Ты – дорога в ад

Loli in early 20s — Subete no mono no owari wa sugu ni yattekuru.7

— Хоба, мы справимся, слышишь? Мы обязательно справимся с этим дерьмом. Прошу тебя, смой эти таблетки в унитаз, они тебе не нужны. Я же рядом! Ты сам говорил, что я сильнее всех наркотиков в мире. Тогда лучше возьми меня, а не этот ёбаный ксанакс. Хосок, ты не лечишься, ты просто закидываешься ими при первой же возможности. Я тебя умоляю, выбрось! Давай найдём другой препарат? Сходим к другому специалисту, сделаем хоть что-нибудь, но избавимся от него. От этой тревожности, от панических атак, от депрессии. Просто давай ещё раз попробуем? Ты же сам обещал. Мне обещал! Хоба, я не хочу тебя терять. Только не тебя, пожалуйста. Выкинь. Хосок не в силах что-либо сказать, просто стоит, опёршись о край на удивление всё ещё белой раковины, прикрыв глаза, чтобы не видеть своё тошнотворное лицо в отражении напротив висевшего зеркала. От него остались только слабые кости, обтянутые кожей украшенной татуировками, как напоминание о тяжелой жизни. Лишь это обозначало его как человека. Всё остальное давно прогнило. Особенно душа — в ней остались дыры, которые пытается залечить Юнги, стоящий позади него, обнимая своими хрупкими руками, прикасается так нежно и ласково, отчего внутренности рвёт. Хочется плеваться желчью из-за своей никчёмности, слабости и зависимости. Юнги подобного не заслуживает. Он себя должен спасать от такого человека, как Хосок. Рядом с ним он и себя погубит. От подобных мыслей появляется оскал на истерзанных губах. Хочется оттолкнуть его, дать понять, что жизнь бывает лучше и Юнги не стоит находиться здесь. С грёбаным наркоманом. С (не)человеком, питающимся бензодиазепином, но не в качестве лечения. Нет. Эту стадию он уже давно прошёл. Сейчас же Хосок использует его как наркотик, лишь бы избежать бессонницы, панических атак и уничтожающей тревоги, — при этом получить кайф для расслабления. Ему давно пора избавиться от него, поменять на что-то другое, ведь дозы с каждым разом увеличиваются. Ему мало. Так же мало, как и желания навредить Юнги. Но это выше его сил. Юнги продолжает мягко поглаживать грудную клетку, останавливая левую ладонь на пару секунд у сердца, чтобы услышать быстрый ритм. Целует у загривка, прикасаясь губами к каждому шейному позвонку. Своей грудью прижимается к выпирающим лопаткам и просто надеется, что Хосок в этот раз его услышит. Не просто послушает тираду, а именно поймёт сказанное и даст согласие. Это очень сложно — любить того, кто зависим. Любить наркомана. И Юнги это знает. Прямо сейчас успокаивает его, дышит с ним загнано, попадая в унисон вдохами и выдохами. Себя же тешит, пытается переубедить, что сделал правильный выбор, решив остаться рядом. А по-другому бы не смог. Оставлять Хосока одного с этим дерьмом равно смерти. И не только собственной. Наркотики — дерьмо. И это знал каждый из них. Стоит только раз дать слабину, как всё начнётся сначала. Выбираться сложно, и не только зависящему, но и человеку, решившему поддержать. Который сердце своё отдал давно. Готов душу дьяволу продать, лишь бы любимый избавился от этого. Всё началось в тот момент, когда небольшой их бизнес накрылся и наступила пора банкротства. Они с Юнги всячески пытались выжить: устраивались на различные подработки, ибо у обоих не было высшего образования. В тот момент они поняли слова родителей, настаивавших учиться дальше, а не окончить школу и попытать удачу, открыв маленький салон тату с помощью друзей и знакомых. Тогда Юнги рисовал эскизы, а Хосок был мастером, прошедший специальные курсы для данной работы. Родители Чона по началу были против этой затеи, не видя никакого будущего своего ребёнка, но позже смиловались и даже немного помогали финансово. Ребята снимали небольшую однокомнатную квартиру на окраине города ради экономии денег, но этого им вполне было достаточно, пусть и спать поначалу на одноместной кровати было относительно неудобно. А позже всё же сошлись на том, что двухместная должна стоять у окна. И их мирная жизнь текла медленно, с привкусом любви и нежности. До поры до времени. Потеря близких людей никогда не была каким-то радостным событием. Это угнетённое чувство внутри растекается горечью, страхом и опустошением. Желать испытать подобное даже врагу — слишком. Никому не стоит сталкиваться с этим, если не хочешь потерять себя. Но Хосоку пришлось с этим встретиться лицом к лицу. Автокатастрофа. В ней погибли его родители. В этом пропитанном болью слове осталась слишком большая часть души Чона, и он полностью погряз в мерзком ощущение пустоты. Оно липкими руками тянуло его к себе, забирало с головой, сердце вырывая. А Юнги каждый раз отрубал этому чувству конечности, давал ясно понять, что ещё можно жить, нужно бороться до последнего. Он не сдавался, зубами выгрызал из Хосока это всё, раны залечивал пластырем любви, объятиями передавал свою поддержку, теплом делился до онемения тела. На себя было плевать, лишь бы любимому было легче. Он готов был пожертвовать всем, чем только мог, что осталось у него. С этим сложно справиться, но Хосок из тех, кто намерен сдаться. Сначала они обратились к психиатру. Спать было невозможно, кошмары преследовали его каждую ночь, играя в перегонки с вечностью: кто же первый заберёт к себе? После начались панические атаки. Всякий раз, стоит ему услышать визг тормозов, асфальтом стирающую шину, становилось до дрожи во всём теле страшно, и не только за себя. И чтобы избавиться от этого, он решил употребить наркотики. Это глупо, Хосок знал и сам, но сил держаться практически не было. Первую свою дорожку амфетамина он нюхает прямо на кухонном столе, пока никого нет дома, кроме него. Первые секунды волнами