонятные чувства, для которых еще нет слов, и тут в ход идёт музыка, потому что музыка дает им название. Только нотами, а не словами. Все дело в течении музыки. Нельзя забывать, что музыка есть движение, она куда-то стремится, меняется, перетекает из одной ноты в другую, и это движение говорит о наших чувствах больше, чем миллион слов. – Тэхён заканчивает говорить и поднимает взгляд на аудиторию, на губах у него лёгкая улыбка, вид расслаблен. Студенты замерли в тишине, осмысливая его слова. – На самом деле, это цитата. Из фильма. Но слова неплохи… писатели, боюсь, не согласятся, но мы же с вами не они, да? – по залу проходится тихий смех. – Итак… музыка. Ее возможности, как и возможности любого вида творчества, безграничны перед тем, кто желает их постичь. Поговорим о том, что для вас значит музыка? Итак… – Простите, маэстро, можно я задам вам вопрос до того, как вы начнете? – Ну, вы его уже задали, молодой человек, так как вас… Тэхён, захваченный своими мыслями, не сразу поднимает голову на аудиторию, но когда находит взглядом обратившегося к нему человека, который тянет руку с последней парты и криво ему улыбается, обрывает свою попытку спросить, как того зовут. Зачем? Это и так ему прекрасно известно. – Так и что же вы хотели узнать? – карие глаза щурятся. Чонгук встает из-за парты и, склонив голову, спрашивает его: – Скажите, маэстро, а что бы вы сказали человеку, если на вопрос, есть ли у него кумир, вы бы услышали свое имя? – Я бы ответил… – Тэхён запнулся, не отрывая взгляд от Чонгука, нахмурился. Тот стоял, ожидая ответ, поглядывал из-под чёлки, которую так непривычно напустил на глаза… что-то смутно знакомое кольнуло в сердце. Как будто раньше с ними подобное уже случалось. – Не сотвори… –...себе кумира? – вдруг перебил его Чон и улыбнулся шире. – Спасибо! Я так и думал. Приятно знать, что вы остались верны своим убеждениям. А вот я ими, увы, так и не смог проникнуться. Сотворил. Теперь вот мучаюсь. Тэхён так и не смог придумать ничего достойного Чонгуку в ответ. С усилием вспомнив, о чем говорил до этого, вернулся к своему монологу, старательно отгоняя от себя тот возбуждённый рой мыслей, что натравил на него этот парень, сидящий на верхнем ряду.

***

В тот вечер, несмотря на запрет, сделанный самим Тэхёном, они снова срываются. И впервые делают это в постели, превращая их секс во что-то более интимное, чем могло происходить между ними до этого момента. Это различие бросается в глаза обоим, но оба упорно об этом молчат. Молчат и о ранее несвойственной их взаимоотношениям смене позиций. Да, Тэхён снова под, в полумраке своего номера лежит, откинувшись спиной на белоснежные простыни, на контрасте которых так красиво выделяются его смуглые изгибы. Снова задыхается, но наконец не сдерживает своего прекрасного глубокого голоса, не боится, что кто-то посторонний может услышать, чем он занимается с одним из своих музыкантов. Тэхён под, выгибается, отнимая от постели лопатки, зарываясь в подушку головой, он жмурится, собирает простынь в комок растопыренными пальцами. А Чонгук над ним… на его бедрах… пока Тэхён в нем. Он красиво двигает тазом, откинув голову назад и оголяя свою беззащитную красивую шею, по которой вниз стекает пот, и насаживается до упора, из самого себя выбивая высокие стоны. Он намеренно не касается своего члена, откинувшись на руках назад, позволяет тому дрожать в болезненном напряжении и тяжело хлопать по вздувшившимся кубикам пресса, пачкая их смазкой. На сильных, разведенных в стороны ногах напрягаются мышцы, перекатываясь под ровной горячей кожей, и Тэхён, отпустив наконец простыню, касается их, чтобы направить движения так, как ему больше хочется. Сам подается навстречу, резче входя в парня, заполняя собой болезненно чувствительное тело, которое не привыкло в себя пускать, быть кем-то наполненным. Чонгук дрожит