мурашек окатывает всё тело. Сердце бьется, как птица в клетке. Дыхание учащается, словно он только и делает, что бежит. А он и правда бежит. Вот только от своих кошмаров, от этих мучительных панических атак и тревоги. Чрезмерно потные руки вытирает об шорты. И сидит. Ему дышать трудно, тело в жар бросает, но встать не может. Пялится в одну точку несколько минут, затем полчаса, а после и час. Юнги находит его в этом состоянии спустя два добрых часа. В панике крутится возле него, тормошит, в чувства пытается привести. Смотрит в эти без того чёрные глаза, так еще и с расширенными зрачками. Куда деть себя — не знает. И плачет. Просто плачет, потому что страшно от понимания того, насколько далеко всё зашло. А Хосоку хорошо. Он мир теряет в этом ощущение. Ни на чем сконцентрироваться не может. В голове белый шум и ни единой тревожной мысли. Он словно нашёл покой, не умерев. Улыбается Юну, руки ватные свои тянет, чтобы прикоснуться. И касается. Нежную кожу на щеке гладит, прощение сквозь слёзы просит. Вот только до конца понять не может из-за наркотика — за что?! Само сердце говорит ему просить, на коленях умолять простить эту оплошность. Но он не спускается, всё так же сидит на стуле, оперевшись об спинку, и плачет. Слёзы льёт ручьями через улыбку. Чувства смешиваются, но в голове всё так же пусто. Юнги боится. Боится из-за того, что не справились с этим. Тоже слёзы горькие проливает. На корточках сидит, дрожащие руки сложив на худощавые бедра Чона и гладит, пытаясь успокоиться. Себя винит в том, что рядом не оказался, недостаточно внимания уделял, нуждающуюся поддержку не оказал. А Хосок мокрыми глазами на него смотрит. Сухими губами просит обнять его, согреть. Пусть на самом деле ему жарко, но тепло близкого для него человека — куда важнее и нужнее. Сухими губами вновь просит прощения в десятый раз. Умоляет не испытывать вину. Два часа. Ещё два часа Хосоку понадобилось, чтобы ощутить свой первый отходняк, кувалдой бьющий не только голову, но и абсолютно всё тело. Ощущение, словно его разделывают на все части, кости выкручивают и ломают на маленькие кусочки. А позже и сердце разрывается на ошмётки пониманием, что Юнги это застал. Часами ухаживал, солёную воду из-под глаз проливал от страха, так и уснул рядом на кровати от истощения. Чон не может двинуться, тело кажется абсолютно деревянным, из-за чего даже пошевелить кончиками пальцев сложно и требует немалых усилий. Вот только на это ему сейчас глубоко наплевать. Внутри всё обрывается в яму самоуничтожения, где достаточно нажать большую красную кнопку, как тут же дно раскроет свои устрашающие объятия бездны. Слёзы льются по щекам огромным потоком водопада, а после — больно бьются об подушку. Осознание тоже пребывает в конвульсиях, громко плачет вместе с совестью у края обрыва, куда шагать страшно. Всполохи глубокой тёмной ночью разрывают мертвую тишину в комнате, пока нормальные люди спят, видя десятый сон, но не он. У Юнги всегда был чуткий сон, из-за чего он мог проснуться даже от лая собаки на улице, а в особенности, когда Хосок вставал ночью в туалет или попить воды. Но в этот раз парень просыпается в страхе за любимого, чьи слёзы режут глотку, от чего дышать тяжело. Солёная жидкость в глазах появляется и у него, ведь Мин так сильно волновался за Чона, что от стресса тут же уснул, как только удалось уложить парня. Сейчас лучше не становится, воспоминания бьют фонтаном, от чего ужас возвращается. Реальность никуда не делась, она всё так же следует за ними, не давая покоя и сейчас. — Милый, всё хорошо, слышишь? Я рядом, — Юнги тут же подрывается к Хосоку, заключая в объятия, отчего Чону всё же удается совладать своим телом на простые действия: обвить талию партнёра и уткнуться в шею, при этом не переставая плакать. — Это всего лишь одна ошибка, ничего страшного. Мы справимся, Хоба, обязательно. Ты ведь веришь в меня? В нас? Я вот — да, — но в противовес своим словам сам лежит, обнимает любимого человека и плачет. В руках правильного, нужного, любящего человека тут же становится спокойнее, и слёзы понемногу перестают течь. Паника отходит на второй план, когда его нежно поглаживают по голове, медленно перебирая мягкие волосы цвета тёмного шоколада. Пусть и копна на голове стала значительно меньше от количества стресса за прошедшие месяца, но они не перестают быть такими же любимыми для Юнги. Он аккуратно целует в самый затылок, задерживая губы на волосках долгие десять секунд. Прижимает тело самого важного на данный момент человека и просто надеется, что вскоре это всё пройдет. Вот только страх не желает покидать черепную коробку. Парень понимает риски повтора этого бездумного действия, что жизнь может напрочь сломать. В первую очередь, конечно же, не его, а лежащего Хосока рядом. Тот уже полностью успокоился за время телесного контакта, лишь доносятся звуки шмыганья, без слов просящие принести салфетки. Вставать вовсе не хочется, но что только не сделаешь ради своей любви. Поэтому, пересилив всё своё нежелание, медленно отпускает Чона, а позже садится на широкую кровать, свесив довольно худые ноги. — Можно ещё воды, пожалуйста? Очень сильно сушит, — парень смотрит в самые глаза, и в них читается сплошной стыд и слова извинения, которые тут же высказывает: — Цветочек, прости, — и это звучит так искренне, что не простить — будет ошибкой, пусть переживания и некая обида остались. — Всё хорошо, слышишь? Все мы совершаем ошибки. Только молю — не повторяй этого, договорились? Я очень сильно переживал, когда увидел тебя в таком состоянии, — сам же давит улыбку, дабы Хосок не начал ещё больше испытывать вину. — Сейчас принесу, — не дожидаясь ещё больше слов извинения, обувает тапочки и в силу своих слов шаркает ими до самой кухни. Стакан едва ли не падает из рук от слабости, потому что поспать практически не удалось. Обстановка сейчас кажется такой чужой, особенно когда взгляд падает на стол, где ещё часами ранее лежала марихуана на пару с несколькими специальными гильзами. Начинает тошнить от стоящей картины перед глазами. Всё слишком далеко зашло и пора что-то делать с этим. Зайдя в комнату, он замечает оперевшегося на изголовье кровати в сидящем положении Хосока, что держит в руках телефон и, по всей видимости, с кем-то переписывается. Лезть в личное пространство не входит в его воспитание, поэтому он тактично молчит, лишь надеясь на искренность парня. А тот ведает ему абсолютно всё и, заприметив Юнги, без стеснения не против рассказать: — Только что написал Джину. Парню, который продал мне эту дрянь, что больше я у него это не возьму. Всё же оно мне не нужно, — тянет руку к протянутому стакану и выпивает залпом абсолютно всё. — Слушай, может ты сегодня останешься дома? Без тебя мне будет сложно. — Прости, но у меня рабочий день. Через два часа нужно быть уже на месте. — Чёрт, прости, из-за меня тебе не удалось нормально поспать. Эта мысль выгрызает абсолютно всё пространство, а после приглашает в гости к себе совесть, отвращение и ненависть к самому себе. Хосок перед употреблением даже не подумал о Юнги, который застал его. Парень ведь такой любящий и заботливый, что не смог бы пройти мимо; что-то сказать, дабы тот сам решал свои проблемы и в одиночку ложился спать. Нет! Юнги намного лучше его. Он, несмотря на свой и без того плотный график работы, бросился помогать, пытаясь в чувства привести. Огромное количество нервов потратил и не менее того же слёз, что так и лились ручьем до самого сна. Но и здесь Чону кажется, что тот не прекращал плакать, даже пребывая в объятиях сна, где он был неспокойным, тревожным, волнующим. Чувство собственного ничтожества затопляет. Тяжело не увидеть смену настроения на лице Хосока, поэтому Юнги без лишних слов заползает на кровать, медленно подбирается к парню и кладёт голову тому на живот, не забывая приобнять за талию. Медленные вздохи доходят до верха, от чего Чон, отложив телефон, принимается массировать голову Мину точно так же, как тот делал ему пять минут назад. Полная тишина окутывает спальню. Вот только она некомфортная, неспокойная, скорее — тревожная, и медленно душит своим захватом рук. Каждый думает о своём, но эти мысли похожи — они тёмной тучей нависли над ними. Долго пролежать вот так рядом с любимым человеком не получается, ведь работа никого не ждёт, а деньги им всё так же нужны. Юнги работает один за двоих, потому что моральное состояние Хосока не позволяет. И от понимания этого тошнит Чона. Он не хочет быть обузой для своего парня. Ему сложно, он это понимает, от чего и принимает решение всё же попробовать устроиться, пусть даже тем же официантом. Неважно кем, лишь бы дополнительные финансы были. Об этой идеи он Юнги не говорит, дабы заранее не беспокоить и не обнадеживать. Лучше будет рассказать, когда всё получится, если это действительно случится. Ничего не остаётся, кроме как питать ненависть к себе, сохранять в своём сознании, дабы случайно не выпустить этот смертельный яд наружу и не навредить самому близкому человеку, что рядом сейчас лежит. Нежно целует в щёку и покидает объятия. Стоит ему отстраниться всего на долю секунды, на маленький сантиметр, как мерзкий холод тут же пробирается Чону под самую кожу, откуда просто так не вытащить. Он впивается, как никому не нужный клещ, что кровь грязную пьёт без чувства мерзости. И это очень даже удивительно, ведь парень сейчас ей полностью провонял, пропитался. Несмотря на моральное уничтожение, ради Юнги он должен прямо сейчас встать с пропахшей от слёз и некой тоской кровати. Впервые за эту неделю сходить в душ, дабы смыть не только физическую вонь. Её хочется выветрить изнутри, потому что уже глаза выедает далеко не снаружи. Струи воды встречают его своими горячими объятиями, пытаясь заменить до дрожащих костей нужное тепло. Вот только не помогает — источник любви ушёл на работу. Хосоку всегда его не хватает. Он как ненасытное животное, которому нужно с каждым разом всё больше и больше. Слёзы уже порядка часа назад сошли на нет, щеки не пылают огнём из-за соленой воды из глаз. На них кожу неприятно стягивает. Сейчас на вид Чон чистый, белее самого светлого оттенка бумаги. Но это сплошной обман. Единственное, почему он видит сходство с листом — это ощущение. Молодой человек чувствует себя пустышкой. Разбитой и никому не нужной. Вот только Юнги каждый раз пытается доказать обратное. Каждый день всё так же нежно обнимает за шею, а иногда поперёк талии, да так, чтобы позвонки хрустели. Целует перед уходом на работу и после возвращения. Не упрекает в бездельничестве. Даже не заикается об этом во время редких ссор. Потому что прекрасно понимает — не по своей воли с парнем всё это творится в душе, где уже несколько месяцев засел тот проклятый день. Безбожно забывая платить аренду и напрочь выбивая силы при каждом воспоминании. Становится тошно от себя, и Хосок уже готов блевать желчью, дабы избавиться от этого противного чувства внутри. Все вокруг твердят, что он сильный, раз всё ещё жив, а не наложил на себя руки. И лишь Юнги знает правду, которая ему душу царапает острыми коготками, а после сыпет песок в виде слёз любимого человека. Юнги помнит тот злополучный и ненавистный вечер, что в подкорке воспоминаний отпечатками картинок встречает его болью, а так же всё ещё пахнет алкоголем с примесью различных таблеток, покоившихся на краю ванной, в которой лежал полумертвый Хосок. И если бы не тот проклятый отмененный поезд, из-за