и прогибается, так, чтобы задница плотнее прижималась к чужому паху. Чувство растянутости вокруг крупного пульсирующего в предогразменном состоянии члена дает по мозгам такой лавиной сумасшедшей похоти, что громкий стон рвется из груди и рикошетит эхом от стен. Но это не все, чувства доходят до точки невозврата, когда маэстро отпускает его бедра, давая двигаться самостоятельно, сам ведет ладонями выше, пока не добирается до сосков. Те напряжены из-за сквозняка, что проникает в комнату через открытое окно. Мужчина безжалостно трет обе горошины пальцами и не перестает этого делать, даже когда со стонов Чон переходит на жалкий скулеж. Хочется приласкать не только руками, но и языком, как вдруг Чонгук дергается и, навалившись на него сверху корпусом, прижимает обе руки к матрасу у тэхёновой головы. Видимо, это было для него уже слишком. От этой мысли у Тэхёна внутри все поджимается, трепещет, и он расслабляется, позволяет Чонгуку трахать себя его членом, переплетя с ним пальцы. Он засматривается, рассыпается внутри его тела, чувствуя, как влажный твердый орган, который столько раз уже трахал его самого, из-за смены положения тел с каждым движением бедрами трется о живот. Тэхён чувствует, как удовольствие рвет ему крышу, как тесно и непривычно в себе его сжимает Чонгук, смотрит на то, как блестит, испачкавшись в предсеменной жидкости, головка его члена, представляет, какая бы она была на ощупь и вкус, если провести по ней языком… и это толкает его так резко к финалу, что от неожиданно пришедшего оргазма мужчина даже не успевает предупредить младшего. Чонгук судорожно выдыхает, чувствуя, как глубоко внутри него горячими струями разливается сперма и как крупно пульсирует от удовольствия чужой член, раздражая еще больше чувствительное и до предела растянутое кольцо мышц. Он, кусая собственные губы, позорно хнычет, подаваясь то назад, то вперед, разбитый чужим оргазмом сильнее, чем мог ожидать, но еще так и не кончив. Задыхаясь и перестав двигаться, он смотрит сверху вниз на Тэхёна, который, пытаясь отойти от силы оргазма, расслабился и прикрыл глаза. И вдруг тихо усмехается от пришедшей в голову идеи. – Чонгук… что ты… – Представление еще не окончено, маэстро, – шепчет ему на ухо Чон, когда слезает с его члена и без труда переворачивает мужчину на живот. Понимая, что тот сейчас вряд ли готов не только к сопротивлению, но и каким-либо действиям, подкладывает ему подушку под бедра, заставляя выпятить задницу и раскрывая Тэхёна перед собой во всей его красе. – Черт, ты с ума сошел?.. – Может быть, – разводя обнаженные половинки в разные стороны и рассматривая тугое колечко, ответил Чонгук, прикидывая в голове, как много времени прошло с того дня, когда он трахал Тэхёна в последний раз. Кажется, около недели. – Ты играл с собой без меня, мм? – О-Отвали… Надавив большим пальцем на анус и напробу войдя внутрь фалангой, Чон криво усмехнулся. – Кажется, кто-то снимал напряжение… и не один раз. Не зная, куда Тэхён убрал тюбик со смазкой, Чонгук, недолго думая, решил сделать эту ночь между ними еще более отвратительно-прекрасной. – Ты во мне наследил, – заметил он, заводя руку себе за спину и собирая на пальцы смесь чужой спермы и смазки. Собрав достаточно, он, испытывая не совсем здоровое, но такое прекрасное возбуждение, растер это по своему члену и чужой открытой расселине. Тэхён, чувствуя, как теплая жидкость стекает между его ног на яйца, а с них прямо на наволочку, крупно вздрогнул. Его поясница едва заметно прогнулась, а бедра чуть шире раздвинулись. Ощущения будоражили, ожидание грядущего сумасшествия поджигали все в нем по новому кругу. Чонгук без предупреждения приставил головку к анусу и уверенно надавил, следя за тем, как медленно тугая задница Тэхёна, испачканная в его же, блять, сперме, впускает внутрь себя сначала головку, а затем и весь член