которого парень опоздал, — с Чоном ничего бы не случилось. Но Мин как чувствовал — образовавшаяся между ними связь кричала об опасности. И домой он не шёл. Он бежал сломя голову, сбивая прохожих и абсолютно всё на своём пути. И к большому сожалению — был прав. Но всё обошлось несколькими днями в больнице. После этого случая попыток больше не было. Но кто знал, что самоубийств больше не будет, но взамен этому придёт самоуничтожение в виде травы. Хосок всеми силами постарается больше не совершать эту чудовищную ошибку по отношению к Юнги. Парень ни за какие грехи, если они и были, такого не заслужил. И вот какие могут быть грехи у Юна, если тот всегда оказывается рядом в самые сложные периоды? Всегда поддерживает, оказывает помощь. Не отказывает в утреннем поцелуе после пробуждения. Не давит по поводу отсутствия секса по вечерам, пусть раньше он и был практически каждый день. Сейчас же не чаще одного раза в неделю и за это становится стыдно. Несмотря на любовь, Юнги всё ещё остаётся обычным человеком со своими плотскими утехами. Он нуждается в ответной любви. Хосок пытается её дать, но её совсем мало. В нём осталось немного чего-то человеческого. И то, всё, что есть — это от любящего молодого человека, который прямо сейчас едет на работу в душном метро, дабы принести в их семью деньги. Хосоку становится из-за этого очень совестно. Поэтому в эту же минуту он надевает черную обычную футболку без принта, которую словно специально для этого дня хранил, в тон верха натягивает джинсы. Недолго думая, чтобы не терять лишнего времени, решает просто причесать волосы, а не возиться с укладкой. Кеды, на удивление, всё ещё чистые. Хотя чему здесь удивляться, если Хосок уже который день не выходит из дома. И вот, наконец-то парень нашёл в себе силы, дабы показать себя бледного этому ужасному миру, что уничтожает человечество просто своим существованием. Но может всё дело в людях? Это они совершают омерзительные поступки, плюя на последствия и чувства других. И, к сожалению, Хосок является одним из них, что портит жизнь Юнги лишь своим нахождением на этой планете. И сколько бы раз его не пытались переубедить — изменить свои мысли он не может, ведь собственными глазами видит последствия. Юн каждый день устает. На его лице образовались мешки под глазами. Тело изрядно исхудало, так же как и у самого Хосока. Давно нет привычного и нужного огонька в глазах. И все свои последние силы он всегда отдаёт любимому. Слезы тут же наворачиваются от понимания. Он обуза. Был, есть и будет, если ничего не изменит. Если не приложит своих сил к их будущему, а ведь оно у них обязательно должно быть. Хосок не хочет даже думать иначе. Вот только внутренности вновь рвёт на мелкие ошметки, от чего рука хватается за стенку, а после вместе со всем телом сползает по стенке в коридоре. Паника вновь накрывает тяжелым колючим пледом, который до зуда хочется снять себя, потому что он раздражает, душит, давит. Мучительно долго иголками пропитывает каждый сантиметр, заставляя чесаться. Дышать абсолютно нечем, и лишь только слёзы говорят о том, что он ещё жив. Медленно и верно убивает все в своей жизни. Ведь если бы он всё же поехал тогда с родителями на день рождения к тёте, то точно по пути заехали в закусочную, ибо это их традиция. И никакая бы машина не сумела даже прикоснуться к ним. Но Хосок выбрал тогда остаться дома, решив лишний час поспать. И это привело к смерти. А сейчас страдает Юнги. Паника прекращается так же быстро, как и началась. В голове теперь образовывается вакуум, где ближайшее время нет места для чего-то ужасного. Но это вовсе не значит, что оно навсегда исчезло. И как бы Хосоку хотелось, чтобы так оно и было. До скрежета зубов хочется вернуть старые времена, в которых нет убивающей день за днём потери, выжигающей сердце боли, душащей паники и что не менее важно — не дающая жить тревога. Всё это время она преследует его, как собственная тень. Идёт нога в ногу за ним. Ни на шаг не отстаёт, а иногда даже набрасывается на хрупкую спину, прося понести. И он эту тяжесть несёт, боясь отказать ей. Взгляд блуждает по знакомым бежевым стенам, что имеют неоднозначные геометрические узоры, дабы окончательно прийти в норму. Парень и не думал включать свет в узком коридоре, надеялся, что сможет быстро обуться и выйти как ни в чём не бывало. Но у его ухудшенного состояния были совсем иные планы. И вот сейчас он жалеет, что не подумал об этом. Потому что из сумрачного пространства хочется побыстрее выбраться. Глотнуть не тоскливого воздуха вперемешку с замешательством, а нового. Необязательно чистого, но того, что хоть немного вселит в голову уверенность. И в поиске этого тепла Хосок всё же встаёт на своих слабых ногах, медленно перебирая руками сначала по деревянному комоду практически у двери, а после и самой двери. Немощно хватается на ручку, все ещё пытаясь глубоко дышать, а затем резко дёргает ручку вниз и распахивает груду металла настежь. Воздух бьющим потоком льётся в самые лёгкие, заставляя голову слегка кружиться. Осталось сделать самое важное — шаг вперед. И он его делает боясь. Ноги наливаются свинцом, как при судорогах. Движение дается с невыносимым трудом, но Хосок пересиливает это. Он переступает не только через порог, а через себя — свои переживания, волнения, панику. Парень словно только сейчас отпускает себя. Первые шаги широкие, открытые, полны какой-то надежды и решительности. Но последующие становятся всё меньше и меньше — невыносимо медленными, кричащими о беспомощности. И пока это полностью не превратилось в желание вернуться в темную квартиру, напоминающую тревожный кокон. Хосок вновь ускоряет шаг, бежит по лестничным пролётам и вылетает на улицу.

***

Хосока не было дома всего несколько часов, а он уже чувствует себя измотанным и истощенным. Как он будет работать по двенадцать часов — непонятно. Важные поступки всегда беспощадно забирают донельзя много сил. Как физических, так и моральных. По этой причине Хосок чувствует себя истощенным. Все свои энергичные сбережения, накопленные месяцами, он потратил на собеседование. Ради которого пришлось бороться с внутренними демонами, что прожженными голосами шепчут убивающее реалити, после которого он чувствует себя разрушением — не только в своей жизни, что уничтожает абсолютно всё на своём пути. Всё светлое, к чему лишь слегка прикоснется или просто взглянет — становится мрачным. Серые стены с каждым днём начинают давить всё больше и чаще. Погружают в неизвестную бездну, затягивая на самое дно самоуничтожения. Этому чувству нет ни малейшего желания поддаваться, но и бороться в сей момент так же нет никакой способности. Нет даже мизерных сил, дабы приготовить себе обед. Хосок просто плетется черепашьим шагом с мыслями о сне в надежде, что когда проснется, его будет ждать солнечный для него Юнги, который, несмотря на угнетенное состояние своего парня, всё ещё остается рядом.

***

Сумерки укрывают город холодным пледом, заставляя кутаться в одеяло плотнее, прижав к себе ноги. Брошенные тени последнего луча солнца отображают стоящую на подоконнике небольшую вазу. В ней давно уже нет каких-либо цветов, но парни вечно забывают её убрать на кухню к остальной посуде, пылиться дальше. Хосок медленно раскрывает веки, привыкая к подступающей темноте, что наступает слишком быстро. Равнодушный взгляд скользит по пустой половине кровати, обозначающую отсутствие партнёра. Юнги ещё не пришёл, видимо, где-то задержался, из-за чего всё вокруг кажется таким чужим. Онемевшее тело отказывается сотрудничать с мозгов, даже кончиками пальцев не может пошевелить. Могут шевелиться лишь грудная клетка при каждом медленном вдохе и глазные яблоки, что тут же поворачиваются влево, зацикливаясь на пустой вазе пурпурного цвета. Если парню память не изменяет. Хотя та в последнее время очень часто стала его подводить, забывая даже очень важные события, по причине которой приходится многое записывать в заметки телефона — этот сосуд принёс Юнги год назад, сказав лишь о том, что это подарок от сотрудников. Тогда вопросов никак не было, но сейчас они крутятся в голове как детская карусель. Кто такое дарит? И по какому поводу? Но долго размышлять не получается. Головная боль даёт о себе знать всё больше и больше с каждой минутой. Приходится мысленно бороться с телом, чтобы оно стало подвластным. Сначала удаётся зашевелить рукой, и Хосок тут же медленно её подымает над собой, разминая худощавую конечность. В последнее время нет аппетита, в следствии чего теряется масса, оставляя лишь кожу да кости. Пустой взгляд медленно проходится по узловатым длинным пальцам, рука словно сама по себе начинает крутиться, показывая теперь ладони, где располагаются некие линии жизни. Молодой человек никогда не верил в какие-либо гадания, да и судьбу тоже. Он продолжает осматривать себя по кусочкам, замечая истощенный организм. В голове заседает лишь одна мысль — как Юнги его всё ещё любит? Можно ли вообще оставаться с человеком, когда он морально умирает, превращаясь в мешок с костями без бывалой красоты и ярких эмоций? Но ответ приходит сразу же, как только стоило поставить себя на его место. Он ведь будет любить своего парня несмотря ни на что. Пожалуй, только любовь и осталась в Хосоке, как бы печально это не звучало. Слух улавливает звук щелчка входной двери. И тело как по щелчку пальцев оживает, словно и не было никакого онемения. Ноги сами опускаются с кровати, босиком медленно шагают в коридор, где уже видно спину любимого человека. На душе становится значительно теплее. И никакой мрак не сможет сейчас им помешать, когда такой нежный Юнги поворачивается к нему. Идёт быстро, едва ли не срываясь на бег, а после заключает в крепкие объятия. — Я дома, звёздочка, — шепчет мягко, щекоча правое ухо. Не хочется говорить никаких слов, лишь действия могут сказать абсолютно всё, поэтому Хосок немедля обнимает в ответ, легко вздыхая. Спокойно. — Ты ещё не ужинал? — спрашивает ласково, руками проходясь вдоль спины. — Нет. Я только проснулся, — подает хриплым голосом Хосок, зарываясь носом куда-то в район шеи, прижимая любимое тело к себе, дабы не отпускать. — Ты всё это время спал? — в вопросе слышится неподдельное удивление, а после чувствуется пробежавшийся холод между ними, когда Юнги слегка отстраняется, чтобы посмотреть в карие глаза. — Нет, — шёпот уже неуместный, но для полноценного голоса нужны силы, которых сейчас всё еще мало. — Есть новость, но давай сразу её за ужином, — Хосок берёт за руку парня и ведёт на кухню. Юнги больше слов не нужно, он садится на угловатый старый диван, принимаясь разминать шею от усталости. Глаза медленно закрываются, как только слуха касается звучание тарелок. Ни у одного из них нет больших ресурсов на утонченный ужин, поэтому оба соглашаются обойтись обычной куриной лапшой. Рука медленно поворачивается по часовой стрелке, держа в пальцах металлические палочки. Умиротворённое журчание чайника и закипевшей воды добавляют монотонность спокойной обстановке. Никто не спешит подать голос, наслаждаясь ощущением не такого частого покоя, как бы хотелось. Парни