до основания. Мужчина под ним выдохнул, уткнувшись в подушку лицом. Все еще разбитый и дико чувствительный после своей кульминации, он умирал с каждым легким движением внутри себя. И когда Чонгук начал совершать толчки, Тэхёна хватало лишь на то, чтобы, заглушая голос подушкой, низко стонать каждый раз, когда его заполнял чужой член. Его стоны… Чон впервые слышал такие его стоны. Глубокие, красивые, чувствующиеся на языке бархатом. Они были похожи на звуки, издаваемые виолончелью, раздаваясь в темной комнате в унисон со шлепками двух голых тел и скрипом кровати, они сделались для музыканта чистейшей любовью. Он ускорился, не имея больше никаких сил терпеть в себе ту бурю чувств и напряжения, которое узлом скручивало внутренние органы весь этот вечер. Входя с оттяжкой в разморенное удовольствием тело, он стонал сквозь сжатые губы. Сжав мужчину внизу между ног, чтобы проверить, обнаружил, что у того снова крепко стоит. Он принялся ласкать его, не обращая внимания на сдавленное шипение под собой, сильнее вбивая Тэхёна в матрас , сжимая его бедра и настойчиво дроча ему, не выпуская из влажной ладони головку, потирая ее, потому что уже знал, насколько маэстро в том месте чувствительный. Еще буквально пара движений, два толчка до звонких ударов о ягодицы, прежде чем вогнать член максимально глубоко и излиться внутрь, так, как им обоим больше всего нравится. Ладонь под Тэхёном испачкалась в семени, и бедра мужчины затряслись в сопровождении низкого стона. Отдышавшись, Чонгук осторожно вышел из него, наблюдая, как Тэхён мелко дергается от того, каким стал сверхчувствительным. Перевернув его полубоком, он положил ладонь тому на щеку, чувствуя, что та вся мокрая от пролившихся слез. – Все в порядке? Тэхён единожды кивнул. Выдыхая, он потянулся к нему навстречу, и Чонгук встретил его губы на полпути своим поцелуем. Забыв о том, что нужно бы по-хорошему обоим принять душ и почиститься, они, чувствуя ужасную усталость, сплелись ногами и руками и одновременно за секунду провалились в сон, впервые засыпая рядом.

***

Тэхён просыпается резко, за одно мгновение, но бесшумно. Его глаза просто открываются, и какое-то время он приходит в себя после очередного кошмара. Тело все еще неподвижно, охваченное параличом, и мужчина ждет, когда уже его привычно охватит паникой, и горло от нее сожмет так, что перестанет поступать воздух. Но ничего этого нет, а вместо – чужое тихое сопение за спиной и тяжесть руки поверх бедер, что принадлежит явно не Тэхёну. Дирижер жмурится, вспоминая наконец, что заснул этой ночью не один, а с музыкантом своего, черт возьми, оркестра сразу после того, как тот вытрахал из него всю душу. Опять, несмотря на то, что Тэхён себе обещал не допускать ничего лишнего между ними во время гастролей. Ну да, недолго музыка играла… Приснившийся кошмар до сих пор заставлял сердце торопливо куда-то нестись, и по коже табуном разбегались мурашки. Понимая, что так он заснет еще не скоро, мужчина осторожно поднялся с постели и тихо вышел из спальни. Кожа на груди и заднице чесалась из-за того, в каком виде они с Чонгуком заснули, и поэтому Тэхён не отказал себе в желании принять быстрый душ, а после, не удосужившись даже ничего на себя накинуть, побрел из ванной в столовую. Номер у него был роскошным, маэстро любил гастролировать с комфортом, потому на себя обычно не жадничал. Добравшись до графина с водой, он щелкнул блистером и выпил таблетки, которые врач прописал ему в случае тревожности и бессонницы. Так как от проблем со сном дирижер страдал постоянно, таблетница всегда была у него под рукой. Симптомы, если не принять лекарство вовремя, были не сказать чтобы приятными, поэтому в его же интересах было не ломаться и выпить то, что положено. Закопавшись по уши в свои мысли и прокручивая в голове сон, что приходил к нему уже какой раз, мужчина не