уже и не помнят, когда в последний раз не было тревожно, не было переживаний, что в любой момент у Хосока может начаться паника. Каждый новый день был испытанием для двоих. Но сейчас пока что всё хорошо, поэтому, пожалуй, можно выдохнуть. И этот вздох не кажется устрашающим или неуместным. Лапша быстро готовится, чему парни, безусловно, рады. Пока Хосок распределяет порции, не забыв положить Юнги побольше, так как у самого аппетита практически нет. Мин идёт к только что выключившемуся чайнику, достаёт с верхней полки две парные чашки с рисунком двух влюбленных пингвинов. Его подарок на Новый год. Тянется по правую руку к растворимому кофе, сыплет каждому по горстке порошка, добавляя себе ещё и сахар, ведь Хосок пьёт без него. В считанные минуты еда и напитки стоят на столе, а после и парни садятся. Время тянется слишком медленно за приёмом пищи, поэтому Юнги не выдерживает первым. — Ты говорил, что есть какая-то новость, — осторожно приподнимает голову, а затем смотри в самые глаза с надеждой, что сказанное с уст Хосока не заставит его переживать ещё больше. — Да, — руки сами опускают на стол палочки, а затем сцепляются в замок на коленях. — Я устроился на работу. Официантом. Первые две недели пробные, поэтому платить будут как за полставки, — слегка прочистив горло, проговаривает тихо. — Хоба, ты уверен? Если ты переживаешь, что я не справляюсь, то не стоит, — Юнги меньше всего хочет сейчас врать о том, что ему действительно трудно работать одному, но он понимает состояние парня и все риски. — Может, не стоит? — Юнги, я не хочу быть обузой для тебя, понимаешь? Я ведь вижу, что тебе сложно одному работать. Тебя глаза выдают с потрохами. Я не могу вечность сидеть у тебя на шее. Мне из-за этого становится противно от самого себя. Я ведь как обуза, — глаза мечутся по тарелке, пытаясь зацепиться хоть за что-то, лишь бы не смотреть перед собой, в родные очи, где собственные слова найдут подтверждение. — Звёздочка, я ведь за тебя переживаю. Вдруг ты не справишься. Это не так легко, как может показаться. Тем более официантом. Они же пашут как пчёлы за гроши. Тебе оно надо? — рука тянется под стол, дабы накрыть ладони партнера, показывая жест беспокойства. — Я не маленький мальчик и не немощный. Тоже должен хоть что-то вкладывать в нашу семью. Разве ты не понимаешь?! — неосознанно крик вырывается наружу, больно разрезая тишину и не только. Лишь спустя пару секунд от сказанного приходит осознание. Он накричал. На Юнги накричал. На человека, что жизнь свою гробит, лишь бы оба могли выжить в этом мире, где правят только деньги. Он не имеет никакого права так поступать. И вновь в голове черти пляшут, криво улыбаясь, показывая острые клыки, что тут же в сердце впиваются. Он и вправду обуза. Глаза расширяются до огромных размеров. Слёзы без разрешения выбегают наружу, катясь по впалым холодным щекам, обжигая их. Рот непроизвольно раскрывается, пытаясь выхватить несчастный воздух. Вздохи прерывистые, из-за чего не удается вдохнуть полной грудью. Паника. Он задыхается. — Хоба, всё хорошо, — Юнги долго ждать не нужно, он молниеносно придвигается к Хосоку, заключая в объятья. Нежно поглаживает спину, не забывая перебирать темные пряди волос. Шепчет тихо, ласково, пытаясь унять дрожь и в себе. Знает, что поддаваться панике нельзя. Нужно спокойствие. — Тише, моя звёздочка, всё хорошо. Ты меня слышишь? — Юнги, прости. Я не должен был кричать, — голос неподвластный. Скрипит, как старые качели, что забыли смазать. — Ничего страшного, всё хорошо. Я не обижаюсь. Главное, дыши, — успокаивающие движения ни в коем случае не прекращает. Нежно целует в самый центр макушки, давая понять, что и вправду обиду не таит. Он всё понимает, ведь Юнги такой замечательный парень. — Прости, прости, прости… — шёпот звучит как самая искренняя мантра в перерывах между всполохами. Она острым лезвием ножа режет по самому сердцу. Мин пытается не заплакать, Хосоку нельзя видеть его слезы, ведь может стать только хуже. — Всё хорошо, Хоба, — слегка отстраняется, чтобы заглянуть в заплаканные и тревожные глаза. — Давай доедим и пойдём спать? — нежно вытирает больными пальцами слезы на щеках, не забывая при этом улыбаться. Больше слов не последовало. Образовалась тишина, разрывающаяся лишь звуками постукивания палочек об тарелки и редкими шмыганьями носа. Но на это никто не обращает внимания, тихо дожевывая скудный ужин. Грязную посуду решают оставить на завтра, ссылаясь на физическую и моральную истощенность. И вновь — оба не против. Нагружать себя еще и мытьём ни один из них не имеет желания, как и сил. Всё в той же тишине быстро, насколько позволяет усталость, переодеваются, по очереди идут в ванную, где быстро принимают душ. Желание оказаться в постели намного сильнее, нежели стоять под теплой струёй воды долгое время. И уже лёжа, когда ночь накрывает город лунным светом, откидывая различные тени на стены, парни поворачиваются друг к другу, едва ли не соприкасаясь носами. Руки нежно покоятся на талиях, слегка поглаживая. Глаза, налитые свинцом, сами по себе начинают закрываться, всё медленнее и реже моргая. И перед тем, как упасть в дрёму, Юнги всего на несколько сантиметров придвигается ближе и целует Хосока в лоб. — Спи, звёздочка. Спокойной ночи! — ответных слов не последует. Вымотанный сегодняшним днём Хосок заснул сразу же, как только почувствовал прикосновения родных губ.