заметил, как пролетело время, и очнулся лишь тогда, когда к нему со спины прильнуло чужое – такое же полностью обнаженное, как и его – тело. Теплые ладони устроились спереди на бедрах, грудь приникла к спине, а на плечо лег подбородок, успевший покрыться легкой щетиной. – Я успел тоже проснуться и принять душ… что ты тут так долго делал? – никаких издевок в голосе, сама интонация мягкая и выдает участие. Тэхён чувствует своей спиной, как в груди Чонгука в ровном спокойствии бьется сердце, а его собственное сжимается от тревоги и боли. – Только не говори, что это не мое дело… давай не сейчас, хорошо? Не обрастай своими колючками, когда я к тебе так близко. Мужчина выдыхает, продолжая смотреть перед собой. Его руки безвольно висят по швам. – Не так давно я… пережил срыв. Слишком много накопилось работы... и стресса. Курс терапии помог, но не до конца. У меня часто теперь мигрени и плохо спится по ночам. Не давая ничего сказать в ответ, Тэхён повернулся в чужих руках и обнял Чонгука сам, устроив ладони на спине и прижимаясь своей щекой к его щеке. Парень, понимая, что слов от него не ждут, молча запустил ладонь в мягкие черные волосы дирижера, массируя подушечками пальцев кожу, тем самым помогая расслабиться. – Идем в кровать, ладно? – Не хочу. Боюсь, что снова увижу что-то плохое. – Не увидишь, пошли. Я прослежу, чтобы ты спал спокойно. – Как ты это сделаешь, Чонгук? Проберешься в мою голову? – Упаси Господь, не представляю, какой у тебя там бардак. – О, бардак грандиозный. Тихий смех раздался в тишине столовой, а потом спустя несколько секунд молчания, Чонгук вдруг усмехнулся и спросил: – Трахался когда-нибудь у окна с видом на Эйфелеву башню? – Представляешь, вот как-то не доводилось. – А хочешь попробовать? Ответная усмешка появилась теперь и на тэхёновом лице. – Разве что, только ради спортивного интереса… – рука медленно вплелась в чужую. – Я знаю, где из этого номера открывается лучший вид, пошли.

***

– Зачем мы сюда пришли? Что ты собрался делать? – Успокойся. Если бы я хотел тебя убить, давно бы уже это сделал, так что не дрейфь. Хочу показать тебе кое-что… вернее, дать послушать. – Что такого ты можешь дать мне послушать, Чонгук, чего я уже не слушал хоть раз за свою жизнь? Вздох. Чон раздраженно смотрит в его глаза и, отпустив руку, за которую до этого вел всю дорогу в концертный зал, отведенный для их репетиций в Лондоне, подходит к пульту управления софитами. – Сядь уже на место, а то боюсь потом отобьешь себе задницу, и что нам потом обоим делать? – Пошел нахер. – Ну… как вариант. Тэхён все же садится, и свет тут же выключается, погружая огромное пространство в будоражащую неизвестностью темноту. Со стороны слышатся шаги – это Чонгук, который приближается к нему и опускается спереди, прижимаясь к нему спиной. – Положи руки на мои предплечья. – Я даже не знаю, как это комментировать. – А тебе и не надо. Клади. Дирижер делает, как его попросили, и Чонгук смещается, располагая на себе виолончель и беря в руки смычок. – Я всегда чувствую тебя во время концертов и репетиций, но чувствовать – не значит понимать. Теперь я хочу понять. Покажешь мне? Тэхён наконец понимает, что имеет в виду Чон – темнота отрубает зрение, самый мощный орган человеческих чувств, обостряя все остальное, включая слух и осязание. И сейчас виолончелист предлагает задействовать и то, и другое, чтобы вывести их профессиональное взаимодействие на новый уровень. Маэстро заключает музыканта в свои объятия, обхватывает пальцы своими увереннее и, вздохнув для концентрации, начинает первое движение. Смычок трогает струны, рождая первую ноту, которая плавно переходит во вторую, утягивая двоих мужчин за собой в непроглядный мрак, в омут прекрасной неизвестности. Тела прошивает дрожью, они теснее жмутся друг к другу, а вокруг поет низким голосом виолончель. Это красиво