***

Первый рабочий день проходит в сплошной суматохе. Несчастная чашка случайно выскальзывает из трясущихся рук и маленькая хрупкая посудина тут же разбивается об край стола, вследствие чего напиток разливается на белую скатерть и немного на гостя. Все мы знаем, в особенности Хосок — пустые извинения никому не нужны. Понимание своей неуклюжести бьёт больно. Мысли, как в большом пространстве, звучат эхом, отбиваясь о стены, что служат черепной коробкой. Они как мячики в пинг-понге, отскакивают сначала по очереди, а после какой-то чёрт кидает их разом, и уловить хотя бы один становится трудно. Глаза закрываются медленно, не в силах выдержать натиск. Голос пытается звучать ровно, но нервные нотки предательски проскакивают во время извинительной речи. Меньше всего сейчас хочется слышать крики, неважно чьи. Любой из них удвоит и без того больную голову, готовую разломиться на две равные части, что так мастерски сейчас держится тонкой нитью. В разы ухудшенная память даёт о себе знать, когда Хосок путает заказы, принеся вместо обещанного супа — пиццу, который заказал совсем другой столик. Главный официант тут же начинает причитать за невнимательность, и парень обещает, что исправится. Вот только сам не уверен — сможет ли? Курить хочется неимоверно сильно, несмотря на то, что он больше года назад бросил это дело. Когда время подходит с перерыва, он всё же не выдерживает и идёт в магазин за пачкой Marlboro Gold. Такие давно забытые, но родные. Первая затяжка волной мурашек окатывает всё тело. Легкий ветер усиливает эффект, заставляя немного съёжиться. Никотин в легких циркулирует как свежий поток воздуха. И в этот момент словно дышать становится легче. Голова слегка кружится, а сигарета стремительно тлеет. Но за это ни капли не грустно. Главное, что на краткое время кажется и вправду лучше. Двенадцать часов работы и взаправду даются очень сложно. Хосок это понимал, когда шёл устраиваться, вот только не думал, что настолько. Ближе к десятому часу ноги настолько сильно гудят, едва ли держат всё остальное тело. Руки чувствуются как вата, не в состоянии держать блюда, но приходится приложить все усилия, дабы тарелка не упала, рассыпаясь на большие и мелкие осколки. Парень сейчас ощущает себя именно ими. Вот только никто его не выбросит как мусор, поэтому приходится каким-то способом склеивать себя. Сложно. Ещё два часа ада прошли как вечность, где, казалось бы, нет спасения. Но, к счастью, смена закончилась. Убрав весь зал, а так же кухню вместе с напарником, Хосок выходит из здания, еле передвигая ногами, держа в руках мусорные пакеты, которые, благо, не нужно далеко выкидывать, стоит лишь завернуть за угол кафе. Голова тяжелая, а мерзкая погода кувалдой бьёт по всему телу. Осталось самую малость — доехать до дома. Какие-то жалкие полчаса потратить на дорогу и тут же лечь спать. В квартире его должен уже ждать Юнги, который вряд ли спит, переживая за Хосока. И он не имеет права заставлять ожидать его ещё дольше, поэтому в сию минуту отправляется на станцию метро, предварительно попрощавшись с коллегой. Забитое метро заставляет прижаться к окружающим и ощущать полный дискомфорт, ещё и потом здесь разит на весь вагон. Уставшие люди, пустые взгляды у рядом стоящих заставляют понять одну вещь: именно так и выглядит его жизнь. Серая, темнее мокрого бетона, тусклая, как эти лампочки в транспорте. И лишь благодаря Юнги они всё ещё горят, Хосок всё ещё живёт. И от мыслей о любимом человеке губы сами по себе тянутся в улыбке. Лишь только он может её вызвать в такие мрачные моменты, когда и жить особо не хочется. Ключ в скважине поворачивается тяжело, отчего раздается по всей квартире резкий и громкий щелчок. Хосок боится того, что она окажется пустой, где его будет ждать только серая будничная слизь, что сразу же заберёт в свой кокон. Но здесь не пусто и пахнет домом, уютом, комфортом. По всему пространству гуляет запах только что приготовленного ужина. Вот только во всех комнатах, где открыты двери, света не видать, но парню плевать на многочасовой голод и темноту. Он хочет к Юнги, окунуться в объятья и, возможно, даже заплакать. Работать и правду тяжело. — Солнце моё, я дома, — наспех разувает кеды, оставляя те прямо у порога. Снимает ветровку и едва ли не бежит на кухню, предварительно повесив ткань на вешалку. Вот только внутри никого нет, когда парень открывает двери. И свет тоже не включен. Но ведь его нюх не может обманывать, запах еды он чует, и очень ярко. Сердце бешено бьется в груди, намереваясь выскочить. Больше всего сейчас не хочется оставаться одному здесь, где должен ждать Юнги. Ему до тошноты одиноко и страшно, что эта тьма его сейчас поглотит, не оставив даже кости. Худые руки начинает знатно потряхивать, а непрошеные горячие слезы — течь по холодным щекам, создавая контраст температуры. Но даже это не помогает опомниться. И обессиленное тело падает на бетонный пол, сгибаясь пополам, разрывая тишину ударом колен и громкими всполохами. Плачущие крики раздирают глотку, как при сильном сухом кашле. Грудную клетку разрывает невозможность глубоко дышать и приходится обходиться только мелкими вздохами, что сложно делать во время плача. Колени начинают болеть от резкого удара, но плевать — душа болит сильнее. Хосок не должен сейчас оставаться один. Ему нужно его солнце, что может согреть в холодный вечер. Но его нет. И это ощущается так жестоко и тоскливо. Больно. В коридоре дверь тихо захлопывается, а после звучит громкий стук пакета об пол. Юнги слышит плачь, и ему не нужно догадываться чей это, ведь прекрасно знает. Даже не разувшись, бежит на кухню, так же падает на пол, перед этим быстро клацнув по выключателю. Хосоку нельзя быть в темноте одному. Обнимает за плечи нежно, ласково, дабы не спугнуть. — Звёздочка, я здесь, — сам пытается сдерживать никому не нужные слёзы. Внутри всё переворачивается от этой картины перед ним, от звука слёз и криков. — Ты где был? — вопрос звучит как скулёж, одновременно с этим с просьбой о помощи. Сам же руки тянет перед собой, крепко обхватывая Юнги за талию, боясь отпустить. — Прости! Я просто выносил мусор и решил зайти в магазин по-быстрому. Что случилось? Ты не поранился? — голос взволнованный, а движения выглядят слишком резкими, когда он отстраняет от себя Хосока и пытается того осмотреть. Но явных внешних повреждений не замечает, поэтому вновь заключает того в объятия, принимается гладить по спине, не забывая другую руку запустить в волосы. Его звёздочка так быстрее успокаивается. — Я пришёл домой и надеялся увидеть тебя, но здесь было темно и пусто. Я так боялся остаться один в этом мраке. Мне и правда страшно. А ещё я очень устал и надеялся просто обнять тебя, — слёзы прекращаются от ласковых прикосновений, поэтому всё это он говорит уже более спокойно, и только насморк мешает сделать речь абсолютно чистой. — Ох, Хоба, ты меня очень напугал, — выдох звучит облегченным, но довольно-таки громким, и Хосок его улавливает, стыдливо прячет лицо куда-то в район шеи поглубже. Юнги в этом время лишь нежно целует его в макушку. — Вставай, нужно покушать. Уверен, ты сегодня очень устал, тебе нужны силы, — в подтверждение своих слов первым поднимается с пола, подмечая, что ноги ужасно болят. Поэтому он вновь присаживается на корточки, дабы поцеловать колени парня, когда тот встал, ведь знает, что тот на них упал и теперь они тоже отдают стреляющей болью. Чон не знает, что сказать, лишь благодарно обнимает за талию, когда Юнги возвращается в исходное положение и покрывает шею маленькими поцелуями, параллельно извиняясь за эту сцену. Он знает, что не должен себя так вести. Он взрослый парень и должен контролировать себя, ибо каждая такая выходка изнемогает Юна. Никаких слов после не последовало. Только звуки посуды и всё того же родного чайника. Есть становится немного трудно из-за заложенного носа, но Хосок пытается это игнорировать. Вот только парень напротив не намерен терпеть такое, поэтому встаёт из-за стола и направляется в комнату к шкафу, где на верхней полке находится аптечка. Берёт капли для носа и возвращается на кухню. Без лишних слов протягивает лекарство и садится обратно. — Спасибо, — казалось бы, такое простое слово, но на деле очень важное. И оно было произнесено уже столько раз, что чувство обесценивания не покидает голову. Хосок знает — для Юнги это не пустые «семь букв», они каждый раз имеют смысл. Вот только самого себя переубедить сложно. — Кушай, — сам вновь берёт ложку и начинает есть собственный суп, удовлетворенно мыча от удовольствия. Когда тарелка становится на половину пустой, Юнги решает спросить о работе. И Хосок трёт виски, демонстрируя усталость, что и без этого жеста отображается на его лице, где видны полопавшиеся капилляры, от чего глаза выглядят слегка красными. Лицо немного побледнело, и синяки, что были до этого, кажутся ещё более темными. Всё тело движется очень медленно, и пару раз даже ложка выпадает из рук. Но, несмотря на это, парень всё же решает рассказать, дабы выплеснуть эту тяжесть наружу. Он знает — Юнги услышит, поможет и обнимет. Хосок говорит о несчастном кофе и разбитой чашке; о грязной скатерти, которую пришлось менять, и у него это получилось не сразу, потому что, оказывается, там нужна особенная техника; о тарелке, которая случайно упала, но благо, та была пустая и это произошло уже на кухне; о некоторых злых коллегах, ругающихся на него за криворукость. О, так же были и хорошие ребята, решившие поддержать в новом опыте; о приятных клиентах, ведь они не кричали из-за оплошности; об одном солнечном поваре, что застал его в подсобке, когда слёзы было сдерживать труднее всего. Это Хосок говорит монотонно, устало, лишь изредка тянет уголки губ, а после вновь возвращает те на место. Юнги его не перебивает, только перестаёт есть и смотрит на возлюбленного, сложив руки в замок и оперевшись на них. — Почему ты не ешь? Я настолько жалко выгляжу? — пытается всё превратить в шутку, вот только очень плохо получается. Он готов в сию минуту заплакать от никчемности. — Просто хочу тебя обнять. Иди сюда, — раскрывает руки максимально широко, на сколько позволяет пространство, и не забывает улыбаться. Знает — Хосоку это нужно. Объятия всегда согревают не только тело, но и душу. И сейчас это очень ярко, тепло ощущается. В особенности, когда руки нежно гладят спину, прижимая к себе. Оба понимают, что жить сейчас очень тяжело, поэтому такими жестами они держат друг друга на плаву, не давая серости будничных дней забрать жизнь одного из них. Никто не выдержит ещё одну потерю. Хосок уверен — только благодаря Юнги он всё ещё может дышать, обнимать, чувствовать хоть что-то светлое и мягкое, а не только пустоту. И даже приглушенный свет на кухне не дает мрачности поглотить парней. На улицу опустилась ночь. Луна светит очень ярко, пропуская своё сияние в помещение, отражая тень двоих. Хосок дома в надёжных руках. Уютно. Образовывается приятная тишина, которая наконец-то не давит, не пытается удушить одиночеством, и становится вправду легче. Еда остается на столе остывать, а два влюбленных сердца, пусть и истерзаны, стучат в унисон, отдавая спокойствием. Оба понимают, что больше никто не хочет есть, поэтому приходится разорвать объятия и направиться в комнату. Единогласно решают оставить всё как есть, ведь сил убирать ни у одного из них нет. Неизвестно, когда и кто дойдёт до мытья, но сейчас абсолютно плевать. Принять душ и лечь спать хочется намного больше, нежели стоять и мыть посуду. Уже в спальне Юнги говорит о том, чтобы Хосок шёл первым, а он пойдёт разуваться, ведь так и забыл это сделать, когда пришёл в квартиру и услышал плачь. Чону вновь становится не по себе от этого понимания. Юн всегда сломя голову несётся к нему, забывая обо всём на свете. А что сделал он? И в голове образовывается дыра, ведь ничего он не делает, только приносит неудобства и забирает последние силы. И от этого плохо. От этого противно и тошно. Ненавистно. Душ принимает наспех, чтобы Юнги не пришлось долго ждать, тратя и на это силы. А когда выходит и направляется в комнату, замечает, что главный свет не горит, только небольшой светильник освещает пространство. На кровати лежит под одеялом уже переодетый парень. Так и не найдя ресурсы на принятие душа и в ожидании уснул. Хосок подходит очень тихо, не желая разбудить, аккуратно приподнимает край одеяла на своей половине и медленно ложится, не забыв выключить источник света. И перед самым сном легонько целует любимого в лоб. — Спокойной ночи, моё солнце.