и красочно, но одновременно с этим пугает, пачкая мир чернотой. Дыхание сбивается, хоть движения и не резкие. Хочется плавно, чувственно, интимнее даже, чем между ними уже было до. Пусть даже это и не секс. Пусть они оба в одежде. Но музыка как будто связывает вместе их души, сплетает в одну, заставляет друг другом пропитаться и дышать-дышать-дышать этим единением, учиться жить так, существовать вот так и не терять связи друг с другом. Во рту сохнет, голова кружится, под веками вспышки яркого никак не уймутся и продолжают ослеплять. А музыка, рождаясь в общем движении, вводит их в обоюдный транс и толкает друг в друга со всей своей силы. Виолончель затихает безобразно, резкой и внезапной нотой бьет по ушам, когда у Тэхёна из пальцев вдруг выпадает смычок. Чонгук подаётся к нему вполоборота, а маэстро не позволяет ничего у себя спросить, на ощупь находя чужие губы и впиваясь в те поцелуем. Он встает, осторожно откладывает инструмент на пол и, все еще находясь в полной темноте, опускается перед музыкантом на колени. – Тэ… – Тише…тише, Чонгук. Звякает пряжка ремня и следом молния, по ногам шуршит мягкая ткань спортивных штанов и сверху слышится шумный вдох, когда дирижер без предупреждения берет в рот головку твердеющего члена. Чон закрывает глаза ладонями, несмотря на то, что вокруг них темно, и прикусывает губы. После того, как близки они были только что, все тело подобно струне, до предела напряжено, и малейшее прикосновение кажется катастрофой. Внутри рта маэстро тепло и мягко, язык ласкает ствол, обводит уздечку по кругу, прежде чем толкнуться в уретру и заставить Чонгука дернуться. Тэхён старательно опускается вниз, насаживаясь так глубоко, что нос касается лобка, втягивает щеки и, сосредоточившись, совершает глотательные движение. Чонгук с ума сходит, прикусывая ребро собственной руки. Он собирает чужие кудри в кулак, слегка направляя движения и чувствуя своим членом мягкий стон, который издает Тэхён, тоже получая от этого наслаждение. Ещё пара таких вот глубоких движений, и парень не может сдержаться. Он кончает, тихо шепча имя Тэхёна в темноте, пока внизу его так и не выпускают из своего рта, сглатывая, чтобы не оставить следов. Покидая концертный зал несколькими минутами позже, оба молчат. Оба думают о том, что ступили на неизведанную территорию… но это вдруг не так уж и страшно. Потому что каждый шаг по этой земле ими совершается не, как это прежде – по раздельности, а вместе.

***

Перед последним выступлением на гастролях в Лондоне так выходит, что они вдвоем гуляют по городу всю ночь напролет. Они стирают себе все ноги до мозолей, но обходят все набережные, мосты и парки. А после, ранним утром, валяются на каком-то газоне и лёжа встречают рассвет. В номер не хочется абсолютно, в номере другая атмосфера, как будто обязывающая их к какой-то страсти, дикости, похоти, которые зародились еще в самом начале, и как теперь быть без них, они не знают. А здесь: в городском утреннем одиночестве, в тумане и сырости, в скудных рассветных лучах – все по-другому. Свободно. Приятно. Правильно. Здесь можно взять друг друга за руку и без страха заглянуть в глаза, чтобы разыскать там умиротворение и покой. В молчании услышать то, что необходимо. А затем они, зверски уставшие, возвращаются в концертный зал и репетируют перед общим прогоном только вдвоем ту часть, где звучит лишь виолончель. И на этот раз Чонгук не подчиняется, нет… взаимодействие с Тэхёном теперь не идет вразрез с его природой, а сливает их двоих воедино. Он чувствует дирижера, как самого себя, улавливает и подхватывает его настроение целиком и полностью, сопереживает ему, поддерживает… Он понимает, когда Тэхён сосредоточен, когда напуган, взволнован, грустит, когда он радуется чему-то или чем-то расстроен… он способен почувствовать в нем все… и дело тут уже не только в музыке… хотя на самом деле, в отношении Чонгука, дело никогда не было только в одной лишь музыке. С того самого дня, с той далекой лекции на первом курсе, увидев молодого, красивого, такого ослепительного дирижера Чонгук влюбился. И всю последующую жизнь стремился к маэстро, как бабочка взмывает все выше на свет. Да, он поначалу тоже обжегся, но продолжал лететь, продолжал бороться. И вот… вот они вдвоем здесь и сейчас. Маэстро и его музыкант. Нашедшие свой баланс. Не в противостоянии, а в гармонии. Они засыпают на пару часов в соседних креслах, пока их не будят пришедшие на репетицию музыканты. Те весело свистят, подшучивая над ними, будто застали за чем-то неприличным (хотя это даже удивительно, что их ни разу так никто и не засек, только Чимин иногда хитро поглядывал на Чона, думая, что тот не замечает, но не то чтобы осведомленность ассистента дирижера удивляла). Репетиция проходит, как один размытый кадр. Ещё несколько часов приготовлений, и вот он – их последний гастрольный концерт в этом сезоне. Тэхён приводит себя в порядок перед выходом на сцену, уже стоя за кулисами. Он собран, но в груди него что-то по-странному уже какой день щекочет, не давая себя игнорировать. А потом он замечает Чонгука, направляющегося в его сторону, и щекотать резко перестает. Чувства заглушаются покоем. – Ты как? Может, стоило выпить кофе? Тэхён с легкой улыбкой качает головой, подходя к нему поближе на шаг. – Со мной полный порядок. Что насчет тебя? Тот отрезок, который мы не успели прогнать в последний раз… – Я уверен, что справлюсь, – пожимает Чон плечами. – Ты же, если что, направишь меня, ведь так? – Всегда. Музыкантам пора на сцену. Чонгук было уже поворачивается, чтобы пойти к своему месту, как дирижер останавливает его, сжав запястье в своей руке и, быстро посмотрев по сторонам, целует в щеку. Мягко, тепло. – Это за что? – Это для нас обоих. Просто так. Чонгук улыбается в ответ и все же уходит, торопясь добраться до своего инструмента до того, как поднимется занавес. Тэхён остаётся стоять за кулисами в ожидании своего выхода. Со спины к нему подходят Чимин и Намджун. – Я смотрю, у вас с новеньким все не так уж и плохо… – Отвалите от меня, женатики, а то боюсь заразиться. – Ой, больно надо, это от вас как бы не подхватить этот конфетно-букетный. – Заткнись, Чимин. – Ладно, но сначала – вот. Ассистент протягивает ему блистер и бутылку воды. – Не надо. – Как это не надо? Ты же потом ночью с ума сойдешь. Тэхён пожимает плечами, легко улыбаясь. – Я не пью их с первых дней в Париже. – Но это же… три недели назад?! – Ага, все именно так. – Но как тогда… – Ты же сам говорил – у меня конфетно-букетный, – подмигивает другу Тэхён и, отвернувшись к сцене, уверенно выходит к зрителям. Каблуки стучат по паркету, тишина – аплодисменты – взмах палочки… Концерт начинается.

***

"Не сотвори себе кумира", – гласит давняя мудрость. Следуй судьбе, мечте, которую выберешь сам, и доверяй любви, о которой тебе сумеет подсказать лишь твое сердце. Доверие есть любовь, как движение есть музыка. Одни из нас доверяются сразу, а другие только со временем. Одни сразу начинают бежать к цели, тогда как другие долго стоят, не решаясь начать действовать. Одни идут вслед за кем-то, позволяя себя вести, другие – ведут. Все в мире взаимосвязано, как ноты в общем музыкальном произведении. Но пока дирижерская палочка еще не в руке у маэстро, никакому движению не бывать. Чонгук думает об этом, смотря на Тэхёна, следя за его уверенными движениями перед оркестром. Этот человек до сих пор для него неразгаданная загадка, но когда тот снова сталкивается с ним взглядом, когда едва заметно улыбается… виолончелист замечает, как трещит его блестящая скорлупа. Тэхён раскрывается. Он доверяется Чонгуку так, как Чонгук не побоялся доверить ему себя. И в доверии этом зреет, дожидается своего часа… …Любовь.